Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джаспера Если бы у Бога было имя — каким бы оно, чёрт возьми, было? Не знаю. И, если честно, чем дальше думаю, тем сильнее подозреваю, что в этом вообще есть что-то сомнительное. Я ведь не святой, чтобы рассуждать о таких вещах с благоговением. Как будто вопрос сам по себе — ловушка. Для меня всё куда проще и прозаичнее: если уж есть Бог, пусть хоть как-нибудь называется. Без личности, без имени, без лица — удобно, что сказать, никому ничего не должен. Спрятался, а потом мы сами выдумываем, как к Нему обращаться. Я бы не стал называть Его величественно. К чему эти пафосные обращения — «Господь», «Создатель», «Творец»? Звучит пафосно, а толку? Мир всё равно вязнет в преступлениях, не полагаясь ни на завет Божий, ни на священные писания. Люди убивают, врут, торгуют совестью, а Он молчит. Он всегда молчит. Иногда я думаю, что Бог — это наша коллективная галлюцинация, общий голос, к которому мы обращаемся, когда не можем справиться с судьбой. А, может, Бог — это и есть кто-то вроде меня: такой же безумец, возомнивший, что от него хоть что-то на белом свете зависит? Иногда я думаю, что у каждого своё имя для Него — у одних «Бог», у других «Судьба», у третьих «Удача» или «Случай». Каждый зовёт, как умеет, лишь бы оправдать то, чего не понимает и не стремится понять. А может, мы вообще сами себе боги, повелевающие судьбой. Но если бы я всё-таки решился дать Ему имя… Я бы назвал Его просто, без всяких прикрас, без изысков. Меня всё чаще терзает, въевшееся в подкорку, липкое чувство беспомощности перед собственным предвидением — будто я наблюдаю за своей жизнью со стороны, зная, что вот-вот случится нечто непоправимое, и всё же не в силах шелохнуться. Если бы существовала возможность начать с чистого листа, стереть все ошибки, будто меловые следы с доски, я бы, пожалуй, не удержался — хотя и понимаю: вряд ли это возможно, что, перепиши я свою историю хоть тысячу раз, вряд ли что-то действительно изменилось бы. Да, избитая фраза, ничего оригинального — и всё же как без неё обойтись, когда каждый день прожигает грудь виной? Иногда мне кажется, что у меня всё ещё осталась душа, пусть и крохотная, испещренная шрамами — следами прожитого, несбывшегося. Но каждый раз, возвращаясь назад, я невольно задаюсь вопросом: умеет ли душа плакать? Повествование от лица Дэйси В двенадцать лет моя комната была моим личным убежищем от того ада, в который превращался наш дом каждый раз, когда отец возвращался. Из-за их бесконечных, изматывающих ссор я не могла находиться дома. Мне казалось, что стены давят на меня, сочатся их взаимной ненавистью. И я сбегала. Просто уходила из дома на целые дни, бродила по улицам, бросая маму один на один с его пьяной агрессией. Защитный эгоизм подростка: спастись самой, закрыть уши, не видеть. А когда возвращалась, я запиралась у себя и судорожно погружалась в мир, где не было боли — в мир моды. Повсюду на стенах и полу были расклеены вырезки из дефицитных журналов. Я была одержима этой идеальной эстетикой: осиные талии моделей, безупречные прически, шелк. Это была моя броня. Моим главным сокровищем был тюбик вишневой помады, украденный из галантереи. Я красила губы этим вызывающе ярким, жирным цветом, стирая их в кровь перед зеркалом, словно эта спелая вишня на губах могла сделать меня старше, сильнее, недосягаемой для домашнего кошмара. В тот вечер я снова сбежала после очередной их безобразной истерики на кухне. Пришла за полночь. В доме стояла звенящая, нехорошая тишина. Я тихо прокралась в свою комнату, залитую бледным лунным светом, и замерла. На моем подоконнике, прямо поверх глянцевых журналов и кружевных занавесок, лежала стопка плотных листов. Рисунки. Один и тот же образ повторялся снова и снова: девушка бездонными печальными глазами, в которых застыла недетская тревога. Я перевела взгляд на дверь маминой спальни. Мне было невыносимо стыдно за то, что я оставила её там одну.

***

Повествование от лица Элис Тусклый свет одной-единственной лампы едва касался холодного пола. Где-то в темноте, издевательски медленно, отсчитывало секунды негромкое: кап… кап… кап… Я сидела на полу, до боли в суставах прижав колени к груди. Спина упиралась в шероховатую, ледяную стену. Я ждала. Вдруг где-то вдалеке раздался слабый, отчетливый стук. Кто-то приближался. — Тук-тук. Кто у нас тут? — прозвучало внезапно, безжалостно разрезав тишину. Я настороженно подняла глаза. За ржавыми железными прутьями стояла незнакомка — высокая, пугающе красивая девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в легкий, аккуратный пучок. В ее тоне сквозила натянутая вежливость, смешанная с глубокой скукой. — Ну и что в тебе особенного? — она сделала шаг навстречу и остановилась у самой решётки. Я молча сжала кулаки, чувствуя, как костяшки пальцев белеют от напряжения. Рыжая медленно приблизилась вплотную к металлу и с противным, резким звуком провела ногтями по прутьям. Металл издал глухой, стонущий скрип. В ее алых глазах вспыхнуло колючее любопытство. — Знаешь, — начала она, — я вовсе не хотела бы оказаться на твоем месте. Одержимость Джеймса… частично твоя вина. Если бы тебя только не было рядом… — Кто ты? Я не знаю тебя, — мой голос сорвался, прозвучав слабо и беззащитно. — Ты многое не знаешь, детка, — рыжая улыбнулась, но эта улыбка была мертвой, она совершенно не достигла глаз. Ее рука вновь лениво скользнула по решетке. — Но незнание не освобождает от ответственности. — Ответственности за что? — прошептала я, инстинктивно вжимаясь в стену. — За всё, — отрезала незнакомка. — Ты думала, можешь спрятаться в своих сказках? Что весь мир вертится вокруг тебя и твоей уязвимости? — Чего тебе нужно от меня? — Я ищу справедливости, — в ее голосе звякнула сталь. — Хочу, чтобы все те, кто причинил мне боль, наконец заплатили. Хочу, чтобы со мной больше никогда не обращались как с вещью, которую можно выбросить за борт. Я посмотрела на нее — на ее идеальную осанку, за которой пряталась такая знакомая, разрывающая изнутри боль. Я знала ее вкус. — Ты хочешь уважения, — твердо резюмировала я. — Но уважение не завоёвывается ценой разрушения других. Рыжая качнулась вперед; на ее безупречном лице на долю секунды промелькнуло искреннее, человеческое сожаление, но его тут же смыло новой, темной волной ярости. — Я заплачу любую цену. — Месть не вернёт утраченного, — я покачала головой, стараясь возразить. — Может быть. Но если мир отказывает мне в справедливости, я возьму ее сама. В этот момент в конце коридора с тяжелым грохотом заскрипела дверь. Огромная, внушительная тень перекрыла тусклый луч лампы. В проеме появился Джеймс. В руках он держал объемистый пакет — то самое мое «пропитание», от которого мне становилось только грустно. — Крошка… тебя ни на минуту нельзя оставлять одну, — холодно бросил он, но смотрел не на меня. — Здравствуй, любимый, — протянула рыжая, изменившись в лице. Джеймс едва заметно поморщился, его аристократическая маска осталась невозмутимой, пальцы сильнее сжали пакет. — Какими судьбами, Виктория? — Соскучилась, — прошептала она, шагнув к нему. Он перевел свой тяжелый, непредсказуемый взгляд с меня на Викторию. — Играешь с огнём, — отрезал он. — И что? — ее усмешка стала шире, превращаясь в ядовитое оружие. — Ты разве не рад меня видеть? — Несказанно рад, маленькая стерва. — Джеймс, Джеймс. Ты, кажется, окончательно переступил грань. Зачем было похищать её? — Отвечать перед кем? — он раздраженно усмехнулся. — Перед тобой? Ты вечно судишь! Приходишь, когда всё уже сделано, и говоришь, как правильно. — Кто-то должен останавливать таких, как ты, — холодно бросила Виктория. — Ты только обвиняешь, — Джеймс сделал стремительный, угрожающий шаг к ней. — Может, поэтому ты до сих пор не смирилась с тем, что я тебя бросил? — Вечно ты всё портишь, — в ее голосе вдруг прорезалась страшная, неподъемная усталость. — Стерва, — процедил он сквозь зубы. Они стояли друг напротив друга — две бушующие, слепые стихии. Их крики рикошетили от каменных стен, пробивая мою несчастную голову, где все еще пульсировала боль. — Хватит… пожалуйста, хватит… — взмолилась я, закрывая уши руками. — Если я перестану злиться, — яростно рявкнул Джеймс, оборачиваясь ко мне, — всё это повторится снова! — А если не перестанешь — ничего не изменится, — крикнула я ему в ответ, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Признай, Джеймс, ты просто одержим! - Вы оба воюете только за то, чтобы быть услышанными… но вы не слышите друг друга! - Мои слова повисли в сыром воздухе тяжелым эхом. Джеймс замер. На секунду в его безумных глазах промелькнуло болезненное озарение. — Она права, — глухо выдохнул он. — Тогда освободи девчонку, — потребовала Виктория. — Ни за что, — мгновенно окрысился он, даже не взглянув на нее. — Ненавижу тебя, — прошептала она с такой силой, что воздух, казалось, задрожал. Он усмехнулся, сокращая между ними расстояние до минимума: — Жить без меня не можешь. Виктория открыла было рот, чтобы швырнуть в него новое обвинение, сказать, что он лжет, что она давно вырвала его из своего сердца. Но слова застряли у нее в горле. Все, что годами копилось между ними — удушающая злость, невыплаканная боль, безумная нежность и старая обида — вдруг колоссальной волной хлынуло на поверхность. Джеймс резко, по-звериному притянул Викторию к себе. Его губы с глухим выдохом сомкнулись на ее губах. В этом поцелуе не было ни капли мягкости — это была первобытная, требовательная власть, попытка подчинить, сломать ее щиты и заставить чувствовать то, от чего она так отчаянно бежала в свой холодный Брюссель. Виктория задохнулась, ее руки, сжатые в кулаки, изо всех сил ударили его в грудь, но он даже не шелохнулся. Напротив, его хватка на ее талии стала еще крепче, превращая их объятие в яростную, безумную схватку. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как их буря на секунду отпустила мое собственное сознание. Нужно было действовать. Я потянулась к решетке. Я коснулась холодного прута и обомлела. Металл… поддался. Прутья гнулись под моими пальцами легче, чем сухие ветви. В груди безумной вспышкой полыхнула надежда: «Я могу выбраться. Я должна бежать». Стараясь не издавать ни звука, я уперлась ногами в пол и надавила на металл всей своей силой. Решетка едва слышно, жалобно звякнула, раздаваясь в стороны и открывая щель — достаточно широкую, чтобы я могла протиснуться. Я застыла на долю секунды, прислушиваясь к звукам за спиной. Тяжелое, рваное дыхание, тихий стон Виктории, шорох одежды — Джеймс был полностью поглощен ею. Его безумная одержимость нашла свой капкан. Пользуясь этим единственным шансом, я осторожно проскользнула сквозь податливые прутья наружу. Босиком, едва касаясь ледяного пола, я поспешила прочь по темному, сырому коридору. Я скользила к далекому, спасительному выходу, оставляя позади своего похитителся, его ядовитую розу и их вечную, нескончаемую войну.