Молодость ВанСяней

Жизнь в Облачных Глубинах текла размеренно, словно воды горного ручья, стекающие с высоких хребтов. Здесь даже ветер, казалось, замирал в почтительном молчании, а белоснежные стены и черепичные крыши домов тонули в утренних туманах, делая обитель похожей на сон, сотканный из тишины и света. Лишь изредка по вымощенным камнем дорожкам проходили старейшины ордена. Они не нарушали тишину, наоборот, подчёркивали её величавость. В классах привычно шли занятия: ученики, все как один облачённые в траурно-белые ханьфу, сидели за партами с идеально прямой спиной, не смея шевельнуться. Только Лань Цижэнь, поглаживая свою седую бородку, монотонно вещал о добродетелях древних монахов, и голос его разносился под высокими сводами, не встречая отклика. Одним словом — идиллия, выточенная из льда. Ни одного лишнего шороха, ни вздоха, ни скрипа; казалось, сам воздух застыл в ожидании. Но идиллия эта длилась лишь до поры до времени. Едва занятия окончились, ученики бесшумно покинули кабинет и разбрелись по своим комнатам, продолжая постигать науки в уединении. Тишина вновь воцарилась над Облачными Глубинами — такая густая, что звон колокольчиков на ветру казался почти кощунством. Но внезапно издалека донёсся гул — сначала смутный, похожий на шум прибоя, затем всё отчётливее. Стук копыт, скрип колёс, голоса — живые, яркие, такие чуждые этому ледяному царству. Лошади везли повозки с учениками других орденов и кланов, прибывшими на обучение в Гусу. Хотя новоприбывшие находились лишь у подножия горы, в маленьком городке Цайи, шум стоял такой, что и в Облачных Глубинах слышались то ли крики, то ли смех, то ли перебранки — всё то, что так не вязалось со здешним порядком. На недавнем совете кланов все великие ордена договорились отправить своих лучших учеников на обучение в Гусу (Среди адептов не было только заклинателей ордена Цишань Вэнь, ведь их глава Вэнь Жохань считает, что его орден выше этого). И вот повозки, гружённые шумной молодёжью, остановились у подножия. В них царило оживление — говорили громко, жестикулировали, спорили о том, каковы здешние порядки и правда ли, что Лани спят всего два часа в сутки. Однако по мере приближения к «месту траура», как окрестили Облачные Глубины, все понемногу успокоились. К тому моменту, когда лошади остановились у расписных врат, ведущих в Цайи, ученики уже выстроились в ровные колонны, согласно орденам. Первым шёл орден Ланьлин Цзинь — во главе с Цзинь Цзысюанем, чей павлиний наряд сверкал золотом и алыми шнурами, и Цзинь Цзысюнем, державшимся с особо напускной важностью. За ними — могучие воины Цинхэ Не; впереди шагали лучшие ученики, тогда как младший брат главы, Не Хуайсан, затерялся в толпе, пряча лицо за веером и стараясь остаться незамеченным. Последними шел орден Юньмэн Цзян: фиолетовые одежды ярким пятном выделялись на фоне белоснежного великолепия. В конце колонны, чуть поодаль от остальных, брели Цзян Чэн и Вэй Усянь — два названных брата, которым становилось скучно только от вида Облачных Глубин. — Эй, А-Чэн, — послышался оживленный голос Вэй Усяня, — раз мы все будем учиться здесь, неужели нам тоже придётся носить эти «траурные одежды»? Я смотрю, они даже на облаках умудряются сохранять белизну. Стирка, наверное, ежедневная? Цзян Чэн бросил на него предостерегающий взгляд, но не удержался от ответа, попутно напуская на себя вид благоразумного ученика: — Да. Старик Лань не допустит, чтобы на безупречно-белых Облачных Глубинах мелькали фиолетовые, жёлтые и зелёные пятна, словно на праздничной пастиле! Так что готовься — завтра утром ты будешь таким же белым, как стена. А если захочешь внести больше деталей в свой образ, купи у девушек белила для щек, только главное, чтобы никто не понял, что ты из ордена Юньмэн Цзян! Вэй Усянь чуть не прыснул со смеху, но сдержался — вовремя заметил, что местные адепты бросают на них любопытные взгляды. Однако молчание длилось недолго. Через пару шагов он снова заговорил, понизив голос до шёпота: — Кстати, я слышал, есть у них тут одна ледяная глыба — второй нефрит Лань. Говорят, он образец порядочности и благонравия, знает ответы на все вопросы и ни разу не нарушал ни единого правила. А ведь в Облачных Глубинах их целых три тысячи, и все написаны на чжуаньшу — как же он их все запомнил? Может, на самом деле, все Лани – бессмертные монахи? Цзян Чэн закатил глаза, всем видом показывая, что тема ему неинтересна, но Вэй Усянь толкнул его локтем в бок, настойчиво требуя ответа. Тогда Цзян Чэн процедил сквозь зубы: — Прекрати уже болтать! Не знаю, где ты понабрался таких сплетен, но обсуждать это будешь потом и явно не со мной. На нас и так странно косятся, как на диковинных зверей. Хочешь, чтобы нас выгнали в первый же день, да еще и с позором? Спасибо, но мне такого счастья не надо! Вэй Усянь послушно замолчал, но вместо того, чтобы сосредоточиться на дороге, принялся с любопытством вертеть головой. Его взгляд скользил по резным карнизам, по каменным фонарям, по редким прохожим, пока не наткнулся на небольшую лавку, где торговец как раз выставлял глиняные кувшины. Над прилавком висела вывеска с иероглифом «вино». Вэй Ин ахнул про себя: «Улыбка Императора!» — то самое прославленное вино, о котором он столько слышал. Ноги сами понесли его в сторону, но Цзян Чэн, словно предвидя это, мертвой хваткой вцепился ему в воротник и дёрнул обратно: — Только попробуй! Если кто-то унюхает от тебя запах алкоголя на территории Облачных Глубин — тебе несдобровать, а я не хочу потом расхлёбывать последствия. Дойди нормально хотя бы до комнаты, я тебя держать, как мелкую псину не собираюсь! От упоминания собаки Вэй Усянь вздохнул с преувеличенной обидой, но перечить не стал — в конце концов, они почти подошли к воротам, ведущих в Гусу, где их уже встречал наследник ордена — Лань Сичэнь – первый нефрит, чья улыбка была тепла, как весеннее солнце, а взгляд — ясен, как горный ручей. Он приветствовал каждого прибывшего, мягко указывая путь, и когда очередь дошла до ордена Юньмэн Цзян, Цзян Чэн с Вэй Усянем вышли вперёд, склонив головы в почтительном поклоне: — Цзэу-Цзюнь, — произнесли они хором, сложив руки перед собой. Лань Сичэнь ответил на приветствие с той же вежливостью: — Молодой господин Цзян, молодой господин Вэй. Рад видеть вас в наших землях. Они выпрямились, и Лань, не нуждаясь более в церемониях, жестом пригласил их следовать за собой. Пока они шли по главной аллее, залитой лунным светом, Сичэнь пояснил: — Сегодня занятий не будет, поэтому можете расположиться в комнатах и осмотреть окрестности. В первый день вам разрешено носить вашу обычную одежду, но завтра уже стоит облачиться в ученические ханьфу. — Благодарим за разъяснение, — ответил Цзян Чэн, снова поклонившись, и вместе с Вэй Усянем прошел в отведённые им покои. Комната оказалась просторной и светлой: две аккуратно свёрнутые циновки лежали по разные стороны, разделённые резной ширмой из сандалового дерева, у каждой стены стоял столик для занятий, заваленный свитками и книгами. Из открытого окна тянуло прохладой, доносился шелест бамбуковых листьев и далёкий звон колокольчиков — Облачные Глубины дышали покоем. Цзян Чэн, скинув верхнее одеяние, расстелил циновку и опустился на неё, положив меч на столик. Вэй Усянь же просто швырнул свой Суйбянь рядом с дверью и, не раздумывая, устало плюхнулся на пол, раскинув руки в стороны. — Ну и местечко, — протянул он, разглядывая резной потолок. — Прямо как в храме. Только не хватает статуи. На это Цзян Чэн проигнорировал брата, хоть и бы мысленно с ним согласен. Вечер прошёл в весьма оживлённой манере для облачных глубин. Цзян Чэн и Вэй Усянь разыскали Не Хуайсана и выволокли его на прогулку. Правда, всё это больше напоминало экскурсию. Второй молодой господин Не показывал округу, объясняя, где жилые корпуса, где учебные, а где места для тренировок. Мест для развлечений, что логично, здесь не оказалось. Узнав об этом Вэй Усянь еще около пяти минут смотрел в пустоту, жалея, что вообще приехал, но, благо, уже вскоре снова оживился. Разойдясь по комнатам, ученики подготовили учебники и одежду к завтрашнему дню, а затем неспешно готовились ко сну. Когда же настала ночь, и луна высоко поднялась над горами, окутав Облачные Глубины серебряным сиянием, Вэй Усянь почувствовал, что не может усидеть на месте. Тоска по вольной жизни, по ветру, по шуму, по глотку хорошего вина — всё это закипело в нём, не давая уснуть. Он бесшумно поднялся и направился к выходу, но услышал недовольный голос Цзян Чэна, который не спал и внимательно следил за братом. — Эй, ты куда собрался? — спросил тот, прищурившись. — У Ланей уже отбой. Если тебя поймают… — Да брось, Цзян Чэн! — Вэй Усянь обернулся, изобразив невинность. — Схожу прогуляюсь, воздухом подышу. Эти зануды засыпают с закатом, а я в это время только ужинаю! Мы же не в плену, можем принимать хоть какие-то решения сами. — А деньги тебе зачем? — не унимался Цзян Чэн, заметив знакомый мешочек у пояса друга. — Собрался сбежать за вином? Только попробуй! Он вскочил с циновки и рванул вперёд, намереваясь схватить Вэй Усяня, но тот ловко увернулся, одним прыжком выскочил за дверь и, обернувшись, показал язык — дерзкий, насмешливый, торжествующий. А в следующее мгновение уже растворился в ночной темноте. На улице было безлюдно: фонари погасли, окна во всех покоях были тёмными, лишь призрачный свет луны серебрил черепицу и белые стены. Вэй Усянь расплылся в ехидной улыбке: «Вот это виды! Лани во многом себе отказывают, когда не гуляют ночью.» Почти бесшумно он взлетел на высокую стену, и, оглядевшись, легко скользнул вниз, за пределы обители. Вскоре он уже бежал по направлению к городку Цайи, где в нескольких домиках ещё мерцали огоньки. Проскочив несколько улочек, он заметил торговца, который как раз закрывал свою лавку с глиняными кувшинами. Сердце Вэй Усяня забилось быстрее: «Улыбка Императора»! — Здравствуйте! — окликнул он продавца, едва переводя дыхание. — Не продадите ли мне вашего изумительного вина? Я так много слышал о вашем нектаре! Мужик обернулся, окинул его подозрительным взглядом с ног до головы и проворчал: — Лавка закрыта, приходи завтра. — Прошу вас! — взмолился Вэй Усянь, сложив руки в молитвенном жесте. — Я приехал издалека, из Юньмэна, только чтобы испробовать вашего знаменитого вина! Даже заплачу вдвое больше! Продавец с сомнением уставился на него, но, видимо, монеты, сверкнувшие в лунном свете, сделали своё дело. Он вздохнул и отодвинул засов: — Ладно, бери, коли так. Осталось только три кувшина — больше нет. Вэй Усянь просиял так, будто выиграл в битве с сотней духов. Он выхватил монеты, сунул их в ладонь торговцу и схватил кувшины. Один он тотчас откупорил и с наслаждением осушил залпом, чувствуя, как тёплая волна разливается по телу, смывая усталость и навевая приятную лёгкость. Пустой сосуд он выбросил в кусты, а два других прихватил за верёвочные ручки и, не теряя ни мгновения, пустился в обратный путь. Достигнув знакомой стены, он легко запрыгнул на неё и уже перекинул одну ногу на другую сторону, как вдруг застыл: внизу, в лунном сиянии, стоял юноша в белоснежных одеждах с вышитыми облаками, с туго затянутой на затылке лобной лентой. Он казался воплощением холода и света — ледяное изваяние, ожившее в ночной тишине. Его взгляд, холодный и пронзительный, устремился на нарушителя. «Траурные одежды, пробирающий до мурашек взгляд… Да это же Лань Ванцзи!» — мелькнуло в голове у Вэй Усяня. Второй нефрит, сама ледяная глыба, о которой так много говорили, теперь стоял перед ним во всей своей неприступной красоте. Лань Чжань развернулся ровно в направлении Вэй Усяня, посмотрел на него снизу вверх и произнёс ровным, лишённым эмоций голосом: — Убери ногу. Но Вэй Усянь вместо того, чтобы подчиниться, с удобством уселся на стену, свесив ноги, и, игриво встряхнув кувшином, ответил: — Как же я её уберу? У меня руки заняты! Лань Ванцзи, не меняя выражения лица, легко взлетел на стену и остановился в чжане от юноши. Он указал взглядом на кувшин: — Что это? — А это, — Вэй Усянь широко улыбнулся, наслаждаясь моментом, — «Улыбка Императора». Самое лучшее вино в Поднебесной! Но ты, раз живешь здесь, наверняка знаешь даже получше меня! Хочешь, я поделюсь с тобой, а ты сделаешь вид, что не видел меня? Идёт? — В Облачных Глубинах запрещен алкоголь, — отрезал Лань Чжань ледяным тоном. — Да что же вообще разрешено в вашем ордене? — запричитал Вэй Усянь, искренне возмущаясь. — Прочти правила на доске послушания, — последовал короткий ответ, ставящий точку в разговоре. Вэй Усянь хитро прищурился, и в следующее мгновение, пока Лань Чжань говорил, он бесшумно откупорил кувшин и с вызовом опрокинул его в рот, осушая до дна. Лань Ванцзи мгновенно обнажил Бичэнь, делая стремительный выпад, которым тут же расколол кувшин. Вэй Усянь едва успел отскочить, чудом избежав лезвия, и в его руке остался последний, третий кувшин. Теперь у юноши была цель — сохранить его любой ценой. Лань Чжань без промедления бросился в атаку, пытаясь уничтожить последнее нарушение правил. Началась самая настоящая погоня. Белые и чёрные одежды взметались в воздухе, сталкиваясь и расходясь, как два противоборствующих ветра. Лань Ванцзи атаковал с холодной точностью, его меч рассекал воздух с едва слышным свистом, но Вэй Усянь, тихо смеясь, уворачивался с ловкостью, достойной лучшего акробата, не переставая болтать: — Кстати, мы ведь не знакомы! Я — Вэй Ин, в быту Усянь, а как зовут тебя, я знаю! – Юноша сделал сальто назад, высоко перепрыгнув Лань Ванцзи и вернувшись на чжан назад. – Говорят, ты — образец добродетели, а вот сейчас ты гоняешься за мной с мечом из-за какого-то вина! Не слишком ли сурово, а Хангуань-Цзюнь?  Лань Чжань не ответил, а его удары, стали еще быстрее и напористее, так что Вэй Усянь почувствовал, что игра становится опасной. Он сосредоточился, уклоняясь от очередного выпада, но в голове уже созрел план: «Вот бы отвлечь его и сбежать!» И как только он сделал ложный выпад в сторону, Лань Чжань, словно прочитав его мысли, в один миг изменил траекторию и расколол кувшин. Осколки, словно капли дождя, разлетелись по камням, а драгоценное вино пролилось на землю. Вэй Усянь замер, разочарованно глядя на свои пустые руки, и не сдержал возгласа разочарования: — Лань Чжань! Ну почему ты такой упрямый? Неужели тебе не жалко такое прекрасное вино? Знаешь, сколько я за него отдал? Лань Ванцзи, не говоря ни слова, убрал меч в ножны и холодно отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Вэй Усянь не собирался сдаваться. Он приблизился на шаг и, вложив в голос всю свою обаятельную искренность, сказал: — Чего ты, обиделся? Ну прости, что назвал тебя по первому имени, я сделал это не потому, что не уважаю, а наоборот! Знаешь, Лань Чжань, мне кажется, мы могли бы стать хорошими друзьями! И прежде чем Лань Чжань успел отреагировать, Вэй Усянь протянул руку и провёл пальцами по его длинным, гладким, как шёлк, волосам, оставшимся на свободе — лента слегка сбилась во время погони. Это прикосновение было таким же лёгким, как взмах крыла бабочки, но Лань Ванцзи застыл на мгновение, словно превратившись в статую. Затем, опомнившись, он отпрыгнул на два чжана, и на его щеках, вопреки всей его ледяной невозмутимости, проступил едва заметный румянец. Вэй Усянь рассмеялся — звонко, искренне, заливисто, и, подмигнув ошеломлённому Лань Чжаню, спрыгнул со стены и побежал в сторону своей комнаты, на прощание помахав рукой: — До завтра, мой дорогой друг Лань Чжань! Не скучай без меня! На следующее утро, когда ученики, облачённые в одинаковые белые ханьфу, стекались к учебному залу, Вэй Усянь сиял, как новенькая монетка. Он окружил себя небольшой кучкой слушателей и взахлёб рассказывал о событиях прошлой ночи — о том, как он перехитрил самого Лань Ванцзи и как они сражались на стенах за кувшин вина. Слушатели ахали и восхищались его бесстрашием, пока Цзян Чэн, стоящий чуть поодаль, с каждым словом мрачнел и отвешивал Вэй Усяню подзатыльники, шипя: — Ты идиот! Ты хоть понимаешь, что это не шутки? Вот накажут тебя по здешним методам, сам и мучайся! Но Вэй Усянь только отмахивался, продолжая улыбаться. Когда же они вошли в класс, он сразу заметил его — Лань Чжань уже сидел на своём месте, с идеально прямой спиной, застыв, как изваяние из нефрита. Его взгляд скользнул по входящим и на мгновение остановился на Вэй Усяне, прожигая его холодом, но уже через секунду он отвернулся, устремив глаза в свитки, разложенные перед ним. На десять ртов будто наложили заклятие молчания — ученики бесшумно расплелись по классу и сели на свободные места, стараясь не попадаться на глаза строгому контролёру. Цзян Чэн прошептал Вэй Усяню на ухо, едва сдерживая смесь страха и злости: — Вот он и пришёл за тобой. Удачи. А Вэй Усянь, ничуть не смутившись, выбрал вторую парту в первом ряду, прямо напротив профиля Лань Чжаня, и, устроившись, принялся разглядывать его с той бесцеремонностью, которая была свойственна ему одному. Он видел его длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, его безупречную осанку, его руки, сжимающие кисть с грацией художника. И в какой-то момент Вэй Усянь поймал себя на мысли, что смотрит на него дольше, чем следует. «Что за ерунда, — одёрнул он себя, — просто интересно, как человек может быть таким правильным и красивым одновременно». И всё же он не удержался и окликнул его, широко улыбнувшись: — Доброе утро, Лань Чжань! Второй нефрит повернулся, окинул его беглым, ничего не выражающим взглядом и, не сказав ни слова, снова отвернулся. Но в том, как дрогнули его пальцы, Вэй Усянь уловил едва заметное напряжение. В этот момент в класс вошёл Лань Цижэнь. Поглаживая свою козлиную бородку, он прошёл в конец зала, обвёл взглядом учеников и, достав из-за спины огромный свиток, развернул его так, что тот покатился по полу до самых дверей. Затем, сказав пару вступительных слов, он начал зачитывать правила ордена — одно за другим, словно молитву. Лица учеников постепенно мрачнели, плечи поникали, а Вэй Усянь, которому до жути наскучило это однообразие, и вовсе бесцельно бродил взглядом по комнате. Вновь и вновь его глаза возвращались к Лань Чжаню, который сидел неподвижно, внимая каждому слову старика с таким сосредоточенным видом, будто речь шла о спасении мира. «И как он может слушать эту скукотищу? — думал Вэй Усянь, с интересом рассматривая каждую черту его лица. — И почему у него такие красивые руки?». Вдруг Лань Цижэнь с грохотом бросил свиток на пол и проскрипел: — Мне приходится повторять эти правила снова и снова, ибо никто из вас не удосуживается их прочесть, хотя они высечены на каменной стене. С этого момента никто не посмеет нарушать их, прикрываясь незнанием… Вэй Ин! — Я! — отозвался Вэй Усянь, выныривая из своих размышлений. Посыпались вопросы — один сложнее другого, и Вэй Усянь отвечал на каждый безупречно, с такой лёгкостью, будто перелистывал страницы давно прочитанной книги. Лань Цижэнь, не ожидавший такой осведомлённости от «этого лоботряса», скривился и задал последний, каверзный вопрос, рассчитывая завалить нахала: — Слушай внимательно: жил на свете палач, и были у него, как у всех, родители, жена и дети. За свою жизнь он обезглавил больше сотни человек, а сам внезапно скончался прямо посреди городской площади, и в наказание за его деяния труп палача выставили на солнце на семь дней. Вскоре затаенная злоба сделала своё дело — палач восстал и начал убивать. Что нужно сделать? Вэй Усянь не задумался ни на мгновение: — Правило трёх «У»: Упокоение, Усмирение, Уничтожение. — И это всё? — ощерился старик. — Без примеров тыой ответ не имеет смысла. Ван Ц... Но Вэй Усянь, перебив учителя, продолжил с той же уверенностью, в его голосе зазвучали игривые нотки: — Послушайте, при жизни палач обезглавил более сотни человек, а в смерти преобразился в лютого мертвеца, что проистекает из условий его кончины. Так почему бы заклинателю не вскрыть могилы его жертв, пробудить в них злобу, собрать их головы и использовать в битве против лютого мертвеца? Повисла звенящая тишина. Ванцзи наконец повернул голову и посмотрел на отвечающего. Лицо Лань Чжаня ничего не выражало, только брови слегка нахмурились, словно юноша столкнулся с чем-то, чего не мог понять. А Лань Цижэнь пришёл в такую ярость, что даже бородка его затряслась, и он заорал, позабыв о достоинстве: — Да как ты смеешь! Тёмный путь — это извращение естественного порядка вещей! Пошёл вон! Вэй Усянь и мечтать о большем не смел, так что пулей вылетел из класса, напоследок скользнув взглядом по Лань Ванцзи — тот смотрел вслед, и в этом взгляде проскользнуло что-то, чего Вэй Усянь не мог бы описать. Остаток утра Вэй Ин бродил по Облачным Глубинам, собирал цветы, валялся на мягкой траве под ивами, вдыхал аромат горного воздуха и чувствовал себя почти свободным. Когда урок закончился, остальные ученики нашли его и принялись бурно обсуждать случившееся: как старый Лань позеленел от гнева, как Вэй Усянь героически спас их от скуки, и, конечно, вспомнили про Лань Ванцзи — как тот сидел, не шелохнувшись, с невозмутимым видом. — Кстати, о нём, — сказал Вэй Усянь, разглядывая цветок в руке. — Он ведь и вправду хорошенький, правда? Он сам не понял, зачем спросил это, и когда не получил ни от кого ответа, задумался. И пришёл к выводу, что Лань Чжань действительно красив — той холодной, но изящной красотой, которую хочется разглядывать, как драгоценную картину. И впервые он не стал кривить губы в усмешке, а просто принял эту мысль за истину. Через пару дней Лань Цижэнь провёл контрольную. Бумажки летали по классу, как белые мотыльки, и Вэй Усянь, хотя знал далеко не всё, изо всех сил раскидывал ответя, помогая другим ученикам. Ведь если бы не они, он бы не выжил здесь! И хотя после каждого урока старик Лань заставлял его переписывать разделы о добродетели, ученики с радостью поддерживали его, тайком скидывая готовые свитки. Но на этот раз Лань Ванцзи, словно ястреб, выследил по меньшей мере половину бумажек, отправленных Вэй Усянем, и того наказали по всей строгости. Мало того, что он должен был целую неделю переписывать раздел о надлежащем поведении, к нему приставили стражника — и не абы какого, а самого Лань Ванцзи! И вот они сидели друг напротив друга в тихой комнате. Время тянулось медленно, как расплавленный воск. Вэй Усянь уже почти засыпал над свитком, на его лице застыла скука, а рука едва выводила иероглифы. Напротив него Лань Чжань, как всегда, идеально ровно держал спину, переписывая древние книги с каллиграфической точностью. Вэй Усянь не выдержал: — Как ты красиво выводишь буквы! Прямо как лучший писарь при императорском дворе! Лань Ванцзи не ответил, даже бровью не повёл. Вэй Усяню не понравилось это игнорирование и он подался вперёд, разглядывая его, и сам не заметил, как его голос стал тише, почти заговорщицким: — Ванцзи-сюн… Молчание. — Ванцзи… Тишина. — Лань Ванцзи… Ни звука. — Лань Чжань! Наконец Лань Ванцзи поднял глаза, и в этом взгляде было столько холода, что Вэй Усянь отпрянул, поднимая руки в шутливом жесте защиты: — Не смотри так, я же не со зла! Ты тоже можешь звать меня по имени, если хочешь! — Вэй Ин, опусти ноги, — произнёс Лань Чжань тем же ровным тоном. Вэй Усянь, гордо улыбаясь, послушно опустил ноги, но тут же облокотился на стол, принимая неблагопристойную позу. И, состроив серьезную мину, спросил: — Скажи мне лучше вот что, Лань Чжань, ты… и вправду так сильно меня ненавидишь? Лань Ванцзи опустил взгляд, и тени от его длинных ресниц затрепетали на бледных щеках. Вэй Усянь поспешно добавил: — Ну не будь таким букой! Давай, взгляни на меня! Лань Чжань действительно поднял глаза и посмотрел на него — всего секунду, но в этой секунде было что-то неуловимое. Вэй Усянь заулыбался, чувствуя странное тепло и необъяснимое желание продолжить шутливую издевку. Он помолчал, собираясь с мыслями, затем сказал с неожиданной искренностью: — Лань Чжань, то, что произошло этой ночью, — полностью моя вина. Я был неправ: не должен был залазить на стену, пить вино, хоть оно такое прекрасное, и драться с тобой. Но клянусь! — я не специально дразнил тебя, я и вправду не читал правил вашего ордена. У нас в Юньмэне правила не записывают, их рассказывают на словах. Если бы я знал, я бы ни за что так не поступил!… Ты меня слушаешь? Лань Чжань? Ну взгляни же на меня! Второй молодой господин Лань! Он щёлкнул пальцами у самого лица Лань Чжаня, улыбаясь самой обаятельной улыбкой: — Гэгэ, порадуй меня своим взглядом! Ответа не последовало. — Прости-прости-прости! — затараторил Вэй Усянь, чувствуя, как в нём разгорается новое пламя азарта. — Я могу повторять это сколько угодно, могу опуститься перед тобой на колени… О! Я ведь уже сижу на коленях! Он прыснул со смеху, но внезапно его губы склеились — заклятие молчания. Вэй Усянь извивался, пытаясь снять чары, но всё было бесполезно. Тогда он затих и начал думать, чем бы занять себя в тишине. Глаза сами устремились на Лань Чжаня, и в голове созрела идея — дерзкая, безумная, невероятная. Он дождался момента, когда Лань Ванцзи отвлёкся на свиток, и, медленно, почти невесомо, схватил свободную кисть руки того. Лань Чжань вздрогнул и попытался отдёрнуть руку, но хватка была мёртвой. Вэй Усянь поднёс её к своим губам и, заглянув в расширившиеся глаза Лань Чжаня, поцеловал в костяшку указательного пальца — легко, едва касаясь, словно пробуя лепесток лотоса. Лань Ванцзи замер, как в ту ночь на стене, его лицо на мгновение потеряло свою ледяную маску, а затем он резко вырвал руку, спрятав её за спину. Заклятие молчания спало в тот же миг. — Убожество! Бесстыдник! — вырвалось у него, но голос дрогнул, а на бледных щеках вспыхнул яркий румянец. Вэй Усянь покатился со смеху, хлопая ладонями по столу: — Хахаха! Лань Чжань, ты бы видел себя! У тебя кончики ушей покраснели! Понравилось, да? — он уже собирался добавить что-то ещё, но Лань Чжань наложил новое заклятие, и слова застыли в горле. Они ещё немного посидели в тишине — Вэй Усянь, красный от смеха, но беззвучный, и Лань Чжань, с идеально прямой спиной, но с заметно покрасневшими ушами. Вэй Усянь закончил переписывать страницу, встал и, подойдя к двери, обернулся, чтобы напоследок отправить своему «надзирателю» воздушный поцелуй. А потом выбежал в коридор, и его беззвучный, но оттого не менее заразительный смех разнёсся по каменным сводам, нарушая вековую тишину Облачных Глубин.