Кукуруза

      – Десять.       Солнце только-только садилось, и было по-летнему еще светло. В огромном поле-лабиринте, засаженным кукурузой в человеческий рост, пели редкие птицы, и, казалось, отовсюду доносился протяжный звон цикад.       Черный минивэн вдали от города.       Нас двое.       – Девять.       Он считает быстро, а я – сорвался слишком поздно. Моя тень какое-то время мельтешила перед ногами в свете ярких фар, пока я не нырнул с головой меж стеблей.       – Восемь! – кричал он мне вслед.       Вскоре я ничего не слышал, кроме собственного дыхания и шелеста вокруг. Земля была мягкая и хорошо пружинила, но то тут, то там попадались камни и небольшие ямки, заставляя тело каждый раз обмирать от страха.       Я уже был далеко – надеюсь! – и его не слышал, но должно быть семь.       Вперемешку с металлическим привкусом, во рту я различил вкус свежего хлеба. Как же я не хотел знать, что это значило!       Бежать.       Бежать, что есть сил.       Если он меня схватит…       Я на мгновение позволил себе замереть и задержал дыхание, чтобы лучше слышать, но от тишины мне в ответ стало еще тревожнее.       “Шесть,” – считал я про себя.

***

      Пять.       Сознание проснулось раньше плоти, и на секунду я поймал странное ощущение, какое бывает только на границе между сном и явью – тело, словно ватный мешок, переставало принадлежать мне. Я мог разве что наблюдать за ним: как кожа касается простыней, как вообще не сменилось ровное поверхностное дыхание, как нарастала боль в затекшей пояснице.       Во вторую секунду я уже забыл свой сон, от которого осталось только неприятное воспоминание – но и оно к обеду исчезнет. Пожалуй, я больше не буду читать книги Юнги на ночь – и своих кошмаров хватало.       Когда хлынул поток предстоящих планов и переживаний на сегодня, стало ясно, что снова провалиться в забытье не получится, и я открыл глаза.       На краткий момент я подумал, что сонный мозг и полумрак решили сыграть злую шутку: я не узнал свою комнату.       – Юнги?       Это была определенно она: знакомая мебель, знакомые цвета, знакомые вещи. Знакомые, но не мои. Все лежало на привычных местах: и случайно оставленные кружки, и небрежно разбросанные носки, и даже мелкий хлам на тумбочке… но все это было не моим.       – Юнги!       Я не заметил как соскочил с кровати.       Зал. Кухня. Гостевая.       Ванна.       Его нигде не было, и даже больше: его здесь никогда не было.       – Ну давай же! – бормотал я себе под нос, включая телефон, разряженный с ночи. Нога нервно застучала – а я ведь уповал на то, что избавился от этого рефлекса.       Я только успел увидеть шесть пропущенных, когда телефон снова зазвонил: контакт из записной книжки, но я, хоть убей, не мог вспомнить, кто это был.       – Слушаю, – голос был выше, чем я того хотел. Пока я неуклюже трясущимися руками пытался успеть вставить зарядку обратно, выдержанный неизвестный голос говорил:       – Я подъехал. Мне подняться?       Подняться?       – Да… Да. Я практически готов.       Готов к чему? Кто это в принципе был?       Я пролистнул журнал – и ни одного звонка от Юнги. Ни одного сообщения. Как не было ни его вещей, ни его самого.       Я глубоко вдохнул и осмотрелся, заставляя себя все еще раз хорошенько проанализировать.       Квартира была моя. Планировкой. Выбором. Все воспринималось как ожерелье, которое пересобрали с теми же бусинами, но в случайном порядке. Даже гребанный тюбик зубной пасты был измят точно так же, как это делаю я! Но такую пасту я не покупал.       Я бы мог подумать, что это был злой розыгрыш, однако, повторить все настолько детально немыслимо.       Звонок в дверь.       Этого мужчину я не знал, но судя по тому, как свободно он держался рядом – мы близки давно. Он смерил меня вопросительным взглядом, прошел и сел на диван, поставив пакет из доставки на столик.       – Нам надо быть на студии через час.       – На студии?       Он напряженно пожал плечами.       Если до этого мужчина был максимально расслаблен – он даже не злился, что пришлось так долго дозваниваться – сейчас его фигура точно застыла в пространстве. Дергаясь как в старом малобюджетном ужастике, его голова повернулась ко мне, и все в его силуэте как-то нереально зарябило – как бывает, когда неудачно задеваешь кабель антенны.       – Точно, на студии, – боясь лишний раз вздохнуть, прошептал я, и мужчина улыбнулся, вернув себе прежний облик.       Да что за…       Он подбородком кивнул в мою сторону, намекая, что стоило хотя бы переодеться, и протянул небольшой черный конверт.       Мне вообще стоит к нему приближаться?       – Держите за углы, пожалуйста – вдруг удастся найти отпечатки. Было под вашей дверью.       Я машинально потянулся за ножницами в верхнем ящике под телевизором – и, разумеется, они там были. Я всегда хранил там всякую мелочевку: ручки, подаренные блокноты, изоленту, какие-то ненужные брелки, купоны и прочий хлам. Внутри так же естественно лежали ножницы, с длинными острыми лезвиями и аккуратными ручками.       Это были ножницы, которые определенно выберет Пак Чимин, и лежали они точно там же, где бы их оставил Пак Чимин, но конкретно эти я никогда не видел в своем доме. Это были не-мои мои ножницы в не-моей моей тумбочке в не-моем моем доме.       Внутри лежала записка:

      “Не дай им понять, кто ты”

***

      Четыре.       В машине мы молчали, лишь иногда я украдкой поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, не глючит ли больше тот, кто в моих контактах значился как мистер Ли.       Пришлось отдать записку обратно, но ее строки я прокручивал снова и снова.

      “Не дай им понять, кто ты”

      Так кто я?       И кому – им?       Я попробовал найти хоть какие-нибудь зацепки и не выглядеть при этом подозрительно. В кошельке было совсем немного налички и пара карт на имя Пак Чимина – хотя бы это хорошо. Ни визиток, ни абонементов, ни фотографии любимого мужа и детей. Телефон тоже впору было бы назвать кирпичом: рабочие переписки, какая-то бессвязная болтовня в чатах и ни одного знакомого имени.       – Какие планы после записи? – первым заговорил мужчина.       О чем вы, мистер Ли, я даже не знаю, куда вы меня везете, а вы про мои планы интересуетесь! Перво-наперво – разобраться, что произошло, и как все это прекратить. Я еле удержался от нервного смешка. Единственное, благодаря чему я еще не утонул в панике, это ощущение, что хуже подковерных игрищ Семьи со мной уже ничего не случится.       – Пока не скажу точно, не отошел после утреннего.       – Понимаю. Думаю, стоит переехать с той квартиры. Я займусь подготовкой сегодня, но, скорее всего, пару дней придется ночевать в отелях.       Машина ехала по привычным улицам, впрочем, вывески не принадлежали городу, в котором я жил. Я уже понял закономерности этого места, но все равно каждый раз не мог принять: как может что-то настолько знакомое ощущаться чужим и неправильным.       Я здесь хоть что-нибудь знаю?       Я здесь хоть кого-нибудь знаю?       Не успел я рассмотреть получше здание, к которому подъехали, мы уже были на подземной парковке, через которую, оставляя машину, поднялись в громадный светлый холл.       Все сновали с бейджиками, и со своими папочками в руках были в идеальной деловой спешке, и только мне, по-видимому, всего этого не нужно было – как если бы лица самого по себе было достаточно.       По пути к лифтам пара работников со мной коротко поздоровались, с кем-то даже получилась вполне непринужденная беседа, но не успел я себя похвалить, как хорошо отыгрываю роль здешнего Пак Чимина, увидел его.       Юнги был странным.       Зачесанные назад длинные черные волосы, бледная, как если бы он солнца никогда не видел, кожа, равнодушный оценивающий взгляд – это осталось, как и должно. Разве что этот Юнги отдавал предпочтение костюмам, нежели удобным свитерам да кофтам.       Но я словно вернулся в день нашей первой встречи – день и час, когда мы еще не знали друг друга. Я пока не мог объяснить, почему, но разница уж чересчур явно бросалась в глаза.       Все во мне колотилось от воспоминаний.       Наши свидания, путешествия, ссоры, примирения. Наша квартирка. Наши разговоры и тихие, молчаливые вечера. Я смотрел на его руки и чувствовал, как все в теле отзывается тоской по их прикосновениям. Я смотрел на его губы, и казалось таким непривычным, что они могут говорить с кем-то посторонним – как если бы они были созданы только для наших поцелуев.       Единственное, что меня удерживало от порыва подойти, спросить – понимание, что никаких следов того общего прошлого, что знал я, не было в нашей жизни тут.       Его взгляд скользнул мимо, даже не зацепившись.       Он отвернулся.       Отвернулся и зашагал к главному выходу из здания, словно мы не просто не были вместе, а вообще друг друга не знали. Словно в этой реальности не было никакого спонсорского вечера, никакой веранды и никакого ночного поцелуя.       Погодите-ка.       – Заходите, пожалуйста, – позвал мистер Ли, уже какое-то время удерживающий двери.       Их и в самом деле не было. Не было Семьи. Не было никаких “Женись на мне” и славы. И если здесь все настолько по-иному, я увижусь… с остальными?       Я старался не отставать, потому что голова была слишком перегружена, чтобы самому следить за дорогой. Мы работали в одной компании, получается? И еще встретимся? Какой он? Я же обязательно подойду к нему, да?       Как с ним себя вести?       Тогда, два года назад, все получилось само собой, но тут, скорее всего, не будет чудес божественной длани.       Что, если этому Юнги я не сдался?..       Когда меня выдернули из переживаний, мы уже были в просторной комнате с аппаратурой и огромным стеклом от пола до потолка, разделяющим помещение на две части. Я помнил, что мы собирались на студию, но у меня еще не было возможности задуматься, что это была за студия и что там забыл я.       Стены были покрыты волнистыми панелями, похожими на гигантские яичные лотки из черной пены, и первое, что поражало — это тишина: плотная, как будто даже воздух здесь абсолютно отличался.       На огромной пульте управления творился полный хаос из кнопок, ползунков и рычажков, выстроенных рядами, как солдатики. Каждый ряд венчал круглый дисплей с цифрами – они напоминали компасы или старинные радиоприемники. Рядом громоздились еще какие-то коробки разных размеров, утыканные переключателями и светящимися точками.       Провода, непонятные устройства с экранчиками, стрелками и таинственными надписями – и я наконец понял, где проснулся сегодня утром.       Когда я претензионно заявил Юнги, что больше не собираюсь читать его пошлятину, он настораживающе быстро согласился, но, как выяснилось позже, лишь потому что уже наметил все лазейки в моих условиях. И вот, вчера перед сном я, жертва собственной неосторожности, читал черновик к его новой серии – про музыкальную группу.       И была всего одна небольшая проблемка: то был черновик. Нет, даже не так. То был черновик, набросок, на возмущения о котором, справедливости ради, я потратил больше времени, чем на само чтение.       Я осмотрелся.       Лица сотрудников, что ждали меня, озарялись мягкими улыбками, их глаза искрились доброжелательностью и интересом, были полны нежности и обожания, без малейшего намека на осуждение или холодность.       В их выражениях читалась готовность к общению: не навязчивому, но полному участия. Я – их старый хороший приятель.       Кто-то ободряюще кивал…       Чимин этого мира хрупкий. Уязвимый. Его хочется защищать и оберегать, он драгоценность и сокровище. Идол. Небольшое местное божество. Я это замечал по отношению к себе.       Такого Чимина – и это мне вчера не понравилось – создал Юнги.       Если я попробую выйти за рамки канона и побороться за что-нибудь, в своем духе проявить напористость – схлопнется ли вся эта вселенная разом?       Мне становилось все больше не по себе.       Эти улыбки.       Это дружелюбие.       Я сам.       Жуткое, гнетущее предчувствие сжало все внутри.       Мы были театральной игрой, качественной, и оттого очевидно фальшивой.       – Мистер Пак, начнем?       Ну а что мы начнем, не было ни единой идеи, потому что кое-кто оставил кое-какие сцены на [дописать позже]. Я заходил в комнату звукозаписи, как на эшафот: микрофон, наушники и лист с непонятными словами могли выдать меня с потрохами.       Все, что не додумал уважаемый писатель, мне придется импровизировать самому. И моя импровизация должна понравится этому миру.       – Запись, – и я приготовился ко стыду.       Ровно как слова в тексте передо мной не складывались в связные предложения, я, вдохнув поглубже, издал такие же нечленораздельные звуки. Ничего общего с людской речью это не имело: то, что у меня получалось, было где-то между кряканьем и скрипом шин о мокрый асфальт.       И если это не худшее, что могло случиться на глазах у людей, я не знал, что тогда было.       Натянув виноватую улыбку, я аккуратно глянул через стекло… и тут же рванул прочь, бросаясь всем весом на незапертую дверь: мне хватило одного удара сердца, чтобы понять: моя жизнь оказалась на волоске.       Если утром в квартире мистер Ли всего лишь слегка исказился, то люди в записывающей будке проживали более серьезные трансформации.       Их кожа постепенно приобретала серовато-зеленоватый оттенок, напоминающий цвет застоявшейся болотной тины, и сначала шевеление под ней было едва заметно — словно черви проползали по венам.       Пальцы стали удлиняться с мучительной медлительностью, суставы – набухать и искривляться под невидимым давлением. Когда и позвоночники изогнулись в неправильных направлениях, я услышал влажные хлопки – звуки ломающихся костей, переплавляющихся в нечто иное.       “Щелк, щелк, щелк,” – лопались сухожилия, не поспевая.       То, что некогда было ртами, разрасталось в зияющие пасти, утыканные рядами игольчатых зубов. Из глубин этой бездны доносились звуки – не крики боли, но нечто более ужасающее: гортанные слоги на языке, который существовал до рождения людей, слова, способные свести с ума любого, кто их услышит.       Глаза... О, проклятые глаза! Они множились, появляясь в самых немыслимых местах — на затылке, на ладонях, между пальцев. Зрачки метались в поисках чего-то, пока синхронно, следуя неведомой команде, не вперились все как один на меня.       Финальная стадия была самой страшной, и я благодарил всех богов, что уже был одной ногой на пределами студии, когда застал ее.       Человеческая форма тех, кто еще пару минут назад мне улыбался, окончательно утратила свои очертания, превратившись в аморфную массу, которая одновременно была везде и нигде. Она подпирала стены, просачивалась сквозь щели в досках, заполняла собой каждый угол комнаты, силясь подобраться ко мне ближе.       Пространство стремилось подстроиться под меняющийся сюжет, но через все попытки у них оставался один вариант: убрать то, что вызывало изменения.       И это был я.       Коридоры пустовали: видимо, все, что не связано с главными героями, даже не "прогружалось". Они не преследовали, потому что – и я хотел верить в правильность своей догадки! – не могли выбраться? Потому что они, их действия и место – одно целое и разделиться никак не могло?       Надо полагать, такова участь всех второстепенных персонажей.       Я лишь на мгновение обернулся, чтобы в этом удостовериться, тут же врезаться в кого-то и пронзительно вскрикнуть, будто наяву осязая рыхлость субстанции, от которой нес ноги!       Первым я уловил запах – свежий, чистый аромат с кислинкой. Не резкий парфюм, а что-то более тонкое – как будто кто-то только что почистил апельсин или потер в руках лимонную цедру. Этот запах сразу же отрезвил, заставляя поднять голову.       Темные глаза смотрели с удивлением, переходящим в беспокойство. Брови нахмурены, губы чуть приоткрыты – он явно собирался что-то сказать, но в последнюю секунду замер.       У меня самого слова застряли где-то между горлом и языком. Как объяснить? Что можно сказать про то, что я увидел, что пережил?       И вообще… стоит ли объяснить?       Или, только я открою рот, он превратится в такое же нечто?       Когда молчание между нами уже болезненно давило на плечи, запыхавшись, из-за поворота показался мистер Ли. Я вздрогнул всем телом, но тут же еле сдержал стон облегчения – мужчина пришел в норму.       Здешний Юнги сделал шаг тому навстречу и протянул руку для рукопожатия, загораживая меня.       По лицу мистера Ли прошла слабая рябь, когда он ответил на приветствие и перевел взгляд на меня, но такое меня уже не пугало.       Становилось все чудесатее и чудесатее.       Я определенно остался Пак Чимином, но все вокруг знали целиком и полностью другого Пак Чимина, и как только к ним закрадывалось хоть малейшее сомнение – все начинало рушиться.       Если я действовал не по сценарию, этот сценарий превращал героев в цепных агрессивных псов, что готовы тут же броситься на изъян в их идеальном мире.       Если я хотел выжить, мне придется научиться подстраиваться. Мне придется лучше узнать, каков здешний Пак Чимин.       Правда, когда я услышал тихий голос возле себя, я понял, что узнавать мне придется не только себя.       – Кто ты? – с недоверием спросил Мин, и его рука сжала мое запястье.