Кукуруза

      – Кто ты? – когда мое поведение и незнание вызывали противоречия у персонажей, они рябили и начинали кукольно двигаться, и – как выяснилось пару минут назад – если я собирал нескольких разом, их общий сбой перестраивал само пространство вокруг.       Но в Мине никаких изменений не было.       Потому что, в отличие от других, он более детально продуманный экземпляр?       – Не волнуйся об этом, – с осторожностью ответил я, наблюдая за реакцией и мистера Ли, и его.       – Не волнуйся об этом? – прыснул Мин, не веря ушам, и машинально тронул себя за плечо. – Ты врезался в меня, и я спрашиваю твое имя, чтобы пожаловаться руководству.       Ауч.       Мы действительно друг друга не знали. Я на краткий миг допустил мысль, что он намеренно меня прикрыл, когда я уносил ноги от того, что когда-то было массовкой этого черновика, но то обернулось исключительно моей пустой ставкой.       – Извиняюсь, – буркнул я. Наверное, не так ужасно было очутиться во всем этом кафкианском кошмаре, сколько, в итоге, принять: все, за что я так упорно сражался в своей реальности, тут элементарно не существовало. – Пак Чимин.       – Иди, Пак Чимин, и чтобы мне не попадался.       – Да, мы пойдем, спасибо, – виновато проговорил мистер Ли.       Как и утром, мне только и оставалось, что кисло смотреть на удаляющуюся спину. Во всем этом мире вещей, которых я не воспринимал своими, единственное, что все же откликалось родным – мне не принадлежало.       Я не хотел лениться, но, похоже, любое мое действие могло спровоцировать “людей” вокруг меня: я не знал, как долго пробуду в незнакомой мне истине, чтобы рисковать и действовать наобум.       Мое отрешенное состояние никому не пришлась по душе, и с разочарованием меня довольно быстро практически прогнали со студии – ругать они меня не решались, но в наказах хорошенько отдохнуть явно улавливался подтекст. По крайней мере, я больше не запускал никаких аномалий.       – Нет, не думаю, что это приемлемо, – качал головой мистер Ли, когда я спросил, могу ли я без него пройтись по городу. Что было с моим офисом и ребятами? Ресторанами Нини? Как же я хотел увидеть хоть кого-нибудь!       В чем тогда был толк спрашивать утром про мои планы?       К тому же, я не понимал его тревог: да, Пак Чимин никогда в одиночку не ходил, но у меня было оправданное давление Семьи, и я не мог легкомысленно себя подставлять. Что не так этому миру сделал здешний Я, раз все мои передвижения – дом-машина-работа-машина-дом?       У самого входа на подземный паркинг мистер Ли принялся похлопывать себя по карманам. Ключи. Они явно где-то остались.       – Подожду у машины.       – Я скоро.       На тускло освещенной парковке сильно поубавилось машин – рабочий день миновал, и нашу я обнаружил без труда, правда, вплотную к ней кто-то оставил высокий тонированный минивэн, загораживая двери пассажирского сиденья.       Мест что ли мало.       Не успел я проклясть водителя до третьего колена, по всей парковке разлетелся пронзительный гудок, заставив меня подскочить на месте от неожиданности.       Это был он – наглец на минивэне.       Напряжение, что копилось во мне с утра, наконец, взяло верх над моей осторожностью: будь что будет, но я скажу умнику все, что думаю, а лучше – вежливо прогуляюсь с ним до правил пользования замкнутыми парковками.       Я требовательно постучал в стекло, но даже вблизи нельзя было кого-либо различить на переднем ряду: то ли из-за полумрака, то ли все же из-за сильной тонировки.       Все остальное произошло буквально за секунду: отъехала боковая дверь; я немедленно вспомнил, что не стоит так опрометчиво подходить к подозрительным тонированным машинам, что так очевидно близко стоят к твоей; и пара сильных рук втащила меня вовнутрь.       Три.       Мы сидели на полу между широко расставленных кресел. Одной рукой меня сжимали поперек груди и плеч, второй – закрывали рот, однако последнее, что бы я стал делать, это кричать.       Я еще не обвыкся в темноте и не мог знать, сколько подонков было в салоне, как и не мог знать, чем те были вооружены: если мое сопротивление закончится тем, что они додумаются меня вырубить, такой расклад меня не устраивал. Вот-вот спустится мистер Ли, и я смогу подать сигнал, или, если мы тронемся раньше, уличить момент для побега, но для этого нужно сохранить ясность ума. Я должен сохранить рассудок.       Я полагал, было неправдоподобно, что на этого Чимина кто-то мог быть нацелен: все отдавало крайне чрезмерной опекой, но похищение – как-то перебор. Стоит ли сказать Юнги, что это слабоватый сюжетный поворот?..       Хотя, погодите-ка.       Я прежде не понял, от чего в одно мгновение стало спокойнее, пока мозг услужливо не разобрал происходящее: почему-то захват больше смахивал на объятия, из которых я мог бы запросто выбраться, и почему-то воздух был пронизан известным мне цитрусовым шлейфом. Таким же, что я распознал сегодня днем. Таким же, что был заполнен наш дом.       – Юнги! – я с силой пихнул мужчину, выбираясь из его рук. Да он в своем уме?! Сначала делать вид, что мы даже не общаемся, а теперь разыгрывать спектакль с тайными свиданиями? Что за довольная физиономия! Что за детский сад!       – Перебирайся ко мне и поехали, – но я хотел не иначе как кинуть его и его бредовые идеи прямо тут, на парковке. Я не понимал, что злит меня больше: то, что он прокатил меня на эмоциональных качелях, или то, что я откровенно испугался.       – Напиши, что ты уехал, – сказал мужчина, когда мы уже выезжали. Пропущенный. Интересно, хоть кто-нибудь еще в курсе этих наших занятных отношений: ведь наверняка кто-то должен был прикрывать?       – Я не знаю, где мистер Ли забронировал отель.       – Помню, – как будто мои слова были самим собой разумеющимся, кивнул он, не отрываясь от проезжей части. – Записка же была твоей идеей.       Моей?       Поэтому на камерах никого не было! Никах посторонних на входе, ничьих отпечатков, кроме моих – потому что местный Чимин сам подстроил все так, чтобы была возможность не ночевать дома и они могли встретиться? А ключи от зажигания – чья работа?       Выходит, мне приходилось играть не по сценарию черновика, а по своему собственному.       – Днем: ты как в самом деле поверил в то, что я тебя не знаю – очень натурально вышло.       Юнги?       – Правильно. Поймают на том, что ты спишь с продюсером, и мало не покажется.       Нет, все же Мин.       Если все идет по моему плану, разве я могу спросить, куда мы едем?

***

      Два.       Мы вели какие-то отстраненные непосредственные беседы: про погоду, про планы на грядущие праздники, про чью-то премьеру и два пригласительных, и хорошо, что ни слова – про работу.       Мягкое тиканье поворотника.       Мы съехали с широкой асфальтированной дороги и еще добрые полчаса шуршали по гравию вдоль необъятных полей по обе стороны от машины, пока не остановились на небольшом пригорке и Мин не заглушил мотор.       Солнце уселось на самой линии горизонта, и было по-летнему еще светло. В огромном поле-лабиринте, засаженном кукурузой в человеческий рост, пели редкие птицы, и, казалось, отовсюду доносился протяжный звон цикад.       Черный минивэн вдали от города.       Нас двое.       – Если ты передумал, только скажи. – Его непринужденный тон сменился, и фраза прозвучала скорее как приказ, чем предложение. – Никаких плевков, удушений, связываний. Под вопросом – укусы, шлепки. Если я поймаю тебя в небезопасном месте, мы перемещаемся. Я не разуваю тебя и не раздеваю целиком, чтобы оставался вариант убежать еще раз. Все по-старому?       По-старому?!       Чертов Юнги, ты бесповоротно ополоумел!       Если такие игры в порядке вещей в действительности этой книги и я отважусь отказаться, мне в любом случае придется уносить ноги – но уже от монстра, в которого обратится от диссонанса мужчина.       – Ты помнишь стоп-слово? – Я кивнул. – Произнеси его. Я должен убедиться, что ты осознаешь, что происходит.       Я не знал никакого стоп-слова.       Но не раскрывал я рта оттого, что с Мином я еще ни разу не ошибся. Даже здесь, непонятно, в каком мире, Юнги был понятным. Я мог быть неправильным для всех, но было страшно потерять и его тоже…       Рука мужчины погладила меня по голове и легла на шею. Он бережно прижался своими губами к моим, но отчего-то в этом поцелуе я угадал не любовь, а просьбу о прощении за всё то, что он собирался делать после.       – Вермилион, – прошептал он, отстраняясь. – Я поймаю тебя, и тебе лучше быть к этому готовым.       И начал считать.       Один.       Бежать, бежать, бежать!       Он определенно бросился в погоню и уже не мог видеть с возвышенности мой маршрут – и я принялся вилять зигзагами, путая следы.       А что если… он побежит на звук?       Я снова остановился и чуть не задохнулся, когда попытался унять дыхание. Согнувшись, я аккуратно, стремясь не издать и шороха, отполз в сторону, подальше от протоптанной тропинки.       Тошнит.       Между страхом и отчаянным желанием сдаться и отменить все это, я услышал его:       – Ты где-то здесь, – голос срывался из-за погони. Если бы я не забился, он бы уже с легкостью нагнал меня! – Не помню, чтобы мы договаривались прятаться. – Прислушивается. – Знал бы я, что ты так хорош в этом, увез в другое место. Но, думаю, ты хочешь не меньше моего: вряд ли ты забыл вес моего тела, вминающего тебя в землю. Вряд ли ты забыл, как мои зубы впиваются в твою кожу…       Он был в шаге от меня! Если бы не темнота…       – Попался!       Я сорвался, даже не задумываясь. Мне не нужно было знать, зачем, или оценивать степень его угроз – тело само подсказывало, когда веселье заканчивалось.       Листья хлестали по лицу, и теперь я слышал не только свое дыхание – но и то, как за мной сквозь стебли пробирается Мин. Пробирается и неумолимо сокращает расстояние. Ноги двигались как по болоту, во рту усилился металлический привкус и в боку кололо так, что, стало быть, это не он меня догонял, а во мне оставалось все меньше сил.       – Твою ж!.. – с таким возгласом Юнги обрушился на меня сзади, и мы повалились на бок, приминая и ломая кукурузу вокруг. Он сипло рассмеялся, с силой, значительнее прежнего, удерживая меня, только я дернулся отбиться.       – Так не честно!       – Так не честно! – все еще посмеиваясь, передразнивал он, довольный собой. – Раз ты уже так считаешь, то не будешь против и этого.       Он сел и без каких-либо усилий разместил меня поперек своих коленей. Когда рука Мина расположилась у меня на ягодицах, я оцепенел, все еще не веря, что это действительно между нами происходит.       Тем не менее, он никуда не торопился.       – Что за взгляд? – Ожидание, пожалуй, было еще хуже, чем если бы он просто взял и отшлепал меня. – Или ты хочешь, чтобы я сперва снял с тебя штаны и белье?       Ну уж нет.       Он успел схватить меня только за край кардигана, и я, ящерицей бросая в его руках одежду, повернул назад, по уже протоптанной нами дорожке – я смогу убежать по ней быстрее, к минивэну, который, как я помнил, никто не замыкал.       Он напрасно подначивал, как если бы наша игра закончилась. Я видел свет фар. Я видел машину. Я непременно пожалею, если поддамся так очевидно, да? Из-за такой перспективы во мне поднимался новый прилив.       Только я обрадовался – мужчина поравнялся со мной, и я смог рассмотреть его как при свете дня: город был близко и не давал кромешной тьме поглотить нас полностью.       Волосы взъерошены, на лице – кривой оскал и горящие каким-то животным безумием глаза. Рубашка с закатанными рукавами была неряшливо расстегнутая на несколько пуговиц и выбивалась из брюк.       Но все еще человек.       Когда я хотел метнуться в сторону, тут же вскрикнул от боли: вся его пятерня сомкнулась прямо у корней волос на затылке и рванула мою голову назад. Я тужился отцепить его пальцы, извиваясь, но второй рукой Мин с силой прижал меня к себе.       – Ты нарочито даже не стараешься?       Я безуспешно барактахтался в тисках мужчины, и мое сопение постепенно переходило в жалкие всхлипы. Я упирался ему в грудь руками, до боли в пальцах впиваясь в кожу, но, похоже, с любым моим усилием он чувствовал благословение сжимать меня еще сильнее. Медленно, неумолимо: как удав, что мог позволить себе не спешить со своей жертвой.       В этих прикосновениях не было ничего нежного.       Мин утверждал свою власть с той непоколебимой дерзостью, что присуща сугубо тем, кто никогда не получал отказа. Он был абсолютно убежден в неопровержимых правах на меня.       Безжалостная сила, странно не соответствовавшая ни статусу продюсера, ни внешности. Сила, против которой я ничего не мог сделать, и такая разница настораживала меня – все, о чем я мог думать, было то, как безрассудно я согласился на всю эту авантюру.       – Какой очаровательный стон безысходности, – комментировал мужчина, удобнее перехватывая меня. С этого момента в его жестах была только злость: он не намеревался и впредь терпеть неповиновение.       Поцелуй?       Ни за что!       Мой протест не имел ничего общего с любовной возней или кокетством: я вырывался всем телом, потому что в новых обстоятельствах от этого зависела моя жизнь. Для хорошего удара не доставало размаха, и я царапался, пинался и пытался толкнуть мужчину назад, чтобы тот потерял равновесие, но, в результате, Мин одним проворным движением развернул меня, болезненно заломил руки назад и усадил перед собой.       – Отпусти!       – Это твое последнее слово?       – А его что ли не хватит?!       – Пусть будет так.       Круче сдавив запястья, мужчина наклонил меня вперед, сгибая так, что я оказался лицом в поломанной кукурузе и пятой точкой – кверху. Изо рта вырвался бессмысленный набор ругательств, когда он, расстегнув штаны и стянув их вместе с бельем, мучительно сжал мой член.       – Ты можешь прятаться, ты можешь бежать, ты можешь сопротивляться изо всех сил, – и этой кровожадностью Мин сам на себя не походил! – Но твой стояк говорит лишь об одном: ты не можешь дождаться, когда я уже трахну тебя.       Я, не без усилия вытянувшись, перекрутился на бок, придавливая руку Мина к земле, и хотел смачно лягнуть мужчину, но мои бедра были плотно зажаты между его ног.       – Ты так отчаянно упираешься, потому что тебя накрыл стыд за свое возбуждение? – он высвободился, так естественно вернул меня на место, и я почувствовал его разгоряченную ладонь у себя на ягодице. – Кажется, тебе не помешает урок честности.       Несмотря на ласковое касание вначале, в наказание мне прилетели не просто шлепки – удары: звучные, неприятные, оставляющие после себя покалывание и слезы на глазах.       Первый, второй… пятый…       Сбился.       Плотно сомкнув губы, я ждал, когда порка завершится, но если не стоны, то натяжение во всем теле выдавало, насколько было больно. Места, куда раз за разом опускалась рука Мина, преимущественно горели, а потом напрочь немели, вовлекая в какие-то странные ощущения.       Все, что было с моим Юнги, было шалостями: и шлепки, и приступы ребяческой борьбы, и даже тот раз, когда я его связал. Полумера. Мне не приходилось просить его прекратить – я знал, что мы дурачились.       Сейчас у меня такой уверенности не было.       Мин не позволял усомниться в своем образе.       И это откликалось во мне… паникой? Или все же предвкушением?       Когда я уже подстроился под его ритм и готовился к следующему хлопку, мужчина остановился.       – Закончил?!       Я хотел сделать вид, что такое наказание для меня ничего не значит. Хотел сделать вид, что его воспитание – не серьезней поглаживаний. Что он зря трудился…       Вместо ответа его пальцы еле ощутимо прижались к раздраженной плоти, вызывая волну болезненного расслабления во всем теле – меня передернуло, и я шумно выдохнул, подрагивая, когда самые подушечки юркнули дальше.       – О чем ты? – и сильнее всех предыдущих раз, он вновь звонко приложился к тому месту, где только что еле-еле касался, все-таки вышибая из меня вскрик – не боли и не возмущения, а тот самый, который был нужен ему. – Ближайшие пару дней ты обо мне не забудешь.       – Да пошел ты, Юнги!       – Столько негодования, но ты еще ни разу не попробовал вымолить себе свободу, – и признать, что я потерял контроль? Ну уж нет. Тело – пожалуйста, но чтобы я добровольно…       Влажная головка прижалась сзади.       – Стой, погоди! Сразу?       – Думаю, после вчерашнего ты хорошо меня примешь.       Толчок – и он вошел на всю длину, не давая мне времени привыкнуть.       Мои руки были теперь свободны, но в них было не сыскать сил, чтобы упереться – разве что крепиться и не бороздить лицом землю при каждом ходе его бедер.       Не доверяя собственным связкам, я протянул руку назад в немой просьбе чуть сбавить темп, но тут же зашипел и отнял ее, когда Мин предупредительно вонзился ногтями в мою многострадальную ягодицу. Неправильно было бы назвать болью то, на что я реагировал – то была саднящая гремучая смесь, замешанная на наслаждении от секса и зуда в месте, где впивались его пальцы.       Воздух распирало от хлюпающих звуков, шелеста травы под нами, стрекота цикад. Его тяжелого, глубокого дыхания, периодически переходящего в животное грудное урчание.       Моих становящихся все громче стонов.       Но я был не здесь.       От Пак Чимина остался всего-навсего оголенный нерв, и переизбыток разных сигналов кружил голову.       – Так не пойдет.       Он вошел в меня полностью и замер, заставляя спуститься на землю и по инерции податься назад. Ладонь мужчины грубо скользнула по животу, потом – по груди и, мимоходом ущипнув за сосок, все же выбрала подцепить отворот рубашки и натянуть ее к моей шее.       Короткие невесомые поцелуи легли на спину, и от его легких выдохов моя вспотевшая спина покрылась мурашками. Я уловил игривое фырканье между своими лопатками прежде чем мужчина укусил меня и болезненно потянул – и тотчас же напряжение от боли перемешалось с разрядом, прошедшим по позвоночнику, когда я обхватил его член внутри себя.       Как пить дать, при этом он ехидно поглядывал на меня в предвосхищении капризной реакции. По всей видимости, он – и Юнги, и Мин – делили на двоих удовольствие издеваться над моим нетерпением.       – Когда я увидел тебя на студии, – тихо заговорил он, и мне пришлось вслушиваться. – Как ты бежал – растрепанный, запыхавшийся, с каким-то неуместным страхом во взгляде – в то же мгновение я уже знал, чем мы займемся сегодня.       Он, заводясь пуще прежнего, сжал меня так, что я был совершенно уверен, он сломает мне разом обе подвздошные кости – очередная смена стимуляции, и очередная потеря контроля овладела мной, когда мужчина опять начал двигаться.       Допустим, писатель создает героя по своему образу и подобию. Будет ли то, чем мы занимаемся с Мином, считаться изменой? Должен ли я чувствовать укол совести за свое наслаждение?       – Чимин… – в ответ на мои мысли слетело с губ мужчины, в пух и прах разбивая все мои сомнения. Только Юнги звал меня с такой интонацией. Только Юнги вкладывал в мое имя столько трепета и обожания. – Позови меня еще раз.       Боже!       – Пожалуйста.       Я всегда боялся того, что делают его безнадежные мольбы, которые мужчина сипло шептал мне на ухо: мое тело подалось вперед, теряя всякую устойчивость, и я обильно, как если бы их вчерашнего и не было, кончил.       В голове гудело.       Ну почему при всех критических сюжетных дырах, твой персонаж трахается так? Почему ты его – свой – член поставил по важности выше, чем уберечь меня от глюков несоответствий?!       – Если я кончу в тебя, ты хотя бы в этот раз сможешь довезти мой подарок до номера? – я каждой клеточкой чувствовал – Мин был на грани. – Проверим?       – Юнги!       Он навалился на меня всем телом, и я ощущал, как оно все еще подрагивало, пока он приводил дыхание в норму.       – Повеселился?       Повеселился – это не совсем подходящее слово, но я точно не соврал бы, сказав, что мне понравилось. Но я молчал, прислушиваясь к послевкусию в своем теле.       Будто ничего и не было, Мин помог подняться и, крепко обняв, позволил опереться на себя до тех пор, пока я не нашел хоть какую-нибудь твердость в ногах.       Сколько бы я ее не оправлял, одежда была грязная, где-то даже порванная – приятно было представлять вой на болотах, какой поднимут, явись мы куда-либо в таком виде. Вглубине кукурузы валялись мой кардиган и его пиджак – надо бы забрать их, чтобы уж наверняка оставить в недоумении владельца поля, но было утомительно даже думать о том, чтобы искать что-то по темноте.       Хотелось домой, в душ и спать.       Ночной однообразный пейзаж убаюкивал, и разве что теплая рука Мина удерживала меня на плаву. Он умиротворенно смотрел на дорогу, чуть склонив голову в мою сторону, и внутри зашевелился известный мне порыв.       – Ты знаешь, что такое солипсизм? – сто процентов Мин не знал. Юнги – скорее всего, но не Мин. – Это убежденность, что все вокруг – плод твоего воображения.       Он не понимал, к чему я веду, и я потратил последние силы не на соревнование с усталостью, а на то, чтобы выдать свое самое сентиментальное покаяние в любви:       – И если это правда так, ты – это лучшее, что у меня получилось.       И там, и, кажется, здесь тоже.       Мин так по-свойски ухмыльнулся:       – Ты до сих пор трусил себе признаться, потому что не хотел все разрушить? Ты ведь мог проснуться в любой момент.       Суть его слов не сразу дошла до меня.       Когда я распахнул глаза, все еще борясь за свою жизнь с одышкой, Юнги уже не спал и озадаченно смотрел на меня.       Еще темно.       Это была определенно моя комната: знакомая мебель, знакомые цвета, знакомые вещи. Знакомые и мои. Все лежало на привычных местах: и случайно оставленные кружки, и небрежно разбросанные носки, и даже мелкий хлам на тумбочке…       И в этот раз он был на месте.       Я хотел рассказать благоверному о своем сне: о том, как попал в книгу, которую никогда не писал, но ясно осознавал – что я ее читатель и не должен попасться. О том, какое всё было там знакомое – и такие чужое одновременно. О липком чувстве тревоги, которое не отпускало меня ни на секунду.       О нашей погоне в кукурузе.       О том, что получил возможность снова в него влюбиться.       Но в полумраке еще не начавшегося дня я не мог толком разобрать, был ли это… Юнги.