Жара

Это лето было невыносимым. Жара выворачивала нервы — всё наружу, всё трепещущее.  Ханджи сидела прямо на полу у распахнутого окна. Тонкая майка давно промокла насквозь и липла к телу. Обрезанные армейские штаны собирались складками на бёдрах. Кожа блестела испариной.  Она раздражённо убрала волосы назад. Бесполезно. Пряди снова упали на лицо, щекоча тонкими нитями раздражения. Перед ней лежали исписанные листы. Формулы. Наброски. Сечения металла. Механизм существовал пока только в голове — упрямый, невозможный, требующий ещё одной попытки. И ещё одной. Остальные давно бы бросили. Она — нет. Иногда упорство было единственным способом не замечать всё остальное. Он вошёл без стука.  — Осторожнее, капитан, — буркнула она, когда его ботинок едва не задел её ногу. — Не раскидывалась бы. Она усмехнулась. — Так и знала, что начнёшь с самого ценного. Она не хотела говорить.  Но он не ушёл.  Секунда. Другая. Она продолжала чертить. Линия дрогнула. Почти незаметно. Ривай опустился на корточки. Настолько близко, что она почувствовала прохладу от его тени раньше, чем запах мыла, кожи и металла. Его пальцы легли на край листа. — Пот в глаза течёт, а ты всё ещё работаешь. Колкость.  Привычная.  Почти мягкая. — А ты моешь пол, — сказала она, пожав плечами. — Кто из нас двоих безумнее? Карандаш снова коснулся бумаги. Металл. Крепления. Шарнир. Линия получилась слишком жёсткой. Нет. Не так. Она стёрла её почти сразу. Он молчал. И это мешало. Она чувствовала его взгляд. Неподвижный. Так смотрят не на чертёж. — Если собираешься проделать во мне дыру, — сказала она, не отрываясь от бумаги, — предупреждай заранее. Я люблю готовиться к экспериментам. — Уже поздно. Она подняла голову. — В каком смысле? Он ничего не ответил. Поднялся. Медленно. Отошёл к двери. Не вышел. Просто остановился, прислонившись плечом к косяку. Воздух будто потянулся следом.  Стало теснее — и тише. И только тогда она заметила. Белая ткань брюк резко контрастировала с тёмными ремнями. Свет из окна скользил по плечам, задерживался в старых шрамах, подчёркивал каждую линию спины так, будто кто-то специально рисовал её углём. Взгляд сам выбирал маршрут. Ключица. Лопатка. Шрам. Движение плеча. Слишком спокойно. Слишком внимательно. Это было не телесное — личное.  Ей всегда казалось, что человеческое тело интереснее любого механизма. Оно ничего не скрывает. Оно всегда выдаёт себя первым. Мышцы напряглись. Всего на мгновение. Хватило. Он чувствовал. Не мог не чувствовать. — Проблемы со зрением? Она не отвела глаз. — Пока нет. Пауза. — Но в районе твоей поясницы изображение почему-то становится значительно интереснее. Он тихо выдохнул через нос. Почти незаметно. — Сосредоточься на схеме, пока мозги не сварились. — Пытаюсь. — Плохо получается. Она наклонила голову. Будто действительно анализировала. Он посмотрел на неё через плечо. Коротко. Внимательно. Она вдруг поняла, что не может определить выражение его лица. И это раздражало сильнее всего. — Закончила? — Смотреть? — Работать. Она улыбнулась. Совсем немного. — Это не я на тебя смотрю, — тихо. — Это ты встал так, чтобы на тебя смотрели. Ветер так и не пришёл. Жара заполнила каждый угол комнаты. По его шее медленно скатилась капля пота. Она проследила за ней взглядом. Он нарушил молчание. — Переоденься перед тем, как идти к командованию. — Выглядишь непотребно. Она тихо рассмеялась. — Забавно. — Что забавного? — Ты опять сделал вид, что тебя волнует исключительно порядок. Он ничего не сказал. — Если бы дело было только в порядке, — продолжила она, — ты бы давно ушёл. Несколько секунд никто не двигался. Потом он отвернулся. — Не задерживайся. И вышел. Она ещё долго смотрела на пустой дверной проём. Только потом опустила взгляд. На бумаге поверх расчётов появилась короткая, неровная линия. Совсем не там, где должна была быть. Ханджи тяжело выдохнула. Придётся начинать заново. Майку она стянула быстро — одним движением через голову, зацепив очки. Они качнулись на переносице, едва не сорвались вниз, и она поймала их привычным, почти автоматическим движением. Шорты сопротивлялись дольше. Ткань прилипла к коже, будто тоже решила пережить эту жару вместе с ней. Пару босых шагов — и ладонь нашла мокрую тряпку у раковины. Холодную. Тяжёлую от воды. Она прижала её к шее. Холод ударил сразу — резко, почти болезненно. По телу прошла волна сокращения, мышцы на мгновение сжались. Приятно. Ханджи закрыла глаза. Иногда она возвращалась к телу именно так. Когда мыслей становилось слишком много. Когда всё вокруг превращалось в схемы, догадки, причины и последствия, а ответов всё равно не хватало. Тело было проще. Оно не спорило. Не строило предположений. Не скрывало. Она никогда не пыталась сделать из себя что-то красивое. Зачем? Сравнивать тело со статуей — ошибка. Настоящее тело не должно быть таким.  Оно живое.  Дрожит от холода.  Краснеет от жары.  Сбивается с дыхания.  Устаёт.  Болит.  Получает удовольствие.  В нём всегда остаётся что-то неуправляемое. Потом — привычно, натянула грубые брюки.  Грубые кожаные ленты перехватывали плечи, сжимали грудную клетку. Экипировка становилась второй кожей — тяжёлой, неудобной, но надёжной. В такие минуты она не думала. Собирала себя обратно из жары и усталости, чтобы тело снова стало надёжным. Последний ремень она затянула сильнее, чем требовалось. Электрический импульс в теле. Не эмоция. Химия. Бессовестная, как всегда. Но химия была интересной. Особенно — в разрушении. Ривай шёл по коридору, счищая её взгляд.  В корпусе не было ни покоя, ни настоящей тишины — только глухая пустота, какая бывает в местах, где всё чужое и ничто не держит.  Он не любил лето. Оно расслабляло людей. Заставляло их больше говорить. Чаще жаловаться. Ошибаться. Во дворе солдаты тянули воду из колодца.  Лили её на себя, не снимая форму — лишь бы сбить жар, прогнать хмарь из головы.  Солнце высушивало их быстрее, чем они успевали отдышаться.  Послышался всплеск. Следом — смех. — — Да в такой жаре сдохнуть можно! —  — А ну не ори!  — — Щас капитан тебя в ведро бошкой макнёт! — — Он слышал их.  В жару все звуки разлетаются быстрее.  И всё кажется ближе.  Даже раздражение.  Внутри всё вращалось по одному и тому же кругу. С утра до ночи они чистили. Без конца. Без смысла. Вёдра, тряпки, щётки. Но порядок действий был всегда одинаков, порядок спасал, когда всё остальное выходило из-под контроля. Она не искала порядка, она искала хаос.  Создавала хаос.  Он выстраивал всё по шагам, по дисциплине, по привычке, она ломала схемы и придумывала новые.  Всё держалось на негласной договорённости, которой никто не озвучивал.  Мы просто живём рядом.  Делаем вид, что это работает.  Но иногда — греет солнце.  И всё за мгновение рушится. Он вышел на плац. Там оставались трое новобранцев. Они возились со снаряжением: ремни путались, лямки сползали с плеч, пряжка никак не вставала на место. Один — высокий, сутулый — раздражённо дёрнул металл, пока тот не звякнул. Ривай появился рядом так тихо, что все трое вздрогнули. — Сколько вам ещё нужно? Час? День? Голос был ровный. Пустой. Никто не ответил. — Если за два месяца вы не научились надевать снаряжение — мне с вами делать нечего. Он шагнул ближе. — Одна ошибка — и вы сдохнете. Пауза. — Ваше дело — не умирать раньше, чем понадобится. Кто-то выпрямился. Кто-то опустил глаза. Тишина стала тяжелее. Ривай смотрел на них холодно. Без раздражения. Без злости. — Пять минут. Пауза. — Потом маршируете как люди. Ещё одна. — Или валяетесь как мясо. Он развернулся. — Мне всё равно, что выберете. Жара размягчала двор до мутного марева.  Под навесом было прохладнее лишь настолько, чтобы это казалось насмешкой. На плацу двигались люди. Кто-то волок ящики. Кто-то в который раз перетягивал ремни привода, словно надеялся, что с десятой попытки металл станет сговорчивее. Коротко звенели пряжки. Голоса тонули в неподвижном воздухе. Он почувствовал её раньше, чем увидел. Не шаги. Резонанс походки. Ханджи поднялась по деревянным ступеням. Солнце осталось у неё за спиной, и несколько мгновений она была только силуэтом — дрожащим, размытым раскалённым воздухом. Провела ладонью по влажной шее. Ривай стоял, скрестив руки на груди.  На неё не смотрел.  Почти демонстративно. Она подошла ближе. Достала из кармана помятую самокрутку. — Это штаб, а не курилка. — Аа. Спичка вспыхнула лишь со второй попытки. Огонёк дрогнул от слабого ветра. Она прикрыла его ладонью, и жёлтый свет на миг выхватил лицо — осунувшееся, с упрямыми тенями под глазами. — У тебя теперь должностная обязанность стоять у меня над душой? — Не делай вид, что не понимаешь. — Я не делаю вид. Она затянулась. Дым задержался в лёгких дольше обычного. Поморщилась. — Я правда нихрена не понимаю.  Она замолчала. Будто впервые за долгое время подбирала слова — непривычно для человека, который обычно говорил быстрее, чем успевал подумать. — Значит… произошло что-то. Он не ответил. — Ты стал разговаривать со мной так, будто между нами появился устав. Тишина. Она ждала. Не ответа даже. Любой реакции. Но он оставался неподвижным. — Не надумывай. Она медленно выдохнула дым в сторону. — Я не надумываю. Короткая пауза. — Проверяю. — Не тебе меня проверять. Раздражение. Привычное. Почти удобное. Она ещё немного смотрела на него. Не зло. Скорее внимательно. Самокрутка медленно тлела между пальцами. — Вот это уже больше похоже на правду, — сказала она наконец. — Ты никогда раньше не прятался за должность. — Не говори так, будто знаешь меня. — А разве нет? Он поднял взгляд. Впервые за весь разговор. Холодный. Неподвижный. Таким взглядом он обычно оценивал повреждения снаряжения — без раздражения, без сочувствия, просто решая, стоит ли чинить. — Нет. Он сделал шаг вперёд. Немного. Достаточно, чтобы разговор перестал быть просто разговором. — Думаешь, всё обязана понимать? — Нет. — Тогда перестань искать смысл там, где его нет. Она покачала головой. — Он есть. — Нет. — Есть. Он резко выдохнул. Словно спорил уже не с ней. — Тебе сказали за мной присмотреть? Молчание. Он посмотрел куда-то ей через плечо. На плац. На людей. И этого оказалось достаточно. Она увидела. Не ответ. Но настоящее. Ханджи тихо усмехнулась. Без победы. Скорее с усталостью. — Всё-таки Эрвин. — Хватит. — Почему? — Потому что ты всё равно ничего не изменишь. Она замолчала. Эта фраза повисла между ними тяжелее, чем он, вероятно, хотел. Не приказ. Не угроза. Констатация. — Закончили. Он уже собирался уйти, но бросил через плечо: — Самокрутку выбрось. Она не шелохнулась. — И перестань крутить задницей перед строем. Ханджи подавилась смешком. Он уже спускался по ступеням. Не обернулся. Не замедлил шаг. Ханджи вынула самокрутку изо рта, посмотрела на неё и пробормотала что-то неразборчиво.