Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Элис Может показаться, что быть вампиром — значит обрести силу, красоту и вечность, и в этом есть своя правда, ведь это действительно особый дар: время перестаёт властвовать над тобой, нет больше болезней, а каждый новый день наполнен такой силой, о которой человеку трудно даже мечтать. Мир открывается ярче и глубже, движения становятся быстрее ветра, а впереди раскидывается вечность, словно бесконечная книга, страницы которой никогда не заканчиваются. Но моя вечность началась совершенно иначе, нарушая все законы этого скрытого мира. Позволь сказать откровенно и по-дружески. В каждом даре всегда скрывается своя цена, но в моём случае формула была сломана безумным доктором. Другие новообращенные, как я узнала позже, сгорают от удушающего, безумного пламени в горле. Их ведет слепой инстинкт убийцы. У меня же этого пламени не было. Сыворотка полностью заблокировала низменный, животный голод, лишив меня изнуряющей жажды. Мое тело функционировало иначе, став пугающе автономным. Я могла неделями обходиться вообще без подзарядки, существуя вопреки всякой вампирской логике. Но это было не единственным моим отличием. Моя физическая оболочка обрела абсолютную, пугающую неуязвимость. Любые раны, сколы или повреждения, которые могли бы покалечить даже бессмертного, затягивались на мне мгновенно, прямо на глазах, будто само время отматывало назад состояние моей кожи и костей. Тело стало буквально неубиваемым, монолитным, защищенным от любого внешнего вреда. И цена этого — абсолютное одиночество и непонимание того, кем я стала: идеальным бессмертным существом или результатом жуткого медицинского прогресса? Быть вампиром — значит вечно идти по лезвию. Но в моем случае это было лезвие идеального самоконтроля. Моё тело не знало усталости, но я чувствовала себя так, словно старая человеческая жизнь была выжжена дотла. Я не могла ни есть, ни спать — привычные радости вдруг оказались недосягаемыми, словно кто-то одним движением перечеркнул всё, что когда-то было естественным. И мне оставалось только одно — ждать. Я чувствовала себя потерянной, словно блуждала в бесконечности, как ребёнок в лесу — без дороги и без проводника. Я пыталась вспомнить: кто я? Откуда пришла? Как жила раньше? Я смотрела в отражение и видела лицо, на котором проступали глаза цвета киновари, но в них не было хищного безумия. У меня не было первобытных порывов вцепиться в чью-то глотку или разорвать случайного прохожего. Я была кристально трезва в своих мыслях, и этот идеальный, холодный рассудок пугал меня даже сильнее, чем пугал бы голод. И тогда передо мной возникло ясное и тёплое видение. Лишенное тумана и искажений, которые обычно приносит вампирская жажда, мое провидение работало безупречно, на максимуме своих возможностей. Очищенный разум выдавал картины будущего с абсолютной точностью. Я оказалась среди людей, и с первого же мгновения поняла — это моя семья. Высокий мужчина с ясными карими глазами и светлыми волосами смотрел на меня так, будто принимал без условий, с той редкой добротой, что сразу врезается в память. Женщина рядом смотрела на меня с такой мягкой и ласковой улыбкой, что я вдруг ощутила: она действительно ждала этой встречи. В её глазах светилась теплота, в которой хочется утонуть, как в долгожданном покое. — Добро пожаловать. Но, может быть, ты всё же объяснишь, Элис? Кто вы и почему решили прийти сюда? Я сцепила пальцы за спиной, чуть покачиваясь на пятках, словно ребёнок, пойманный на шалости. — У меня бывают видения, — сказала я, — и в них я увидела… вас. Свою семью. — Отлично, — пробормотала Розали. — Теперь у нас пополнение — прорицательница и ходячий кошмар. Замечательно. Моё сердце, давно окаменевшее от холода, вдруг дрогнуло; в груди поднялась такая волна чувства, что мне стало трудно дышать. Но вдруг всё исчезло. Лица семьи растаяли, и я снова оказалась в реальности, в глухом лесу, где передо мной бежал олень. Мои рецепторы улавливали его запах, кровь пульсировала в его теле, но внутри меня не вспыхнул пожар. Мной двигал не голод, а чистое любопытство и понимание того, что моему новому организму все же нужен редкий ресурс для поддержания этой абсолютной силы. Я ринулась вперёд, настигнув его в одно мгновение. Моё тело, работающее как идеальный, неуязвимый механизм, сбило зверя с ног. Олень вздрогнул, копыта взметнули землю, и в тот момент наши взгляды встретились — в его глазах застыл страх перед существом, которое было совершеннее любого природного хищника. Я коснулась его шеи. Горячая кровь наполнила меня, но это не было утолением безумия. Это была лишь подзарядка для идеальной машины, в которую меня превратил доктор. Сила проникла в тело стремительным приливом, укрепляя и без того неубиваемые мышцы. Я оторвалась лишь тогда, когда сердце зверя замерло, и тишина вновь легла на лес. Острая вина смешивалась с новым пониманием: благодаря сыворотке, я стою на вершине пищевой цепочки, но мне не нужно проливать человеческую кровь, чтобы оставаться неуязвимой. Я уже знала, что такое мои видения: теперь они приходили безболезненно, четко, словно идеальные хроники грядущего. Из-за отсутствия жажды провидческий дар развился до абсолюта. И чаще всего в нем возникал мужчина — образ странный, противоречивый: непостижимо близкий и в то же время совершенно незнакомый. По какой-то неведомой причине он делился со мной своим прошлым: разрозненными картинами, что вспыхивали в моём сознании; обрывками признаний, отзвуками боли и страдания из его прошлой, военной жизни. Казалось, он искал во мне защиты и опоры, и я неизменно оказывалась рядом — свидетелем его тайной исповеди. Меня изумляла эта странная близость: я никак не могла постичь, как возможно тянуться к тому, чьего лица никогда не знала в реальности. Но чем чаще являлся его образ, тем крепче затягивался невидимый узел вокруг моего сердца. С каждым новым видением эта связь уходила всё глубже, становясь почти неотделимой от меня: я чувствовала его радость и боль так, будто они рождались в моей собственной душе. Постепенно мне стало казаться, что для нас больше не существует ни времени, ни пространства, что все границы реальности растворяются перед моим чистым, ничем не замутненным взором.

***

Между тем, я не сидела на месте: последовав совету моего нового знакомого, я взяла себя в руки и отправилась на север. До меня доходили слухи о так называемых вампирах-кочевниках, странствующих в одиночку по миру, и эта перспектива одновременно интриговала и манила меня. В то же время я установила для себя строгий запрет на человеческую кровь, питаясь лишь животной. Мне было тяжело от мысли лишать жизни любое существо — каждое из них имело право на существование — но я понимала, что не могу быть уверена в собственной стойкости и что в будущем искушение может одержать верх. Поэтому я выбирала меньшее из двух зол, стараясь причинять как можно меньше вреда и держать себя в рамках собственного контроля. В одном из видений моей «семьи» мы отправились на охоту, и в этом не было ни игры, ни забавы — лишь предвкушение добычи, которое разделялось между всеми нами, как единый зов, пульсирующий в крови. Мы двигались с удивительной согласованностью: одни растворялись в тенях, внимательно выслеживая каждый шорох и малейшее движение леса; другие, не спеша, занимали позиции, тщательно расставляя ловушки; а кто-то оставался чуть в стороне, чтобы в нужный момент подсказать путь или предупредить об опасности. Во мне же разливалась жгучая радость: радость от силы, от причастности к древнему инстинкту, к нашему вечному спутнику — голоду, который делал нас едиными с охотой. Мы были не просто вместе — мы были одним целым, переплетённые невидимыми узами и окутанные вечной тьмой. Однако не всё было так спокойно и упорядочено. В самые мрачные моменты меня охватывало странное чувство нереальности происходящего. Порой казалось, что я самозванка, что эта жизнь и это тело на самом деле не мои, и что я нарушаю естественный порядок вещей. Я старалась удержаться за что-то настоящее, не пускать их внутрь, но они снова и снова возвращались, затягивая разум в удушающую петлю проклятия. В такие моменты меня одолевало мучительное желание причинить себе боль — не ради страдания, а ради того, чтобы сквозь резкую вспышку физического ощущения вырваться из липкого тумана мыслей и снова ощутить хоть что-то настоящее. Казалось, лишь боль могла вернуть мне границы тела, обозначить меня в мире, где всё расплывалось и становилось непостоянным; Только она доказывала, что я ещё существую — живая, ощутимая, не поглощённая окончательно этим тяжёлым мраком. Мне было тревожно от мысли, что я занимаю чужое место, и хотя я не могла до конца понять, откуда возникает это чувство, оно делало этот период особенно тяжёлым и непростым. Эти хмурые времена, однако, были недолгими — как тёмные тучи, что на мгновение заслоняют солнце. И вскоре всё возвращалось на круги своя: мир обретал привычные очертания, мысли успокаивались, а в душе снова появлялось ощущение привычного порядка и стабильности.

???

Подожди, мой дорогой друг... Не спеши оставлять меня наедине с этой тишиной. Побудь рядом ещё немного. Всего несколько ударов сердца — если оно ещё способно биться. Если в тебе достанет мужества смотреть туда, куда обычно не заглядывают живые, позволь мне снять эту истлевшую личину. Под ней нет ни улыбок, ни утешения — только лицо, слишком долго пролежавшее во мраке собственной памяти. Где-то за гранью моего сознания раздался резкий окрик. Ему ответил пронзительный писк, звон металла и торопливый шорох шагов. Всё это доносилось словно сквозь толщу промёрзшей земли, будто происходило уже не со мной, а с телом, которое я давно перестала считать своим. Посмотри мне в глаза. Не ищи в них надежды. Там давно поселилась ночь — древняя, неподвижная, холодная, как снег на заброшенном кладбище. Она терпеливо ждала того дня, когда я останусь одна, чтобы назвать меня по имени. Ответь мне лишь на один вопрос... Веришь ли ты, что смерть действительно умеет хранить своих мертвецов? Я не говорю о райских садах или утешительных баснях, придуманных для тех, кто страшится последнего вздоха. Я говорю о месте, где души не обретают покой, а блуждают между мирами, цепляясь за постороннюю плоть, за чужую память, за чужое имя, лишь бы отсрочить окончательное забвение. Иногда им удаётся укрыться в теле, которое уже принадлежало другому. И нет ничего прекраснее... и ничего чудовищнее этого. Быть может, ты думаешь, что можно безнаказанно войти в чужую жизнь, примерить её лицо, носить её воспоминания, словно траурное платье, а потом исчезнуть, не оставив следа. Нет. Каждый такой шаг подобен надрезу на старом надгробии. Шрамы не исчезают. Они уходят глубже — туда, где не видит человеческий взгляд, но где память продолжает кровоточить. Возможно, тебе любопытно, каким образом мне удалось сохранить рассудок, когда сознание раскалывалось, словно промёрзшее стекло, а тело перестало принадлежать одной-единственной душе. Только бесконечная борьба не позволила мне исчезнуть окончательно. Я цеплялась за себя так же отчаянно, как утопленник хватается за обломок дерева, сохранив лишь крошечную искру той Дэйси, которой когда-то была. Где-то во мраке размеренно отсчитывалось время. Ритм нарушался, голоса становились тревожнее, будто кто-то спорил со смертью, не желая отдавать ей очередную добычу. Но слова уже не достигали меня. До меня доходило лишь их отчаяние. Прости меня, мой дорогой друг, за то, что заставила тебя пройти вместе со мной по этим холодным коридорам памяти. Если ты всё ещё здесь, значит, тебя не испугал запах сырой земли и воска погребальных свечей. Тогда не уходи. Теперь уже слишком поздно закрывать эту книгу.