Где больше не летают ласточки

Будь мир хоть чуточку добрее, эта история, возможно, началась бы иначе… Представь беззаботное утро, когда солнце пробивается сквозь старые хлопковые занавески так настойчиво и ласково, будто хочет обнять каждого, кто ещё сонливо кутается в одеяло, пытаясь сохранить остаток сна. По длинному коридору, пахнущему отнюдь не медицинскими запахами, медленно катится тележка с незамысловатым завтраком и утренней дозой лекарств, и в жестяной посуде что-то весело булькает и позвякивает, напоминая о столовой, где еда кажется вкуснее только потому, что её едят все вместе. В соседней палате кто-то по-южному протяжно смеётся, вспоминая старую шутку про католического священника и бродячего кота, а мой сосед по койке, не поднимая головы с подушки, лениво машет рукой в сторону двери — не то отгоняет невидимую муху, не то просто так избавляется от жары, и в этом движении я вижу не раздражение, а какую-то особую любовь к привычным утренним мелочам, без которых день будто не начинается. Дежурная медсестра, стройная женщина в накрахмаленном белом чепце, усталая, но по-своему очаровательная, заходит с привычным «Добрым утром», раздаёт таблетки с той же заботливой неторопливостью, с какой бабушка раскладывает по карманам внукам конфеты. А за окном, за чёрной кованой оградой, где трава всё ещё блестит после утренней росы, я вижу, как один из наших крошит в ладонь остатки кукурузного хлеба и кормит наглых сизых голубей, а другой, устроившись на скамейке под старым дубом, слушает их воркование так серьёзно, словно это не птичья болтовня, а настоящая философская беседа. К вечеру в общем зале, куда мягко льётся жёлтый свет керосиновой лампы, снова разгорается спор — кто был прав: Ницше со своей горькой правдой или Сократ, и спор этот бесконечно важен здесь, где время измеряется не календарём, а сменами дежурных и количеством таблеток – круглых или продолговатых, в пластиковом стаканчике. И в подтверждение этому, в коридоре можно найти старенький настенный календарь, на котором застрял май, хотя сейчас уже сентябрь, и это почему-то кажется невероятно точной метафорой: дни идут, а здесь всё протекает иначе. Луис с вечно мятой жилеткой предлагает сыграть в домино «на желание» — и, разумеется, желанием оказывается ещё одна партия, потому что других здесь почти и не бывает. И пока в замке лениво поворачивается ключ, во мне начинают шевелиться воспоминания, тёплые и уютные, как старый плед. Помню грозу, когда вода залила крыльцо, и мы сидели у окна, наблюдая, как по улице проплывает перевёрнутая бочка. Ричард сказал, что это знак от Бога — «время уходить в плавание», и мы смеялись, хотя знали, что отсюда в плавание не уйдёшь. Помню августовский день, когда в палату залетела большая зелёная саранча, и мы, пятеро взрослых людей, носились за ней, смеясь, пока мисс Дункан не поймала её и не выпустила в окно. А ещё — прогулку, которую устроил нам доктор в белоснежном халате: вывел во двор с магнолиями и позволил сорвать по цветку. Я спрятала свой под подушку и хранила почти неделю, пока он не рассыпался, оставив лёгкий, еле уловимый аромат. И вот я стою у двери, держу в руках аккуратно сложенные вещи, а за спиной остаются стены, которые, как ни странно, были мне милее, чем некоторые люди «на воле». Но всё это — только история, которую я могла бы рассказать, если бы мир оказался чуточку добрее; жестокая же реальность, лишённая снисхождения, вырвала отсюда и нежный аромат магнолий, и беззаботный смех, и тихое тепло утреннего света, заменив их холодом, который осел в больничных стенах, и пустотой, что гулко откликается на каждый шаг.

***

Доктор вошёл в палату, стараясь не потревожить меня и покой, что всегда окутывал моё утро; шаги его были едва слышны, а в руках он нёс потёртую тетрадь с закладкой, где между размытыми датами и неровными абзацами прятались мои признания — иногда сбивчивые, иногда пугающие, и зачастую написанные дрожащей рукой. — Вот, — произнёс он, осторожно передавая мне тетрадь и стараясь, чтобы голос звучал так же ровно и спокойно, как и обычно, — я прочёл всё, что вы мне доверили. Я подняла взгляд и встретила его глаза; в них читалась сдержанная забота, но за ней — неотступная тревога, которую он, возможно, пытался подавить и спрятать под врачебной отстранённостью. — И что вы скажете, доктор? — я спросила его, будто мы обсуждали не болезнь, а погоду за окном. Он едва улыбнулся, выражая некое сочувствие, ведь врач по-просту не мог не обнаружить, как мои записи, от первых страниц, где ещё теплилось ясное течение мыслей, до последних, уже спутанных и лихорадочных, теряли прежнюю структуру, превращаясь в нечто бесформенное и нелогичное. — Скажу, что вы были предельно честны, — ответил он, — и что ваша честность теперь — наш главный союзник, и она же и подсказала мне, что мы должны быть внимательнее к переменам, которые проходят в вашем состоянии. Доктор говорил, а я, сидя на кровати, слушала и почти физически ощущала, как его слова вплетаются в утреннюю тишину палаты, оседая в пространстве. — Меня несколько беспокоят ваши сны, мисс, — произнёс он после короткой паузы, и голос его стал чуть ниже, интимнее. — В них слишком много… повторяющихся образов. Я не ответила сразу, лишь глубоко вздохнула, и воздух, наполняющий мои лёгкие, вдруг показался мне нестерпимо тяжёлым, как влажный густой туман. — Может, это вовсе не сны, доктор, — поделилась я, глядя в окно, где редкие капли дождя медленно стекали по стеклу, как если бы кто-то отсчитывал секунды. Он наклонился чуть ближе. — Вы хотите сказать… воспоминания? — Отчасти, — ответила я, не отрывая взгляда от мутного отражения своего лица на стекле. — Я не могу дать точное определение этому. Скорее… предчувствия. Доктор замер, а его пальцы незаметно переплелись в замок, словно он пытался сдержать вопрос, который был готов сорваться с его губ. — Это может показаться странным, — продолжила я, — но я знаю, что это правда. Даже если в ваших записях это будет звучать как глупость. Я перевела взгляд на тетрадь. Закладка, оставленная им, отмечала страницу с описанием силуэта, который уже трижды появлялся в моих ночных видениях; я не сказала ему, что в последний раз, когда он приблизился, я проснулась с таким острым и реальным ощущением смерти, что несколько минут не могла вдохнуть. — Если я когда-нибудь исчезну, — прошептала я, сжимая пальцами край простыни, — ищите ответы здесь. Доктор сидел рядом уже слишком долго и молчал. Это молчание, густое и неподвижное, казалось, впитывало шум за дверью, шёпот дождя и даже слабый стук моего сердца. Он сверлил взглядом тетрадь на моих коленях, но так и не попросил вернуть её снова — будто слова, написанные там, уже прожгли ему память и больше не нуждались в повторении. — Ты меня пугаешь, мисс, — наконец он отбросил формальности, и в голосе прозвучало не привычное беспокойство, к которому я уже успела привыкнуть, а что-то глубоко личное. — Каждый раз, когда мы встречаемся, ты чувствуешь себя все хуже. Я усмехнулась в невеселом азарте. — А вы, доктор, оказывается, слишком сентиментальны для своей профессии. Он чуть склонил голову, и на его лице промелькнула тень той самой улыбки, которая, держу пари, лет десять назад заставляла молоденьких медсестрёр вешаться на шею. В его осанке, в том, как небрежно и элегантно он перебросил ногу на ногу, всё ещё угадывался мужчина, привыкший к обожанию и светским раутам, а не к серым стенам лечебницы. — Может быть, — отозвался он, и в его глазах блеснул знакомый чертёнок. — Но я… не люблю терять тех, с кем успел подружиться. Знаешь, в молодости я был ужасно эгоистичен. Если мне нравилось чьё-то общество, я шёл на любые ухищрения, чтобы его удержать. Старые привычки умирают последними. Я почувствовала, как он чуть подался вперёд. Слишком близко, так что я уловила дорогой парфюм с нотками зелёного чая и бергамота, который он, очевидно, носил годами, и который теперь отчаянно пытался заглушить медицинский воздух палаты. От этого запаха веяло настоящей, полнокровной жизнью. — У вас, — продолжил он, понизив голос до вкрадчивого полушёпота, от которого по коже побежали мурашки, — есть ещё немного времени, чтобы побороться. Или, если хотите, чтобы утратить свой «человеческий» облик. Я моргнула, удивлённо посмотрев на него. В его голосе не было насмешки, и слова прозвучали не как пустая утешительная фраза, а как предложение — странное, заманчивое и тревожное. Доктор умел искушать — это явно был его врожденный талант, который он сейчас использовал на полную мощность. — Звучит так, будто вы предлагаете сделку, — произнесла я, хотя внутри было неспокойно. — Но что вы имеете в виду? Мы в романе про вампиров или на сеансе у Миллигана, где мне нужно выбрать правильную субличность? Он негромко рассмеялся — искренне, бархатисто, и этот звук на мгновение разогнал больничную тоску. — О, если бы всё было так просто, мисс... Боюсь, Артур бы не одобрил наш кастинг. Доктор отвёл взгляд к окну, за которым дождь теперь слился в сплошную серую пелену. Красивый профиль, безупречно скроенный пиджак — несмотря на прожитые годы, он выглядел бы идеально на обложке журнала, если бы не смертельная усталость, залёгшая тенями под глазами. — Я предлагаю путь, — сообщил он. — Дорогу, с которой нельзя свернуть обратно. Я почувствовала, как по спине медленно пробежал холодок. — Какова же цена? Он снова перевел взгляд на меня, и на миг мне показалось, что зрачки его стали глубже и темнее, чем прежде, словно в них можно было шагнуть и утонуть. — Цена в том, что вы перестанете быть человеком. Я хотела что-то ответить, но слова застряли комом в горле — возможно, потому что в ту секунду мне показалось, будто он уже знает, что я отвечу. — И чем же я стану тогда? Доктор улыбнулся порочной, чарующей улыбкой, которой когда-то, вероятно, разбивал сердца направо и налево. — Тем, кто никогда больше не будет беспомощным перед лицом... обстоятельств. Поверьте моему опыту, мисс: быть просто человеком — слишком утомительное и недолговечное удовольствие. Я вдруг вспомнила свой кошмар, в особенности, страх, что сковывал меня, когда я не могла ни на что повлиять и ждала свою неприглядную участь. — Мне нужно подумать, — ответила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Конечно, — кивнул он, мгновенно вернув себе маску галантного джентльмена. — Но знайте… время быстротечно. Промедление может дорого обойтись. Особенно мне. Он развернулся, медленно, с неподражаемой грацией прошёл к двери, и я наблюдала, как его безупречная фигура растворяется теперь в глубине коридора, словно чернильное пятно на бледной бумаге. Я села на край кровати, обхватила колени руками и позволила мыслям течь туда, куда им хотелось, не пытаясь их останавливать. Глаза сами собой устремились в окно, где дождь размазывал город в серую, размытую акварель. Мысли плелись клубком, возвращаясь к юноше, с которого всё началось, и чье имя я сих пор не знала. Но помнила голос, полный ожидания, что непрерывно вибрировал у меня в голове, что существовал вне моего времени, вне моей жизни, но при этом был связан со мной тугими узами. Я пыталась понять: кто он, что заставляет его бесцельно ждать, и почему это ожидание так больно ложится на грудь. Мне хотелось конкретики, но за неимением фактов, я решила прояснить хотя бы для себя: «Я ещё не знаю тебя. Не знаю твоих привычек, твоих слов, ни улыбок, которые, быть может, вспыхивают на губах, когда твое сердце светлеет. И всё же, как странно, что я уже чувствую тебя, за стенами, за решётками, за всеми этими тяжёлыми замками. Мне тревожно: я не ведаю, отворишь ли ты мне ту потайную комнату, где спят твои печали, и не ужаснёт ли тебя мой собственный сумрак — эти странные, порой бредовые мысли, что я ношу в себе, словно горсть засохших первоцветов, когда-то дорогих сердцу. Но вместе с тем… радость не оставляет меня. Стоит лишь вспомнить о тебе, незнакомец, — и сердце начинает биться сильнее, а мир, который здесь обычно тускл и однообразен, вдруг наполняется блеском, будто за мутным стеклом появилось солнце. И всё это знание сладостно и мучительно в одно и то же мгновение, потому что я понимаю: когда мы встретимся, ничто уже не останется прежним. А до той поры я обречена ждать, питать надежду, как лампадку в долгую ночь, и медленно утопать в каждом дне, что проходит без тебя, в этих мучительно длинных часах, где только мысль о тебе удерживает меня от окончательного погружения в мрак.» Затем я погружаюсь в прошлое, в котором вспоминаю свою маму, чья смерть оставила зияющую дыру, которую нечем заполнить; отец, чьи взгляды, полные отчуждения и ненависти, ещё сильнее давили на меня; люди вокруг, шептавшиеся за моей спиной, полные подозрений, что я ненормальна. В этих воспоминаниях я чувствовала себя беспомощной, словно тонущая в штормовой воде лодка, где каждый день был борьбой за воздух, за возможность просто существовать. Я понимала, что передо мной открывается выбор, и чем больше я размышляю, тем отчётливее понимаю: всё, что мне остаётся — это довериться. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Внутри поднялась непреклонная решимость, которая медленно, но уверенно рассеивала дрожь сомнений. Пора было перестать сопротивляться и позволить этому странному предчувствию вести меня дальше, в неизведанное, где прошлое и страхи больше не имели власти надо мной.