Где больше не летают ласточки

Аро восседал в огромном зале подобно истинному королю. Его руки покоились на подлокотниках бархатного кресла с резной спинкой в позолоченной раме, словно все пространство вокруг существовало лишь для того, чтобы подчеркнуть его власть. Стены были украшены тяжелыми гобеленами с изображением битв и мифических существ, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением — их застывшие взгляды создавали иллюзию, будто само прошлое наблюдает за происходящим. Пол сиял полированным мрамором, отражая свет массивных хрустальных люстр, с которых свисали стеклянные капли, похожие на застывшую кровь, навеки замершие за мгновение до падения. Величественные колонны с замысловатой резьбой устремлялись к высокому потолку, приковывая взгляд и подкрепляя ощущение незыблемой, древней силы. Воздух был напоен густым ароматом свечного воска и изысканных благовоний, их запахи сливались во что-то осязаемое — атмосферу утонченной, намеренной роскоши. Он оставался неподвижен на троне, подобно окаменевшей статуе, наблюдая за медленным движением теней по стенам, которые превращали привычный декор в изменчивый театр света и тьмы. На первый взгляд его лицо казалось безмятежным, застывшим до полной неподвижности, однако под этой восковой маской скрывался разум короля, который предугадывал события еще до того, как они разворачивались, расставляя людей и судьбы, как фигуры на невидимой доске. Аро был одновременно и наблюдателем, и арбитром, устанавливая правила малейшим жестом так же легко, как другие дышат. Он любезно кивал, с непринужденным изяществом улыбался гостям, но его взгляд всегда оставался оценивающим, измеряющим, взвешивающим — решающим, кто достоин доверия, а кто, возможно, казни. В такие моменты не оставалось места для скуки, была лишь непоколебимая уверенность в суверенном превосходстве. И все же даже эта уверенность со временем притуплялась. Власть, роскошь, слуги, исполняющие любое его желание, — ничто уже не приносило ему того острого удовольствия, как прежде. Привычное стало предсказуемым, а предсказуемость для такого ума, как у него, опасно граничила с монотонностью. Аро откинулся на спинку кресла, подперев подбородок рукой, и устремил отсутствующий, задумчивый взгляд на массивные резные двери. Почему его ищейка, столь верный и способный, так долго не давал о себе знать? Отсутствие информации раздражало его, но в то же время еще сильнее разжигало любопытство. Возможности разворачивались в его сознании одна за другой, каждая изощреннее предыдущей, но улыбка на его губах оставалась прежней — невинной, не тронутой подозрением. Однако его глаза горели предвкушением: любая тайна была не угрозой, а приглашением — возможностью испытать себя, вновь утвердить свою власть, перекроить мир по своей воле. Вскоре торопливые шаги эхом разнеслись по залу, нарушив тщательно оберегаемую тишину. Слуга ворвался, как внезапный порыв ветра, двигаясь со всполошенной поспешностью, и доложил о госте. Аро лишь поднял руку коротким повелительным жестом — и слуга, мгновенно все поняв, удалился без единого слова. Тишина вернулась, хотя теперь она была наполнена ожиданием. Вскоре появился его верный пес. Он двигался бесшумно, точно тень, скользящая между мгновениями, низко поклонился и лишь на миг поднял глаза, в которых читалась абсолютная преданность. — Старый вампир мертв, мой лорд. Аро слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далекому и неслышимому для других, и детская улыбка коснулась его губ. — Неужели? Он лениво взмахнул рукой, и в его голосе проступило что-то более холодное, едва заметный след тихой насмешки. — Но это значит, что ты провалил свое задание. Ищейка ничего не ответил. Он лишь склонился еще ниже, выказывая полную покорность, и тяжесть этих слов опустилась на него, словно невидимое давление. Аро продолжал, будто предаваясь тайной забаве — его тон был мягким, но каждое слово кололо адским жалом. — Можно ли доверять тому, кто не способен довести дело до конца, когда на кону стоит так много? И все же… я верю тебе. Потому что знаю, что ты предан мне. Он слегка коснулся подбородка, наклонив голову, словно изучая особенно интересную фигуру на доске, и его улыбка расширилась ровно настолько, чтобы выдать скрытую мысль. — Джейн. Она вошла без единого звука. Ее взгляд был сосредоточенным, холодным и непреклонным; ей не требовались ни указания, ни объяснения. Аро наблюдал, как она приближается к Деметрию, и на его лице застыло тихое удовлетворение, словно все шло именно так, как и должно было идти. Её взгляд нашел ищейку. Деметрий замер в то же мгновение, как ее сила коснулась его. Боль пронзила его сознание — острая, всепоглощающая, абсолютная. Это было не просто физическое ощущение; это было нечто более глубокое, что, казалось, разрывало его изнутри. Его крик был подавлен, загнан внутрь, но шипящие обрывки звуков все же вырывались наружу, выдавая всю глубину его страданий. Он оставался стоять, натянутый как струна, всем телом принимая каждую вспышку мук без возможности сопротивляться. Приказ был абсолютным. Огонь, который Джейн зажигала в мыслях своих жертв, не оставлял следов на безупречной гранитной коже, но выжигал душу изнутри. Деметрий стиснул зубы, заставляя себя концентрироваться только на одном: на чувстве собственной вины за «ошибку», а не на скрываемой правде. Он буквально подсовывал Аро поверхностные эмоции — досаду от неудачи, страх перед гневом господина. Только бы Аро не захотел взять его за руку. Только бы не коснулся ладонью. — Довольно, дитя мое, — мягкий, шелестящий голос Аро разрезал тишину зала. Джейн отступила, её лицо осталось абсолютно бесстрастным. Деметрий тяжело дышал, хотя его легким и не нужен был воздух. Он медленно поднял голову, сохраняя на лице выражение глубочайшего сокрушения. — Твоя преданность не вызывает сомнений, Деметрий, — Аро плавно спустился с подиума, его мантия едва слышно шуршала по мрамору. Он подошел ближе, и Ищейка внутренне подобрался, готовый к худшему. — Но твоя невнимательность удручает. Расскажи мне еще раз... как именно умер этот несчастный лекарь? И почему ты упустил того, кто был с ним связан? Каждое слово Аро взвешивал, подобно драгоценному камню. Деметрий заставил свой голос звучать ровно, пряча за маской покорности леденящий страх: если предводитель Вольтури сейчас протянет руку для физического контакта, обман раскроется, и судьба Деметрия будет решена в то же мгновение. Деметрий заставил себя поднять взгляд, встречаясь с бездонными, подернутыми мутной дымкой веками багровыми глазами Аро. Рука владыки Вольтури застыла в воздухе. Один шаг. Одно короткое прикосновение к ладони, и вся ментальная баррикада, которую Деметрий так отчаянно возводил, рухнет. Аро увидит всё: и хрупкую девушку с глазами цвета киновари, способную ломать линии грядущего, и безумного охотника Джеймса, и, самое страшное, эксперименты старого доктора, способные уничтожить вечную жажду. Лишить Вольтури их абсолютной власти. — На его след напал кочевник, мой лорд, — голос Деметрия прозвучал глухо, с примесью стыда и задетой гордости ищейки, упустившего добычу. — Я прибыл слишком поздно. Старик был уже мертв, его разум разрушен. Охотник — его зовут Джеймс — забрал то, что посчитал ценным, и скрылся. Я потерял его след в дожде. Деметрий сознательно скормил Аро полуправду. Джеймс действительно существовал. Джеймс действительно был там. Но Деметрий умолчал о том, почему Джеймс ушел — он гнался за Элис. И смолчал о том, что сам лично уничтожил последние остатки «лекарства», вернувшись в богом забытую лечебницу, чтобы они не попали в Вольтерру. Аро медленно опустил руку, так и не коснувшись Ищейки. На его губах снова заиграла улыбка, от которой по спине Деметрия пробежал холодок. — В дожде? — изумлённо переспросил Аро, наклонив голову набок. — Наш лучший ищейка... потерял след из-за непогоды? Какая ирония. Он повернулся спиной к Деметрию, возвращаясь к своему трону, и этот жест принес Ищейке секундное облегчение, хотя мышцы всё еще сводило судорогой после воздействия Джейн. — И всё же, мне не дает покоя этот старик, — Аро устроился в кресле, переплетя пальцы. — Зачем кому-то вроде Джеймса убивать врача? Если только этот врач не хранил секрет, способный заинтересовать даже такое дикое существо. Ты уверен, Деметрий, что в той лечебнице не было чего-то более... примечательного? Деметрий склонил голову еще ниже, пряча глаза. Хватит ли его самообладания, чтобы выдержать следующий допрос, если Аро решит лично проверить его воспоминания? — Старый вампир… обратил кое-кого. Аро на мгновение замолчал, обдумывая услышанное. Затем его глаза зажглись любопытством. — О? — протянул он. — Вот как… И кто же удостоился такой чести? Удар сердца, которого у него не было, пропустил бы стук, если бы это было возможно. Деметрий вовремя прикусил язык. Называть имя Элис и тем более упоминать её провидческий дар было бы чистым самоубийством — Аро никогда бы не отпустил эту нить. Нет, о главном нужно молчать до конца. О её способности видеть будущее Аро не должен узнать ни под каким предлогом. — Человеческая женщина, — повторил Деметрий, исправив секундную заминку и смещая акцент. — Обычная пациентка его психиатрической лечебницы. Старик окончательно выжил из ума на почве своих исследований и решил обратить её, надеясь, что её излечившийся разум принесет новые открытия в медицине. Аро разочарованно вздохнул, и огонь любопытства в его глазах слегка угас, сменившись брезгливостью. Эксперименты над умалишенными людьми не сильно трогали владыку Вольтури, если за ними не стояло уникального, могущественного дара. — Какое прискорбное безрассудство, — протянул Аро, качая ногой. — Тратить священный дар бессмертия на безумную женщину ради сумасшедшей идеи о выздоровлении психически больных… И где же эта несчастная новообращенная теперь? — Она мертва, мой лорд, — солгал Деметрий, глядя прямо в глаза предводителю. Этот обман давался ему тяжелее всего, ведь ищейка внутри него прекрасно знал: девчонка жива, она бежала, и Джеймс идет за ней. — Джеймс ворвался в лечебницу, привлеченный запахом крови новообращенной. И уничтожил её создателя. Аро медленно опустил протянутую руку, так и не коснувшись Деметрия. Зачем смотреть воспоминания о безумной девчонке, которая уже уничтожена? — Какая потеря времени, — равнодушно произнес Аро, поворачиваясь к окну. — Ищейка Джеймс зашел слишком далеко, уничтожив то, что могло принадлежать клану. Но раз сумасшедший доктор и его подопытная мертвы… ты свободен, Деметрий. Ступай. И пусть в следующий раз твоя скорость превзойдет аппетиты бродячих псов. Деметрий низко поклонился, чувствуя, как невидимая петля на его шее наконец ослабла. Он медленно отступил в тень зала, зная, что выиграл для Элис время. Но теперь ему нужно было найти её раньше, чем Джеймс закончит свою игру, и раньше, чем Аро заподозрит, что его лучшая ищейка впервые в жизни сознательно отвела от него след. — Что ж. Ты можешь идти. Он отпустил его легким взмахом руки, уже теряя интерес. Деметрий склонил голову и удалился. Оставшись один, Аро откинулся на спинку кресла и позволил себе редкую слабость — воспоминания. И перед его внутренним взором, словно тень, извлеченная из глубины веков, возникла Сульпиция — свет его очей. Он помнил тот вечер, когда впервые увидел ее. Она стояла в грандиозном зале дома римского патриция, куда он прибыл, чтобы проверить слухи о древних свитках. Однако его пленили вовсе не реликвии. Его пленила она. Стройная, облаченная в легкую ткань, которая двигалась вместе с ней, как второе дыхание, она обладала очарованием, не поддающимся простому объяснению. В ее лице читалась нежность, да — но под ней скрывалось и нечто более сильное, непоколебимое. Она не искала внимания и не избегала его, и все же оно концентрировалось вокруг нее, словно притянутое невидимой силой. В ее глазах он разглядел не просто любопытство, а неуемное желание понять, подвергнуть сомнению, бросить вызов. Даже сейчас он часто возвращался к тому моменту — к тому, как легко он заметил ее и как трудно было признать, причем так быстро, что она стоит наравне с ним. И, возможно, уже тогда что-то началось — то, что в итоге определило их вечность. И все же время не стерло того впечатления, которое она на него произвела. Напротив, оно лишь углубилось, подобно вину, оставленному созревать в темноте — становясь гуще, многограннее, так что его трудно было назвать, не потеряв при этом чего-то важного. Он никогда не был человеком — если вообще применимо к нему это слово, — который легко поддавался сентиментальности. Сентиментальность была уязвимостью. Она затуманивала рассудок, искажала необходимость, ослабляла ту ясность, которой требовала власть. И все же Сульпиция никогда не была слабостью. Она никогда не умоляла о том, чтобы ее помнили, никогда не требовала постоянства. Она просто оставалась — где-то внутри него, неизменная, незваная, неоспоримая. Аро на мгновение закрыл глаза, хотя это не помогло заглушить воспоминание. Напротив, оно стало только четче. Зал. Свет. Контролируемый хаос смертной знати, играющей в собственную значимость. И она — стоящая чуть поодаль, словно сама дистанция подчинялась ее воле. Он помнил точный миг, когда все изменилось. Не тогда, когда он впервые увидел ее, а когда она посмотрела на него в ответ. Слабая улыбка тронула его губы при этом воспоминании, хотя в ней не было тепла. «Завораживающе», — подумал он тогда.