Где больше не летают ласточки

Всё, что действительно важно, всегда настолько хрупко, что стоит подуть лёгкому ветерку — и оно может рассыпаться в одно мгновение; мы бежим, торопимся, боимся замедлиться, хотя именно в этих коротких остановках рождается жизнь, которую невозможно заметить в спешке. Мы прячем свои чувства под маской равнодушия, уверяя себя, что успеем сказать, успеем обнять, успеем простить, и лишь позднее понимаем, что время уже ушло. Но правда в том, что нужно говорить — пока рядом есть тот, кто может услышать; нужно прощать — пока сердце ещё тёплое и не окоченело от холода; нужно обнимать — пока руки ещё способны удержать; нужно идти вперёд — пока дорога ещё видна и солнце ещё не скрылось за горизонтом. Повествование от лица Элис Я уходила всё дальше и дальше, растворяясь в мареве безмолвного зноя. За спиной оставалось место заточения, а впереди простиралась бескрайняя выжженная земля. Выцветшее небо медленно склонялось к иссушённой почве, по которой тянулись глубокие трещины. Я шла босыми ногами по раскалённой красной пыли, ощущая, как она настойчиво прилипает к коже, и с каждым шагом меня влекло призрачное чувство, что где-то впереди, за этой равниной и зноем, кто-то отчаянно ждёт меня. И чем дальше я продвигалась, тем мягче становился свет — солнце, ещё недавно беспощадное, смилостивилось, рассыпая вокруг золотистую дымку искр. Мир постепенно окрашивался в тёплые, медовые оттенки. Возможно, мне не следовало говорить ему всего того, что я сказала тогда, потому что слова, брошенные в сердцах, оставляют след глубже, чем кажется в момент обиды, и надолго остаются в памяти, в качестве невидимых шрамов, которые уже невозможно ничем стереть. Я хотела, в первую очередь, самой себе доказать, что могу стать сильной, что смогу оттолкнуть его, что между нами ничего не сохранилось, кроме обрывочных воспоминаний. Но, наверное, именно тогда я поняла, как сильно обманываю себя. Мне не следовало убегать от того, что чувствую, от того, что он пробудил во мне. Я называла это слабостью, зависимостью, но, возможно, это переросло во что-то бо́льшее.

Он такой, какой есть. Не лучше и не хуже.

Просто странник, со своими внутренними демонами, и, возможно, именно это меня притягивало сильнее всего, потому что в нём было что-то настоящее. Я злюсь на себя за то, что не смогла остаться, за то, что не смогла понять его и за то, что не смогла найти слова, чтобы извиниться. И теперь, когда всё кончено, когда между нами пролегло не просто расстояние, а непреодолимая пропасть, я всё ещё ловлю себя на мысли, что не хочу отпускать его, что часть меня всё ещё тянется к нему с сумасшедшей тягой, к тому, что было между нами. Джаспер… Я прекрасно понимала, каким он может быть — мягким, внимательным, терпеливым и заботливым, и до последнего надеюсь, что он непременно простит меня, что всё сказанное и сделанное в порыве отчаяния не способно разрушить то, что связывало нас. Я не знаю и не ведаю, где теперь его искать, и всё же отчётливо осознаю, насколько глубоко он может переживать, когда волнуется за тех, кого любит. Мне кажется, что любовь, если уж её однажды испытал, остаётся навсегда, и в глубине души живёт надежда, что, несмотря на расстояние и время, проведённое порознь, он тоже это знает и чувствует. Я шла по красной земле, не разбирая дороги, спотыкаясь на камнях и вновь поднимаясь, после каждого падения снова продолжала идти, хотя ноги едва держали меня, и каждый шаг давался с трудом, но остановиться значило бы заранее проиграть, упустить тот самый момент, к которому я стремилась всей душой. И вдруг, внезапно, на мгновение всё вокруг словно растворилось в дымке, и перед глазами возникло видение: где-то вдали, по выжженной, палящей солнцем равнине, медленно продвигался юноша; его силуэт смутно мерцал в золотистых отблесках уходящего солнца, будто оно вышло, только чтобы осветить ему путь. Он продвигался с той же решимостью и нетерпением, что и я, быстро сокращая тягостное расстояние между нами, и рука его слегка тянулась вперёд, будто стремясь коснуться меня, если бы он меня видел, но схватила лишь воздух, не дотянувшись; казалось, он искал меня так же отчаянно, как и я его, и эта мысль сразу же согрела моё сердце. Я ощутила внутри странное, болезненное тепло, смешанное из радости и тревоги: радость охватывала меня при мысли, что он жив, тревога терзала сердце из-за того, насколько близко мы находились и насколько далеки друг от друга, а нежная, трепетная надежда окрыляла всё моё тело, заставляя каждую клеточку вибрировать, словно воздух вокруг меня наполнился магией ожидания.

***

Повествование от лица Джаспера Когда я увидел её, первое, что промелькнуло в голове, было не радость, и не облегчение, а мучительное неверие. Мне показалось, что это снова игра сознания, насмешка уставшего разума, которому уже нечего терять, кроме собственных иллюзий. Сколько раз я видел её прежде, и каждый раз, протянув руку, натыкался на пустоту; и теперь, когда она стояла передо мной, — я не мог быть уверен, что не схожу с ума. Она была такой, какой я помнил её в последний день нашей встречи, только ещё светлее, прозрачнее, и невесомее, и всё же такой родной. Моё сердце отчаянно тянулось к Элис, но разум, уставший от собственных обманов, шептал: «Не верь. Это мираж». И я неподвижно стоял, вцепившись взглядом в её далекий силуэт, как в последнюю нить здравого смысла, хотя каждая клетка моего тела требовала: «Немедленно беги к ней!» Я хотел сделать шаг навстречу, но притормозил. Потому что «А что, если это не она? Что, если стоит мне приблизиться — и всё рассыплется в прах, как тысячи раз до этого, — и я останусь один стоять среди пыли, вновь ослеплённый собственным желанием и бессилием?» Я боялся даже моргнуть, чтобы не упустить её из виду, не спугнуть то, что, возможно, никогда и не существовало вовсе. Солнце било в глаза, нечеткая линия горизонта утопала в мареве, и мне показалось, что силуэт нереален. Тогда в груди что-то оборвалось, и я прошептал — сам себе, в надежде, что подействует: — Только не исчезай… пожалуйста, не исчезай… Я хотел сорваться с места, хотел преодолеть то жалкое расстояние, граничащее между нами, но ноги будто приросли к земле; я боялся разрушить то хрупкое мгновение, которое, возможно, существует лишь пока я стою неподвижно. Казалось, даже время замерло, наблюдая за моей борьбой — между разумом и сердцем. И вдруг она пошевелилась. Я вдохнул воздух полной грудью, и успел только подумать — если это всё сон, молю, пусть он никогда не кончается. Вдруг всё во мне оборвалось, словно разорвалась натянутая пружина; я сорвался с места, не думая, не веря и не зная, что будет дальше. Мир вокруг пронёсся размазанным пятном, сливаясь в ослепительный вихрь, и я уже не чувствовал ни тяжести шагов, ни земли под ногами. Между нами оставалось всего несколько метров, но эти метры растянулись на вечность. Я не помнил, не заметил, как расстояние внезапно исчезло — секунды слились в один миг, и вот она передо мной, такая близкая, что можно было различить каждую черточку лица, заглянуть в её бездонные глаза. Элис стояла, словно заколдованная, будто не веря своим ощущениям, и её широко раскрытые глаза встретились с моим ошеломлённым взглядом: не сон ли это? Я не дал себе ни секунды на размышление. Просто шагнул вперёд и схватил её в свои отчаянные объятия. Я уже однажды потерял Элис и не собирался отпускать снова. Её тело крепко прижалось ко мне, а я сжал ещё сильнее, ощущая, как в груди поднимается волна облегчения. Мир вокруг перестал существовать — небо, земля, ветер — всё растворилось в этом единственном, полном жизни прикосновении. — Я скучал… Так скучал по тебе… — в моих словах сквозила бесконечная дорога, пройденная в одиночестве; тягучие, пустые ночи, в которых не хватало твоего голоса. В них таилась надежда, за которую я цеплялся всеми силами, и терпение, выстраданное до боли. В этих двух словах — целая вечность ожидания, и вся эта вечность была о тебе. — Пожалуйста… больше никогда не отпускай меня, — Во мне всё сжалось в одну крошечную точку, потому что за этой просьбой таилась мольба, вырванная из самой глубины её души. Я посмотрел на неё, не в силах сразу ответить, потому что в горле стоял предательский ком — тяжёлый, как все годы одиночества, прожитые без неё, — и только потом, с трудом выдохнув, произнёс: — Обещаю. Она улыбнулась, и в этом лёгком изгибе губ таилось больше жизни, чем во всех рассветах, что я встречал прежде. Одна маленькая прядка волос выбилась из её причёски и коснулась щеки, и я почти рефлекторно провёл рукой, убирая её, просто чтобы прикоснуться, почувствовать под ладонью нежность мраморной кожи и ещё раз убедиться, что это не сон. Её кожа светилась, словно вобрала в себя всё солнце, что когда-либо согревало эту землю, и я мог бы поклясться, что в тот миг влюбился снова — окончательно и бесповоротно. Элис подняла на меня свои глубокие глаза, полные любви, как листья в отражении прозрачного озера. Все слова утратили значение. Всё, что когда-то требовало объяснений, растворилось в этом единственном взгляде. Я наклонился ближе, и мир вокруг растворился, уступая место только этому моменту, словно время решило стыдливо подождать. Её прерывистое дыхание касалось моего лица, и я почувствовал, как всё внутри меня напряглось в предвкушении, в сладком трепете, который предшествует долгожданной близости. Мои губы коснулись её. В этом лёгком прикосновении собралось всё напряжение мгновения, словно вся наша история, вся боль и одиночество сжались здесь, в едва ощутимом контакте. Я ощутил, как мягкое дыхание Элис переплелось с моим. Тогда я вновь осторожно прикоснулся к ней, боясь спугнуть мгновение, позволяя губам прикасаться с трепетным и нежным восторгом, узнавая их заново после долгой разлуки. В этом поцелуе слилась вся моя тоска, вся томительная жажда прикосновений, что жила во мне, не отпуская ни на миг. Её руки плавно обвили мою шею, притянули ближе, и я почувствовал, как исчезает граница между нами, будто соприкасаются не тела, а души, обречённые искать друг друга. Её губы были мягки, как лепестки рассветной розы, холодны, как дыхание зимнего утра, и каждый их порыв казался бесконечно дорогим. Я ощущал, как два когда-то безжизненных сердца медленно раскрываются навстречу друг другу, и в этом поцелуе сосредоточилась вся разлука, вся та безмерная любовь, что не вмещалась в слова. Я не спешил, потому что каждая секунда рядом с ней была гораздо больше, чем простое влечение тела — это было обещание, скреплённое сердцем, доверие, проверенное временем, и спасение, которое мы нашли друг в друге. И когда я вновь оторвался, чтобы встретить её мимолётный взгляд, то увидел там отражение той же глубины, той же страсти и того же ожидания, которое жило во мне. — Я люблю тебя больше жизни, — в этих словах открылся весь мой мир. — С того самого момента, как впервые увидел тебя в закусочной, и по сей день — что-то во мне изменилось навсегда. Знаешь, у меня порой возникает странное чувство… будто сколько бы времени ни прошло, сколько бы жизней ни промелькнуло, даже если всё вокруг разрушится и выстроится вновь — я всё равно снова найду тебя. Снова узнаю. И снова влюблюсь. — Джаспер… я тоже люблю тебя, — прошептала она, и я почувствовал, как её слова нежно обнимают меня, так же крепко, как и её руки. Я наклонился ближе, удерживая её за плечи, и прошептал, уже с улыбкой, которая растянулась по всему лицу: — Ты — радость моего существа… Что бы я без тебя делал? Я искал бы тебя в каждом дне, в каждом отблеске заката, в каждом шёпоте ветра. И когда наконец нашёл бы, — а я обязательно нашёл бы, — никогда, никогда не отпустил, потому что всё, что есть во мне, принадлежит только тебе. Тебе одной. Её глаза… такие доверчивые, светлые, полные страсти, встретились с моими, и я ощутил, как весь мир растворился, оставив только нас двоих, словно сама Вселенная затаила дыхание, чтобы наблюдать этот момент. Она медленно потянулась ко мне, и в этом движении было столько смелости, столько жгучего желания, что внутри меня разразилась буря. Её пальцы коснулись моей щеки, и я замер, позволяя каждому её прикосновению пройти через меня, словно ток, пронзивший всё мое существо. Затем Элис опустилась ниже, её рука скользнула по моей рубашке, ложась на самое сердце, если бы оно стучало, оно бы уже лопнуло от разрыва, — этого было достаточно, чтобы разжечь в груди огонь, который невозможно было потушить. Её дыхание стало прерывистым, дрожь пробежала по моей спине. Это движение буквально свело меня с ума, потому что всё во мне кричало: прикоснись, не отпускай, пока не сгорит весь мир, к чёртовой матери. Я скользнул руками по её талии, спине, бёдрам, ощущая мягкость и упругость каждого изгиба. Элис слегка выгнулась навстречу мне, и я ощутил, как становится невыносимо трудно сдерживать себя — жар разливался по всему телу, заставлил каждую мышцу напрячься, каждую клетку пульсировать от желания. Я целовал её, ловя невинные отклики, срывающиеся с губ стоны и лёгкую дрожь, которая притягивала меня, как магнит, заставляя замедлять и растягивать каждое движение, замирать в удовольствии, чувство оставалось таким же первозданным, неутолимым, жаждущим каждого прикосновения. Я не мог остановиться. Каждое её движение отзывалось во мне, заставляя руки искать всё новые точки соприкосновения, губы — новые участки нетронутой кожи, задерживаясь на мягких, чувствительных изгибах, впиваясь в ключицу, подавляя томные вздохи, ощущая, как она поддаётся. Жар, который пробивал меня насквозь, разгорался с каждой секундой, и я уже просто не мог скрывать своего нарастающего возбуждения. Только чувствовал, как она прижимается ко мне вплотную. Всё во мне требовало быть рядом, слиться с ней полностью, раствориться в этом необузданном инстинкте, забыть обо всём, кроме её чувственного мягкого тела, и ответов на каждое моё пылкое прикосновение. Моя рука потянулась ниже, находя всё новые способы приятного взаимодействия, Хотелось поскорее избавиться от лишних препятствий, в виде одежды. Когда мои нетерпеливые пальцы потянулись к её желанному лону, то я мог бы поклясться, насколько соскучившимся выглядело ее тело: оно томилось, жаждало прикосновений, пьянило мой помутненный рассудок, и, сам того не заметив, именно в тот момент я утратил прежнюю осторожность: мои глаза потемнели, налились зверским желанием, медовый оттенок сменился глубоким угольно-черным, отражая потребность в близости и неотвратимое притяжение, которое завладело мной целиком. — Джаспер… мне трудно дышать… Я замер, как будто меня окатили ледяной водой, прилагая немалые усилия, чтобы сохранить частицу осознанности и наконец прийти в себя, напомнив себе, что она невинна, девственна, чиста, что, несмотря на годы, проведённые вместе, мы никогда не заходили дальше поцелуев. Внутри что-то сжалось от вины, и жар, который ещё мгновение назад охватывал меня целиком, слегка утих, оставляя место тревожной тишине. — Чёрт... Прости… — я отшатнулся, прикрыв рукой глаза, скрывая своё минутное помешательство, — я не сдержался… Мне очень жаль. Во мне томилось желание беречь её, защищать, быть рядом — но при этом не переступать границы, которые она сама ещё не готова была пересечь. — Элис… я… я всем своим существом тянусь к тебе, и стремлюсь поддерживать, но в то же время не хочу причинять тебе боль. Если не готова, мы можем подождать столько, сколько понадобится. Я буду ждать тебя вечность. — Просто пойдем домой. Нас и так уже заждались.