Глава 6. Тяжесть прошлого.
24 августа 2025 г., 20:25
На территории дома группы Минхо царила странная, противоречивая атмосфера. Воздух был густым и тягучим от запаха дыма костра, подгорелой картошки, тушёного мяса дичи, принесённого с удачной охоты, и вездесущего аромата дешёвого самогона, который Сынмин, хмурый и невыспавшийся, разливал в жестяные кружки. Но под этой видимостью почти праздничной суеты сквозили совсем иные, горькие ноты соли от высохших слёз, приглушённых всхлипываний и тяжёлых вздохов.
Обе группы, обычно державшиеся несколько обособленно, сейчас перемешались, слившись в едином порыве скорби и странного утешения, которое можно найти только в общем горе. Кто-то громко, с блестящими глазами, рассказывал байку о Хонджуне, размахивая руками. Кто-то сидел, уставившись в огонь, и тихо плакал, не стесняясь слёз. Кто-то поднимал тост, срываясь на хрип и произнося бессвязные, но идущие от самого сердца слова прощания.
В центре этого живого, дышащего скорбью организма, за столом, сколоченным из старых дверей, сидел Феликс. Он был неподвижен, как скала в бушующем море. Перед ним стояла нетронутая тарелка еды и полная кружка, но его руки лежали на коленях, а взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, будто он скрылся в своем замкнутом мире, не желая участвовать в суматохе.
Хёнджин, напротив, был в самой гуще событий. К нему то и дело подходили люди, похлопывали по плечу, обнимали и говорили негромкие, но тёплые слова соболезнования. Он кивал, сжимал руки, изредка что-то коротко отвечал, и на его обычно суровом лице читалась неподдельная, тяжёлая грусть. Он был своим среди этих людей, частью этой стаи, скорбящей о потере товарища.
Их пару из молчаливого, отстранённого учёного и принимающего участие во всём военного было невозможно не заметить. Они представляли собой две разные реакции на одну и ту же трагедию.
Внезапно, в образовавшемся кругу у костра, где люди сидели прямо на бревнах, кто-то крикнул:
— Джисон! Сыграй нам что-нибудь!
Джисон, до этого момента сидевший с отсутствующим видом, резко оживился, словно его включили. Он кивнул, и из-за спины, словно из ниоткуда, появилась старая, потёртая гитара с потрескавшимся грифом и царапинами на корпусе. Его пальцы легли на струны с нежностью, и первые же аккорды, чистые и печальные, порезали ночную тишину.
Люди начали подтягиваться ближе, образуя тесный круг. Тени от огня плясали на их лицах, стирая возраст и усталость, оставляя только общую потребность в этом мгновении единения.
Хёнджин поднялся со своего места, отложив недопитую кружку. Его движение было решительным. Он подошёл к Феликсу, всё ещё сидевшему в своей мнимой крепости одиночества, и без лишних слов взял его под локоть.
— Пойдём, — его голос не допускал возражений. — Заебал киснуть.
Феликс даже не успел понять, что происходит, как оказался усаженным на гладкое бревно прямо рядом с Джисоном. До его ушей донеслось тихое одобрительное гудение собравшихся. Музыкант, не прерывая игры, кивнул ему, и в его глазах читалось что-то вроде вызова.
Струны вибрировали, наполняя воздух мелодией, которая была одновременно грустной и полной странной надежды. Феликс сидел прямо, его спина была неестественно прямой, а пальцы сжались в кулаки на коленях. Он сделал резкое движение, чтобы подняться и уйти назад в тень и тишину. Но тяжёлая, тёплая рука Хёнджина легла ему на плечо, мягко, но неумолимо прижимая к месту.
— Сиди, — прорычал военный прямо в ухо. — Послушаешь. Люди стараются.
Феликс мог бы ответить ему и сделать всё по-своему, но решил смириться и дотерпеть. В конце концов, от парочки песен ничего страшного не случится. Он был уже готов снова уйти в свои мысли, чтобы не слышать знакомых мелодий, но…
— Ликс, а давай ты споёшь? — Джисон сиял улыбкой, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Ну же, я прекрасно знаю, на что ты способен.
Воздух застрял в лёгких Феликса колючим комом. Его взгляд остекленел, устремившись в потёртый корпус гитары, будто пытаясь прожечь в ней дыру. Пальцы на коленях разжались и замерли на секунду в воздухе, а потом вцепились в ткань брюк с такой силой, что суставы тут же побелели.
Он медленно, с нечеловеческим усилием сглотнул, чувствуя, как напряглась каждая мышца его шеи. Со стороны это выглядело как секундная заминка и обычное смущение. Но Хёнджин, чья рука всё ещё лежала на его плече, мог почувствовать, как под его ладонью застывшее тело Феликса стало твёрдым и неподвижным, как камень, готовый треснуть от внутреннего напряжения.
— Хорошо, Джи, — учёный ядовито улыбнулся. — Давай, ту самую…
Джисон, делая вид, что не замечает этой ледяной волны, исходящей от Феликса, мгновенно начал играть. Первые тихие и пронзительные ноты новой мелодии повисли в вечернем воздухе.
И Феликс… запел.
Но это был не его привычный низкий и ровный голос, а совершенно новый звук, который родился в его груди и вырвался наружу. Он был чистым, высоким, невероятно нежным и в то же время будоражаще-сильным. Голос витал вокруг гитарных аккордов, обвивал их, то уходя в почти шёпот, то взлетая прозрачным, хрустальным фальцетом, который резал слух своей совершенной, нечеловеческой красотой.
У всех вокруг спёрло дыхание. Люди замерли, как вкопанные. Кто-то с полуоткрытым ртом, кто-то с застывшей в воздухе кружкой. Даже Хёнджин убрал руку с его плеча, отшатнувшись как от огня. Он смотрел на Феликса широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто восторг, а настоящий шок.
Это был голос, который не принадлежал этому новому миру, хаосу и грязи. Он был воспоминанием. Призраком. Чем-то настолько хрупким, что казалось, одно неловкое движение, и он разобьётся вдребезги.
Множество лиц было приковано к учёному, но он не видел их. Ни застывшего с открытым ртом Хёнджина, ни влажных глаз Джисона, ни обронившего кружку Сынмина.
Феликс пел, глядя в огонь, но его глаза были пустыми и далёкими. Он был не здесь. Он был в другом времени и месте.
Пальцы сами собой сжались в кулаки, будто ощущая подушечками холодный металл микрофона, которого не было рядом. В ноздри ударил призрачный древесный аромат, смешанный с цитрусом, а где-то на грани слуха, под аккорды гитары, прорвался обрывок знакомого приглушенного голоса: «Тише, Ёнбокки. Слушай... слышишь?..». И тут же, по коже побежали мурашки, точь-в-точь как тогда, от случайного, но стремительного прикосновения, поправлявшего наушник. Прикосновения, которое обжигало не просто кожу, а саму душу.
Когда последняя нота затихла, растворившись в воздухе, воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже костёр, казалось, перестал трещать.
Феликс резко дёрнулся, сбрасывая оцепенение, и поднялся. Его движения были резкими, механическими, будто он рвал невидимые нити, связывающие его с этим местом и моментом.
— Всё, — голос вновь звучал низко и отстраненно. — Я ухожу.
Учёный не смотрел ни на кого, но его глаза на мгновение зацепились за дальний угол двора, где тень от стены ложилась неестественно ровным прямоугольником, напоминающим дверь в студию. Он сделал шаг, потом другой, удаляясь от костра, музыки и этого внезапного вторжения прошлого. Его походка была по-прежнему ровной, но теперь в ней читалась не просто отстраненность, а намеренное бегство.
Хёнджин тут же сорвался следом. Ему бы и хотелось посидеть подольше с товарищами, послушать музыку и забыться, но тяжёлая длань ответственности буквально гнала его прочь от тепла и общения. Он чувствовал себя сторожевой собакой, которую сорвали с цепи.
Хван догнал учёного, когда тот уже заносил ногу на порог дома.
— Эй, докторошка, — голос Хёнджина прозвучал хрипло, словно он слегка запыхался от быстрой ходьбы. — Стоп. Это территория Минхо. Мы с военным живём и спим по соседству.
Феликс остановился и медленно повернулся всем корпусом к Хвану. В его глазах, казалось, ещё плавали остатки той далёкой студии, но теперь их вытеснял холодный, оценивающий блеск.
— Интересно, — произнёс он тихо, и его голос был гладким, как лезвие. — Спать ты мне тоже вместе с собой предлагаешь? В одной комнате? На одной койке, быть может?
Хёнджин сглотнул. Назойливая мысль о том, что этот странный, но до одури красивый человек сейчас будет спать в нескольких метрах от него, уже приходила в голову, но услышать это вслух было... смущающе.
— Выбора у нас нет, — буркнул он, отводя взгляд в сторону. — Сегодня ты свалил, пока остальные дрыхли. Если будет надо... — он потряс тяжёлой парой наручников, висевших у него на поясе, — ...я тебя к батарее прицеплю. Или к своей кровати.
Он сказал это с напускной суровостью, но в его голосе проскользнула какая-то странная нота смутного предвкушения.
Феликс медленно окинул его взглядом с ног до головы, и на его губах появилась та самая ядовитая и колкая улыбка.
— Как самонадеянно полагать, что я не смогу открыть примитивные наручники, — он сделал шаг вперёд, в личное пространство Хёнджина. — А ты не боишься, что я буду ворочаться и мешать спать? Или... тебе это даже понравится?
Хёнджин почувствовал, как по шее разливается горячая волна.
— Только попробуй, — прошипел он, но это прозвучало скорее как приглашение, чем как угроза.
Феликс усмехнулся, развернулся и, наконец, переступил порог, бросив через плечо:
— Веди в свои покои, солдатик.
***
Члены двух групп закончили прощальные посиделки ещё до наступления темноты. Правило Минхо о комендантском часе было железным и не терпело исключений. Он стоял в тени у входа в свой дом, наблюдая, как люди расходятся по спальным местам. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользнул по Уёну и Сану, которые задержались у ворот. Они стояли слишком близко. Плечи почти соприкасались, а в тихом шепоте, который они делили, была не просто дружеская теплота, а какая-то особая, тревожная близость, заставляющая посторонних отводить глаза. Уён что-то сказал, и уголки губ Сана дрогнули в счастливой улыбке, которую он никогда не позволял себе рядом со своими сослуживцами. Затем, быстрым движением, они обнялись, но не так, как обнимаются товарищи после боя, а иначе: стремительно, плотно, как будто пытаясь вобрать друг в друга на несколько секунд больше тепла, чем могли себе позволить. Сан первым отстранился и, не оглядываясь, быстрым шагом направился на свою территорию, где уже гудел властный голос Хёнджина, созывающий своих людей. Уён же остался стоять, следя за его удаляющейся спиной, и даже на расстоянии Минхо видел, как его пальцы бессознательно сжались в кулаки. «Слабость», — пронеслось в голове Минхо, и это слово было обжигающе горьким, как едкий дым от костра. — «Прекрасная мишень для будущей боли». Он видел, как это работает. Как один неверный шаг, одна потеря на его стороне, и Сан, этот дисциплинированный солдат, превратится в обузу. Станет уязвимым и ненадёжным. Или того хуже — сломается и потянет за собой других. Чувства в их мире были не просто роскошью. Они стали бомбой замедленного действия, заложенной под хрупкие стены их выживания. Любовь, привязанность, нежность — всё это можно было потерять в одно мгновение, а вместе с этим и волю к жизни. Его собственное лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Он не осуждал их. Он презирал саму ситуацию, эту неумолимую реальность, которая заставляла его быть не лидером, а тюремщиком, вынужденным запирать не только ворота от внешних угроз, но и сердца своих людей от них самих же. Минхо уже завершил свой вечерний обход: дежурные заняли посты, ультрафиолетовые лампы с мягким жужжанием озарили периметр базы холодным синим светом, отбрасывая длинные, неестественные тени. Ещё один день прожит. Можно было бы выдохнуть. Он уже готовился ко сну и расправлял свою импровизированную постель, как вдруг дверь в его каморку с силой распахнулась, впуская внутрь взволнованного Чонина. Тот дышал тяжело, словно бежал через весь лагерь. — Минхо, на нашу территорию кто-то проник, — выпалил он, не переводя дух. — С восточной стороны. Ребята слышали шум. Предположительно один человек. Пока ищем. Все усталость мгновенно испарилась с тела Минхо. Его поза выпрямилась, взгляд стал острым, как лезвие. Лидер молча кивнул, уже срывая с крючка пояс с оружием. — Подняли тревогу? — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которая заставляла людей действовать. — Нет. Ждали тебя. — И правильно. Никакой паники. — Минхо провёл рукой по лицу, стирая остатки усталости. — Проверим весь восточный периметр. И… — он задержал взгляд на Чонине, — чтобы никто не стрелял без команды, понятно? Ян кивнул и так же бесшумно выскользнул обратно. Лидер вышел вслед за ним. Ночь встретила его пронзительной тишиной, нарушаемой лишь натянутым, как струна, гулом УФ-ламп. Где-то в этой тьме, за синей линией защиты, прятался кто-то чужой. Одинокий волк? Разведчик? Мародер? Или что-то похуже? Его пальцы сами собой нашли холодную сталь пистолета. Нарушенный покой — это угроза, которую нужно устранить. Быстро, тихо и без лишних вопросов. Минхо встретил остальных ночных дежурных, которые были больше похожи на молчаливые тени с закалёнными в боях лицами. Без лишних слов они образовали чёткий строй, и лидер коротким жестом указал на восточный периметр. Они двигались бесшумно, как призраки, сливаясь с наступающей тьмой. Их шаги не оставляли следов на утоптанной земле, а дыхание замирало в лёгких, становясь частью ночного безмолвия. И вдруг до них донесся едва уловимый звук. Не хруст ветки или вой ветра, а тихий, влажный шорох со стороны теплиц, словно кто-то осторожно копался в земле голыми руками. Взгляд Минхо мгновенно встретился с взглядом Чонина. Тот кивнул, показывая, что слышал. Они начали окружать постройку, двигаясь в смертельной тишине. Силуэты расплывались в синеватом свете ультрафиолетовых ламп, превращаясь в охотников, сжимающих кольцо вокруг неведомой добычи. Минхо сделал резкий взмах рукой. Чонин первым ворвался внутрь, сбивая хлипкую дверь плечом. В густой, спёртой темноте теплицы, среди призрачных силуэтов растений, на корточках сидел человек. Его тёмный плащ сливался с тенями, но бледные руки, испачканные землёй, резко выделялись. Он уже потянулся к пистолету на поясе, но Чонин оказался быстрее. Он метнулся вперёд, как разъярённая кошка, и его нога со всей силой обрушилась на вооружённую руку нарушителя. Раздался глухой хруст, приглушённый тканью, и пистолет с тихим стуком отлетел в грядку с овощами. Незнакомец сдавленно ахнул и рухнул на землю, сжимая травмированное запястье. Минхо вошёл следом, его фонарь вырвал из тьмы бледное лицо незваного гостя, перекошенного от боли и ярости, с горящими глазами, в которых читалась не столько страх, сколько бешеная злоба. — Кто ты? — голос Минхо прозвучал низко и опасно, как скрежет стали. — И что тебе нужно на нашей земле? Незнакомец лишь прошипел что-то неразборчивое, пытаясь подняться, но Чонин тут же приставил ствол к его виску, заставляя застыть на месте. В воздухе запахло сырой землёй, потом и страхом. — Отвечай. Вторженец лишь едко улыбнулся, обнажив ряд зубов, и сомкнул губы в упрямую тонкую ниточку. В его взгляде читался не страх, а скорее презрительное любопытство, будто он изучал реакцию людей, а не находился на прицеле оружия. Чонин, не дожидаясь дальнейших команд, грубо поднял его за шкирку, как щенка, и силком вытащил из душной темноты теплицы. Тот даже не сопротивлялся, его тело обмякло с неестественной покорностью, словно он давно смирился с подобной участью. Пленника отвели в заброшенный сарай на окраине двора и привязали к тяжелому деревянному стулу. Минхо приступил к допросу, его вопросы были точными и безжалостными. Он не повышал голос, не угрожал. Его спокойный, ледяной тон был куда страшнее крика. Но незнакомец продолжал молчать. Он лишь смотрел куда-то поверх плеча лидера, его взгляд был пустым и отстранённым, будто он был глух и нем от рождения. Лишь изредка уголки его губ дёргались в подобии загадочной улыбки. Чонин, отдав короткие, чёткие команды оставшимся дежурным о продолжении своего поста, вернулся и встал у двери, скрестив руки на груди. Его массивная фигура блокировала единственный выход. Он наблюдал, как его лидер методично, шаг за шагом, исчерпывает все возможные варианты словесного воздействия. Тишина в сарае становилась всё гуще. Слышно было лишь тяжёлое дыхание Чонина да скрип половиц под ногами Минхо, который медленно обходил стул с пленником. — Хорошо, — наконец произнёс лидер, останавливаясь прямо перед ним. Его тень накрыла молчаливого человека с головой. — Если не хочешь говорить со мной... может быть ты расколешься с кем-то другим. Он повернулся к Чонину, и их взгляды встретились в полумраке, обмениваясь безмолвным сообщением, полным тёмного предчувствия. В густом воздухе сарая, пропахшем страхом и пылью, повисло невысказанное понимание: этот пленник точно не случайный бродяга. Его молчание было слишком тренированным, а покорность неестественной. — Наблюдай за ним всю ночь, — тихо, но чётко приказал Минхо. — Без сна. Утром приведём кого-нибудь из отряда Хвана. У военных... — он слегка замялся, — явно больше опыта в подобных делах. Ян коротко кивнул. Он молча принял пост, скрестив руки на груди. Его неподвижная фигура у двери стала такой же частью сарая, как и тёмные балки под потолком. Дверь закрылась за Минхо с тихим, но окончательным щелчком, оставляя двух мужчин в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием пленника. Чонин не сводил с него глаз, взгляд был тяжёлым и неумолимым, как пресс сжимающий мусор. Он не произносил ни слова, не задавал вопросов, а просто наблюдал. Пленник сначала пытался выдержать этот взгляд, и его глаза блестели в темноте, как у загнанного зверя. Но постепенно его уверенность начала таять. Он опустил голову, его плечи ссутулились под невидимой тяжестью. Ночной гость уже медленно отсчитывал секунды до утра, предвкушая встречу с теми, чьи методы не ограничивались одним лишь молчаливым наблюдением.***
Хёнджин ворочался на своей койке всю ночь. Его фирменный навык отключаться за пять секунд в любой позе и обстановке сегодня дал жестокий сбой. Спальня командира тонула в густой, непроглядной тьме и тишине, нарушаемой лишь ровным храпом спящих в соседней комнате военных. Но его собственный мозг отказывался отключаться. Глаза, привыкшие к ночным дежурствам, то и дело сами собой устремлялись на соседнюю кровать, туда, где на твёрдом матрасе спал Феликс. Хёнджин ловил себя на том, что высматривает в темноте силуэт, проверяя, не растворился ли он снова в воздухе подобно призраку. Он ожидал, что учёный будет спать солдатиком на спине. Однако Феликс свернулся калачиком на самом краю кровати, словно стараясь занять как можно меньше места. Его обычно острые, колкие черты лица сейчас были размыты и беззащитны. Светлые ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, а губы были слегка приоткрыты в тихом, умиротворённом посапывании. Он выглядел не старше тех мальчишек, что днем бегали по территории базы и пытались радоваться тому, что всё ещё могут жить дальше. Хёнджин почувствовал, как в его груди что-то странно и глупо ёкнуло. Он уже предвкушал, как утром будет подкалывать докторошку за эту его несвойственную мягкость. «Что это ты, как котёнок, свернулся? Боишься, что с кровати упадёшь?» — мысль об этом заставила его чуть скривиться в подобии улыбки. Но тут же, как холодная вода, накатили другие мысли. В голове то и дело всплывали слова Минхо о том, что учёный, вероятно, причастен к распространению вируса, а может даже к его созданию. Образ беззащитно спящего человека вступил в жестокий диссонанс с реальной картиной, которую рисовало воображение: Феликс в белом стерильном халате, склонившийся над колбами с чем-то ужасным... Хёнджин резко перевернулся на другой бок, стараясь прогнать это видение. Даже если это и так... что делать с этой информацией? Устраивать суд? Выносить приговор? Обвинять? Он посмотрел на спящего учёного. На его тонкие запястья, которые Хёнджин мог бы сломать одним движением. На его грудь, едва заметно поднимающуюся в такт дыханию. «А смысл?» — пришёл окончательный, обжигающе-простой ответ. Смысла не было. Не здесь и не сейчас. В этом мире, где смерть могла прийти откуда угодно, копаться в прошлом и искать виноватых было роскошью, которую они не могли себе позволить. Феликс был здесь и являлся ценным. Он мог спасти людей от болезней, дать больше информации о мертвецах и стать полезным союзником. И пока учёный дышал, находился рядом и тихо посапывал, он был под его защитой и контролем. Даже если на самом деле являлся волком в овечьей шкуре. Хёнджин с силой выдохнул, закрыл глаза и, наконец, начал проваливаться в беспокойный, но долгожданный сон. Его последней осознанной мыслью было то, что утром он всё-таки подшутит над Феликсом насчёт его позы. Просто чтобы посмотреть, как тот закатит глаза и найдёт что-нибудь колкое и язвительное в ответ. И это будет... прекрасно.***
Утро наступило слишком неумолимо и стремительно. Не успев толком провалиться в глубокий сон, Хёнджин проснулся от настойчивого, раздражающего стука в дверь. Его веки слипались, а сознание медленно возвращалось из царства тяжёлых и беспокойных грёз. Он открыл глаза, и первое, что бросилось в поле зрения — вновь оказавшаяся пустой соседняя кровать. Адреналин ударил в кровь с силой, сравнимой с ледяным ожогом. Он редко вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось где-то в горле. «Опять!» — пронеслось в голове, и рука уже потянулась к ножу на тумбочке. Но тут же его взгляд уловил движение у окна. Феликс сидел на подоконнике в лучах тусклого утреннего света, поджав под себя ноги. В его пальцах была раскрыта потрёпанная книга. Он оторвался от неё и вопросительно посмотрел на Хёнджина. — Кошмар приснился, солдатик? — он усмехнулся, едва заметно скосив глаза в сторону двери, откуда не прекращался стук. — Открой уже. Хёнджин с силой, едва не сорвав петли, распахнул дверь. На пороге, ёжась от утреннего холода, переминаясь с ноги на ногу, стоял Сынмин. Его лицо было бледным, а глаза нервно бегали. — Командир, там Минхо пришёл, — он выпалил, почти не глядя на Хёнджина. — У них... опять что-то случилось. Хван закати глаза к потолку, сдерживая грубость. Он провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна. — Сейчас спущусь, — буркнул он, уже разворачиваясь, чтобы обуться, но затем его взгляд упал на Феликса, всё так же спокойно сидевшего у окна. — Посиди пока с этим, — он резко кивнул в сторону учёного. — Смотри, чтобы не слинял. Было видно, как лицо Сынмина исказилось в немой гримасе ужаса и крайнего нежелания оставаться наедине с учёным. Он беспомощно посмотрел на Хёнджина и открыл рот, чтобы возразить, но военный уже грубо оттолкнул его в сторону и, на ходу натягивая куртку, тяжело зашагал по коридору, бормоча проклятия в адрес Минхо. Военный спустился со второго этажа, его тяжёлые берцы гулко стучали по деревянным ступеням, нарушая утреннюю тишину. В гостиной, погружённый в мрачные раздумья, сидел Минхо. Он не поднял головы при звуке шагов, лишь его пальцы слегка постукивали по рукояти пистолета. — Твою мать, Хо, что опять случилось?! — Хёнджин грубо провёл рукой по лицу, пытаясь смахнуть остатки сна и поправить растрепавшиеся чёрные волосы. — Я толком поспать не успел... — Нужен кто-то из твоих ребят, — без предисловий, холодным, отточенным голосом произнёс Минхо, поднимая уставший, но собранный взгляд. — Кто может устроить допрос с пристрастием? Хёнджин замер на мгновение, просканировав лицо лидера. — Зачем? — его собственный голос стал ниже и деловитее. — И кому? — Ночью у нас был лазутчик. — Минхо встал. — Говорить отказывается. Молчит, как рыба. — Лазутчик? — Хёнджин фыркнул, но в его глазах вспыхнул знакомый опасный блеск. — Один? — Да. Чонин посреди ночи поймал его на восточном периметре, — лидер скрестил руки на груди. — Он бродил по территории, а затем залез в теплицу и что-то активно искал. Хёнджин медленно выдохнул, и из его груди вырвалось тихое, но отборное ругательство. — Ни одного спокойного дня... — он провёл рукой по затылку, затем резко кивнул. — Ладно, пошли. Где он? — В старом сарае. Чонин стережёт. — Минхо сделал шаг к выходу, но затем остановился, изучающе глядя на Хёнджина. — Ты сам проведешь допрос? Тот беззвучно усмехнулся, обнажив зубы, но в этой улыбке не было ни капли веселья. — Ну а кто же ещё? — он потянулся, похрустывая плечами. — Я самый опытный в этом плане. Не волнуйся. Расколем твой крепкий орешек быстро и чисто. Он двинулся к двери, продолжая разминать руки. Все следы плохого сна начали испаряться с его лица. Теперь это был не раздражённый недосыпом солдат, а инструмент. Острый, безжалостный и готовый к работе. Минхо, глядя ему вслед, почувствовал странное сочетание облегчения и лёгкой, холодной дрожи. Он был рад, что не ему придётся делать эту грязную работу. И одновременно боялся того, что сейчас произойдёт в старом сарае. Они подошли к дряхлому, почерневшему от времени зданию. Воздух вокруг него казался гуще и холоднее, чем в остальном лагере. Не теряя времени на лишние слова, они вошли внутрь, и тяжёлый запах затхлости, пота и страха ударил им в ноздри. Чонин всё ещё стоял на своём посту, недвижимый, как каменная глыба. Его глаза, красные от недосыпа, были прикованы к пленнику, словно пытались просверлить в нем дыру силой одного лишь взгляда. — Отбой, — тихо сказал Минхо, похлопывая его по плечу. — Можешь идти отдыхать. Ты свое отработал. Чонин лишь молча кивнул, его взгляд на секунду оторвался от пленника, чтобы встретиться глазами с Минхо. В них читалась усталость, но и твёрдая уверенность в выполненном долге. — Он не спал, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. — И продолжал молчать. Язык у него есть, я проверил. Дверь закрылась за ним, и в сарае воцарилась ещё более гнетущая тишина. Хёнджин хмыкнул, его глаза медленно, с откровенным любопытством осмотрели связанного человека. Он взял соседний стул и с громким скрежетом развернул его спинкой вперёд. Военный устроился напротив лазутчика, широко расставив ноги и положив мощные предплечья на спинку стула. — Ну, привет, крысёныш, — его голос прозвучал нарочито бодро, но в нём слышался низкий, опасный гул. — Давай-ка пообщаемся. Он наклонился чуть ближе, и его лицо осветилось хищной улыбкой. — Сразу предупреждаю, — продолжил он, почти дружелюбным тоном, который был страшнее любого крика. — Настроение у меня сейчас так себе. А ещё я очень-очень нетерпелив. И, о ужас, невероятно вспыльчив, — он цокнул языком, качая головой с притворным сожалением. — Так что давай не будем портить мне и без того паршивый день, ладно? Сэкономишь нам время, а себе... — военный медленно опустил взгляд на чужие пальцы, — …ну, ты понял. Пленник поморщил нос, и его глаза, до этого наполненные упрямым молчанием, метнули искру презрения. Он резко наклонился вперед, насколько позволяли веревки, и с глухим, влажным звуком сплюнул прямо на запыленные берцы Хёнджина. Слюна, смешанная с кровью из его покусанной губы, медленно растеклась по грубой коже. В сарае на секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже Минхо, стоявший в тени, замер. — А это... — голос Хёнджина стал тихим, почти ласковым, что было пугающе неестественно. — ...ты зря. Он встал и двинулся не с яростью, а с холодной, отточенной точностью. Тяжёлый кулак со всей силой врезался в солнечное сплетение пленника. Тот выгнулся, его глаза почти выкатились от шока и нехватки воздуха. Хван не стал ждать, пока тот отойдет. Его пальцы впились в засаленные волосы пленника, с силой откинув его голову назад, обнажая уязвимое горло. — Я же сказал, что нетерпелив, — прошипел он. — Кто ты? Нахуя к нам полез? Пленник, захлебываясь рвотными позывами, попытался выругаться, но Хёнджин снова двинулся, и на этот раз ударил ребром ладони по гортани. Хруст был приглушенным, но от этого не менее жутким. Узник забился в кашле, а его лицо начало синеть. — Стой, — резко сказал Минхо из темноты, но в его голосе не было приказа, а лишь предупреждение. — Он нам нужен живым. Хёнджин фыркнул, но ослабил хватку, позволяя тому сделать хриплый, свистящий вдох. — Живым — понятие растяжимое, — безразлично бросил он через плечо. Взгляд вернулся к пленнику, и в нём уже не было ни ярости, ни раздражения, а только ледяная, бездушная пустота профессионального допросчика. Ночной гость отдышался и снова натянул на себя маску показного безразличия, но мелкая дрожь в сведённых плечах выдавала его. — Оу, ну только посмотрите, какой он у нас преданный и молчаливый… — Хёнджин с преувеличенным умилением покачал головой, но его глаза оставались пустыми. Тяжёлый ботинок медленно, с неотвратимым давлением наступил на пальцы ноги лазутчика. — Неужели твоё молчание того стоит? Они тебе заплатят за эту верность? Положат в карман к твоему разлагающемуся трупу? Неожиданно раздался хриплый, срывающийся голос пленника: — Пошли вы к чёрту, я никогда не предам своего… Хёнджин даже не дал ему договорить. Молниеносным движением он достал длинный боевой нож и без размаха, коротким ударом, воткнул его в мышцу бедра. Лезвие вошло в плоть с глухим, влажным звуком. Раздался не просто крик, а протяжный, животный вопль, полный такой чистой, неконтролируемой боли, что даже Минхо в тени невольно сжался. — Знаешь, — голос Хёнджина стал задумчивым, почти интимным, пока он наблюдал, как по лезвию на пол стекает тёмная струйка крови. Он наклонился ближе, заглядывая в залитые слезами глаза пленника. — В прошлом году… на протяжении нескольких месяцев нам приходилось отбиваться от ёбнутых мародёров. Они были безжалостны… кровожадны… Но я многому научился у этих нелюдей. Особенно близко ознакомился с их методами допроса… Он медленно, почти ласково повертел рукоять ножа в ране. Пленник забился в немом крике. — Слышал про банду Падальщиков? — продолжил военный, его дыхание было ровным, будто он просто обсуждал погоду. — Ох… а как они пытали поджариванием на раскалённом листе металла… Сначала шипит кожа, знаешь ли. Потом жир… А запах… И вот тогда, в глазах пленника, наконец, появился не просто страх, а животный, всепоглощающий ужас. Он явно знал, о ком идёт речь. Знакомый испуг затопил его взгляд, смыв последние остатки сопротивления. Хёнджин вытащил нож и отступил на шаг, делая вид, что обдумывает следующий шаг. — Минхо, — бросил он через плечо, не отводя взгляда от дрожащего человека. — Скажи-ка своим, чтобы принесли масло, тряпки и спички… Пора освежить в памяти старые методы. — Семья! — внезапный, сдавленный хрип вырвался из пересохшего горла пленника, полный такого отчаяния, что слово прозвучало как предсмертный стон. — Меня прислала Семья! Не трогай! Ради всего святого… Но его сознание, не выдержав перегрузки, уже отключалось. Голова бессильно упала на грудь, а тело обмякло. Лазутчик повис на верёвках, тихо постанывая. Хёнджин медленно вытер лезвие о штанину пленника и повернулся к Минхо. На его лице не было ни удовлетворения, ни отвращения, а только холодная концентрация. — Ну вот. Семья. — Он произнёс это слово с ядовитой насмешкой, но в его глазах читалась напряжённая настороженность. — Веселуха начинается. — Ну что за дерьмо... — Минхо с силой провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть нарастающее раздражение. — Какая ещё Семья? Мы всех крупных игроков в округе знаем. Это что, какая-то новая секта? — Задаю себе тот же самый вопрос, — Хёнджин пожал плечами и бросил взгляд на бесчувственное тело пленника. — Может, какая-то новая группировка сформировалась. Или старые крысы под новым соусом. Но гадать бесполезно, — он хлопнул лидера по плечу. — Пусть этот крепыш поспит часик, придёт в себя. Потом отправим к нему... ну, может быть, Сана. У того подход помягче. Вытянет остальную информацию. — Хорошо, — Минхо кивнул, с облегчением перекладывая груз предстоящего «мягкого» допроса на другого. — Спасибо, — он сделал паузу, окинув взглядом мрачное помещение сарая, и его лицо снова стало озабоченным. — А где учёный? Я хотел с ним поговорить насчёт болеющих. Хёнджин фыркнул, и на его губах промелькнула тень той самой ухмылки, которая так бесила Минхо. — У меня в комнате, — коротко бросил он, уже направляясь к выходу. — Сидит книжку читает. Пошли, отведу. Он произнёс это с такой нехарактерной, почти бережной интонацией, что Минхо на мгновение остановился, удивлённо глядя ему вслед. Затем, покачав головой, он последовал за военным, оставляя сарай с его окровавленными тайнами и бесчувственным стражем позади. Предстоящий разговор с учёным внезапно показался ему не менее сложным, чем только что закончившийся допрос. Дорогу до дома военных они проделали в гнетущем молчании. Минхо мысленно прокручивал все возможные варианты, кто мог скрываться под зловещим названием «Семья», а Хёнджин просто мечтал о том, чтобы его наконец оставили в покое и дали поспать хотя бы пару часов. Они поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице и едва приблизились к двери, как из-за неё донеслись приглушённые, но яростные звуки борьбы и спора. — Да они опять, что ли?! — Хёнджин оскалился, и вся его усталость мгновенно испарилась, сменившись очередной вспышкой ярости. Он с силой распахнул дверь. Картина, представшая их глазам, была неожиданной и, мягко говоря, сюрреалистичной. Сынмин, красный от ярости, сидел верхом на Феликсе, прижимая того к полу и стискивая в кулаках воротник серой футболки, той самой, что Хёнджин одолжил учёному на ночь. Феликс же, вместо того чтобы сопротивляться, лежал почти неподвижно, и на его губах играла та самая ядовитая, вызывающая улыбка, а в глазах плясали опасные искры. — Да как ты смеешь так говорить?! — прошипел Сынмин, тряся учёного. Хёнджин молнией метнулся вперёд, схватил врача за шиворот и грубо оттащил от Феликса. — Что случилось? — спокойным, но стальным голосом спросил Минхо, переступая порог. Его взгляд скользнул по Феликсу, который уже поднимался с пола с невозмутимым видом, отряхивая колени. — Я выкину тебя нахуй отсюда! — закричал Сынмин, всё ещё пытаясь вырваться из хватки Хёнджина. Его глаза были пылали искренней ненавистью. — Мало мне в прошлом кровь попил! Так решил ещё и здесь засветиться, ублюдок! Феликс, закончив с отряхиванием, изящно поправил рукав футболки и закатил глаза с театральным презрением. — Личная неприязнь — это только твоя проблема, доктор Ким-младший, — его голос звучал натянуто и отстранённо. — Неужели до сих пор не понимаешь, что мне всегда было плевать на твои... переживания? — Конечно же тебе плевать! — Сынмин выдохнул с горькой, истеричной усмешкой. — Ты никогда ни о ком, кроме себя, не заботился! Гребаный нарцисс! — Так! Заткнулись. Оба. — Рев Хёнджина прокатился по комнате, заглушая всё остальное. — Сынмин, — его голос стал тише, но не менее опаснее. — Объяснись. Вы... знакомы? — Ещё бы, — Сынмин выплюнул слова, словно горечь. Его взгляд, полный старой, незаживающей обиды, буравил Феликса. — Мой любезный папаша предпочёл родного сына этому... «одарённому гению», — последние слова он проговорил с токсичной, кривой усмешкой, явно цитируя кого-то, чьё мнение до сих пор жгло его изнутри. Феликс, не моргнув глазом, лишь слегка склонил голову набок, словно изучая интересный, но неприятный экспонат. — Твоя зависть, — произнёс он мягко, почти с сожалением, — всегда была такой... мелочной и предсказуемой. Доктор Ким видел мой потенциал. А ты лишь угрозу своему эго. — Сука! — Сынмин снова дёрнулся в его сторону, но железная хватка Хёнджина была неумолима. Его тело напряглось в бессильной ярости, а слёзы унижения и гнева выступили на глазах. — Он вложил в тебя всё! Все ресурсы, все связи! А я... я должен был отправиться в военную академию! И ты ещё смеешь говорить мне о зависти?! Минхо, наблюдавший за этой сценой, медленно перевёл взгляд с одного на другого. Пазлы начали складываться в тревожную картину. Старая вражда, профессиональная ревность и отец, предпочёвший чужого сына своему собственному. — Вы пригрели ту ещё змею на своей шее! — не успокаивался Сынмин. — Он лишь пользуется людьми, а затем безжалостно предаёт. Это не человек, а ебучая машина без чувств и эмоций! — Хван, — тихо сказал Минхо, не сводя глаз с Феликса. — Отведи Сынмина вниз. Успокой его и дай воды. Хёнджин, всё ещё держа врача, кивнул и, не без усилия, поволок его к выходу. Врач больше не сопротивлялся, его плечи сгорбились, и он глухо и надрывно пытался отдышаться. Когда дверь закрылась, в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Минхо скрестил руки на груди. — «Одарённый гений», — повторил он чужие слова, глядя на Феликса. — Хочешь объяснить, что это была за история? И почему Сынмин называет тебя нарциссом, укравшим внимание его отца? Феликс вздохнул, с лёгкой брезгливостью поправил воротник растянутой футболки. — Доктор Ким-старший был моим научным руководителем. Он ценил талант и преданность делу. Его сын, — Феликс махнул рукой в сторону двери, — ревновал и требовал внимания. История банальна, как и его истерика. Ничего, что могло бы заинтересовать вас, лидер. Но Минхо не отводил пристального взгляда. Он видел слишком много. Сынмин был вторым по спокойствию человеком в обоих группах. Врач всегда оставался трезво мыслящим и уравновешенным. Лидер никогда не замечал, чтобы тот кричал, ругался, а уж тем более кидался в драку. Это была не просто профессиональная ревность, а что-то глубже. — Насколько давно вы знакомы? — голос Минхо прозвучал тихо, но в нём была стальная непреклонность. Он не сводил глаз с Феликса, изучая каждую микрореакцию на его лице. — Сынмин не реагирует так остро из-за обычной неприязни. Я никогда не видел его таким взвинченным. Что значат его слова о предательстве? Что ты натворил? Феликс медленно выдохнул, и на мгновение его маска холодного превосходства дрогнула, обнажив нечто уставшее и старое. Он отвёл взгляд в сторону, к пыльному оконному стеклу. — Ммм, ты прав. История куда... глубже, — он произнёс это слово с лёгкой гримасой, будто пробуя его на вкус и находя неприятным. — Мы с Сынмином учились в одной школе. Были близкими друзьями. Неразлучными, как говорят. Он присел на край кровати, его пальцы бесцельно провели по грубой ткани одеяла. — У меня не было отца, — продолжил он, и его голос потерял привычные колкие нотки, став почти монотонным, — поэтому доктор Ким... стал для меня той самой фигурой. Наставником. Он был потрясающе умным человеком. Горел своим делом. И он... заметил во мне что-то. Феликс замолчал, его взгляд стал отстранённым, устремлённым в прошлое. — Мы оба увлекались наукой. Сынмина интересовала медицина. А мне... — он слегка пожал плечами, — …мне легко давалось множество смежных наук. Химия, биология, физика... Я видел связи там, где другие замечали лишь отдельные дисциплины. Доктор Ким ценил это, причём слишком сильно, как оказалось… Он поднял глаза на Минхо, и в них вновь появился знакомый холодный блеск. — Его сын видел в этом не вдохновение, а угрозу. Предательство. Он считал, что я украл его место, его отца, его наследство. — Феликс усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Его слова о выпитой «крови»... Речь идёт не о чём-то физическом. Речь о времени, ресурсах и внимании, которые его отец уделял мне, а не ему. Обычная, в общем-то, история о ревности. Просто доведённая до точки кипения концом света. Минхо молчал, переваривая услышанное. Картина вырисовывалась яснее, но от этого не становилась менее тревожной. Это объясняло ярость Сынмина, но не снимало вопросов к самому Феликсу. Его спокойствие было пугающим. Как если бы он давно пережил эту драму и оставил её далеко позади, в том мире, которого больше не существовало. — И что же случилось с доктором Кимом? — наконец спросил Минхо. — Он выжил? Феликс медленно поднял брови, его взгляд стал пронзительным, почти язвительным. — Ты что, не понял? — он произнёс это с лёгким недоумением, словно говорил с ребёнком, не сумевшим сложить два плюс два. Минхо нахмурился. Ледяная волна странного, неприятного предчувствия прошла по его спине. Он ощущал как кусочки головоломки начинают сходиться, образуя картину, от которой кровь стынет в жилах. — Клиника Мёнхи, — продолжил учёный. — Доктор Ким. Быстрый зомби в халате, убивший вашего друга... Хонджуна, м? — он натянул надменную, почти торжествующую улыбку, наблюдая, как на лице Минхо медленно проступает ужасное понимание. В этот момент лидера озарило. Воспоминания нахлынули с пугающей ясностью: вылазка в клинику, тот самый врач-мутант, невероятно быстрый и сильный, умеющий управлять целой колонией зомби… и его тяга защищать учёного. — Это... это был... — Минхо с трудом вынудил себя произнести это. — Отец Сынмина, — закончил за него Феликс, с наслаждением смакуя каждый слог. — Да. Тот самый доктор Ким, превратившийся в одно из самых продвинутых и опасных существ, что я когда-либо видел. И да, — он кивнул в сторону, куда утащили Сынмина. — Он не знает, но о чем-то догадывается. Минхо почувствовал, как эта информация буквально пригвоздила его к месту. Ноги внезапно подкосились, и он тяжело опустился на край кровати рядом с Феликсом, издав короткий, прерывистый выдох. Да, почти все они потеряли семьи. Многим пришлось пройти через самый настоящий ад и своими руками добивать тех, кого любили больше всего. Жён, мужей, родителей, детей... Это был их общий крест и вечная, кровоточащая рана. Но это... Это казалось иным. Узнать, что твой отец стал не просто очередным ходячим мертвецом, а... целым лидером разумной колонии. Существом, сохранившим остатки интеллекта, волю и способность командовать. И до самого конца оберегающим чужого для него человека, того, кого он когда-то назвал «одарённым гением». Это была не просто смерть. Это была бесконечно жестокая ирония судьбы. Плевок в лицо всем воспоминаниям, любви и боли. Минхо закрыл лицо руками, но не для того, чтобы скрыть слёзы, их не было. Была только пустота, оглушительная и ледяная. Он представил Сынмина. Его ярость, обиду и крики о предательстве... И понял, что это была лишь верхушка айсберга. Глубинная, неосознанная боль, которую тот носил в себе, даже не зная всей правды. — Он... — голос лидера сорвался на хрип. — Он защищал тебя там, в клинике. До последнего. Феликс молча кивнул, его надменная улыбка наконец исчезла, сменившись странной, нечитаемой маской. — И ты знал, — прошептал Минхо, поднимая на него глаза. — Ты знал всё это время… И молчал. Учёный держал паузу, его взгляд был устремлён в пустоту. — Знание — не всегда сила, лидер, — наконец произнёс он тихо. — Иногда это яд. Мучительно медленный и неизлечимый. Теперь мы отравлены им оба, поздравляю. Лидер повернулся корпусом к Феликсу и направил ледяной взгляд в чужие глаза. — Сынмин не должен узнать. — голос прозвучал приглушённо. — Он считает, что его отец либо давно мёртв, либо сидит в каком-нибудь правительственном бункере с остатками старого мира. Так ему... легче. Феликс кивнул, закидывая ногу на ногу. — Ким-младший, — произнёс он с лёгкой отстранённостью. — Давно разорвал все связи с отцом. Ещё до всего этого хаоса. Он был убеждён, что старик променял семью на карьеру и своих «перспективных» студентов, — в голосе промелькнула знакомая язвительная нотка, но тут же исчезла. — Он даже не подозревал, что доктор Ким стал не просто главным врачом, а директором всей исследовательской клиники «Мёнхи». И уж тем более... что он всё ещё там. В каком-то смысле. Он поднял глаза на Минхо, и в них вновь вспыхнул тот самый опасный, аналитический блеск. — Пока мы не будем подпускать его к тому лесу, что примыкает к руинам клиники, он ничего не узнает. Колония доктора Кима... она не уходит далеко от своих стен. Они защищают территорию. — Феликс сделал паузу, выбирая слова. — Это их дом и крепость. И пока вы не полезете туда снова, они не проявят агрессии. Минхо сглотнул ком в горле. Картина была одновременно жуткой и странно... трагичной. Доктор Ким, даже превратившись в монстра, продолжал делать то, что делал при жизни — защищал своё дело, «дом» и «подопечных». Только теперь его подопечными были такие же, как он, потерянные души. — Он... помнит? — тихо спросил Минхо, почти боясь ответа. Феликс на мгновение задумался. — Помнит ли он, что он человек? Нет. Помнит ли он свою миссию? Свою страсть? Возможно. Инстинкты... странная штука. Они могут зафиксировать самые сильные аспекты личности, отбросив всё лишнее. Он врач, защитник и лидер. Всё остальное... стёрлось. Он посмотрел прямо на Минхо. — Так что да. Следует избегать лес и не тревожить прошлое. Ради Сынмина. И ради... всех нас. Некоторые ящики Пандоры лучше не открывать. — Ты прав, — лидер поднял голову, и в его глазах читалась тяжёлая, но твердая решимость. Следы шока и отвращения постепенно сменились холодной практичностью выживающего. — Пусть эта тайна умрёт вместе с нами. Он медленно поднялся с кровати, его движения были точными, лишёнными лишней энергии. Вес принятого решения будто физически давил ему на плечи, мешая передвигаться. — Осмотришь Ынсо? — спросил он, уже двигаясь к выходу. — Ей хуже… Дышит тяжело. Температура поднимается. Феликс кивнул, одним плавным рывком поднимаясь на ноги. Все намёки на насмешку и надменность исчезли, уступив место профессиональной собранности. Он был уже не язвительным пленником или хранителем мрачных секретов, а врачом, получившим вызов. — Пошли, — коротко бросил он, следуя за Минхо к выходу. Дверь закрылась за ними, оставляя комнату в тишине. Но теперь эта тишина была иной. Не зловещей, а обременённой знанием, которое они вдвоём унесли с собой. Знанием, что иногда самые страшные монстры — это не те, что бродят в лесу, а те, что живут в памяти. И единственный способ спасти тех, кто остался в живых… это похоронить правду вместе с мёртвыми.
