Молодость ВанСяней

После слов Вэй Усяня в комнате воцарилась гулкая тишина — такая плотная, что слышно было, как за окном шелестит бамбук и где-то вдалеке звенит колокольчик, созывающий учеников на вечернюю медитацию. Никто не решался заговорить первым: Цзян Чэн сверлил Вэй Усяня прожигающим взглядом, Лань Ванцзи застыл истуканом, лишь на его побелевших костяшках пальцев выдавало напряжение, а Лань Сичэнь мягко улыбался, но в его глазах читалась лёгкая тень озадаченности. Наконец старший нефрит нарушил молчание, и голос его прозвучал ровно, как гладь горного озера: — Что же, молодой господин Цзян, судя по словам молодого господина Вэя, не произошло ничего критичного. Может быть, мы оставим этот вопрос на потом? Цзян Чэн скрежетнул зубами, но сдержался. Он поклонился с преувеличенной церемонностью, в которой сквозило едва сдерживаемое презрение: — Конечно, Цзэу-Цзюнь. Его взгляд метнулся к Лань Ванцзи, который по-прежнему стоял у стола, не шелохнувшись, и лицо его было непроницаемо, как нефритовая маска. Затем Цзян Чэн перевёл глаза на Вэй Усяня, всё ещё сидевшего на полу с невозмутимым видом, и в его зрачках вспыхнуло пламя. Он резко схватил Вэй Усяня за рукав уже натянутого ханьфу и дёрнул к выходу, почти волоча за собой. — Мы уходим! — бросил он через плечо и, не оборачиваясь, потащил друга прочь из класса. Вэй Усянь на ходу развернулся полубоком, поймал взгляд Лань Ванцзи и, совершенно не стесняясь присутствия старшего брата, дерзко подмигнул ему — быстро, как вспышка молнии, но так, что Второй нефрит точно это заметил. Его губы дрогнули в едва заметной усмешке, и в следующее мгновение дверь за ними захлопнулась, оставляя братьев Лань наедине с тишиной и невысказанными вопросами. Следующее утро встретило Вэй Усяня серым, тягучим светом, просачивающимся сквозь бумажные перегородки. Он сидел за столом в трапезной, глядя на пресную кашу, которая белела в миске, как первый снег, и с отвращением ворочал ложкой. Вкуса он почти не чувствовал — голова гудела после вчерашнего, а тело ныло от непривычных нагрузок. «Ещё одна порция этого наказания», — подумал он, с трудом проглатывая ложку, — «и я стану самым праведным заклинателем в Поднебесной, если не умру от скуки раньше». Однако, как ни странно, его шаги к классу, где его ждало очередное переписывание, были лёгкими. В глубине души Вэй Усянь понимал, что это наказание — всего лишь игра, повод увидеть Лань Ванцзи снова. И возможно, именно это и заставляло его просыпаться по утрам с лёгким трепетом в груди. «Ну или Лань Цижэнь просто решил избавиться от главного нарушителя своего спокойствия», — усмехнулся он про себя, поднимаясь по лестнице на второй этаж, где их класс утопал в утреннем сумраке. Он откинул резную ширму, отделявшую лестницу от комнаты, и, переступив порог, увидел Лань Ванцзи. Тот уже сидел за своим столом, как всегда прямой, как натянутая тетива, и его кисть плавно скользила по бумаге, оставляя за собой чёткие, каллиграфические линии. Утренний свет, пробиваясь сквозь бумажные окна, золотил его белые одежды и чёрные волосы, собранные в строгий хвост, и в этом сиянии он казался небожителем, сошедшим с древней картины. — Доброе утро, Лань Чжань! — Вэй Усянь плюхнулся на своё место с той бесцеремонностью, которая была свойственна ему одному. — Как спалось? Не снились ли тебе холодные источники? Как и ожидалось, ответа нa вопрос не последовало — Второй нефрит даже бровью не повёл, продолжая выводить иероглифы. Но спустя мгновение, когда Вэй Усянь уже приготовился к очередной порции молчания, тихий, почти беззвучный голос раздался из-за стола: — Доброе. Вэй Усянь чуть не подпрыгнул от неожиданности. Его глаза распахнулись, и на лице расцвела широкая, озорная улыбка: — Ого! Лань Чжань, да у тебя сегодня отличное настроение! А я уж думал, после вчерашнего ты будешь хмуриться, как грозовая туча, и метать в меня молнии. — Мм? — Лань Ванцзи поднял взгляд — всего на мгновение, но в этом взгляде мелькнула тень любопытства, которую он тут же спрятал за привычной маской безразличия. Вэй Усянь помедлил, обдумывая следующие слова. Внутри него что-то трепетало — то самое чувство, которое он не мог назвать, но которое разгоралось всякий раз, когда он оказывался рядом с этим невозмутимым юношей. Он понизил голос до почти шёпота: — Лань Чжань, посмотри-ка на меня. На этот раз Второй нефрит поднял голову, и их взгляды встретились. В этих глазах, глубоких, как ночное небо, Вэй Усянь прочитал напряжение, смешанное с чем-то ещё — тем, что он не осмеливался назвать. — Как же так получается? — продолжал Вэй Усянь, почти не дыша. — Все говорят, что ты разговариваешь только с членами Ордена, что ты никого даже пальцем не касаешься, только и делаешь, что учишься. А на деле? Если взять хотя бы вчерашний день — ты, наверное, собственноручно притащил меня в источник вашего Ордена, куда, как я узнал, пускают только членов Гусу Лань или в крайне тяжёлых случаях для исцеления. Но я ведь без лобной ленты, да и не покалечен! И ещё — в этом самом источнике ты меня… — Вэй Ин. Голос Лань Ванцзи прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. В нём слышалось предупреждение. — Подожди, Лань Чжань! — не унимался Вэй Усянь, входя в раж. — Перебивать ведь тоже запрещено! Ты уже столько правил нарушил за эти два дня! Сколько раз ты меня прерывал? — Я приму наказание, — тихо сказал Лань Ванцзи, опуская взгляд в книгу. Его пальцы сжались на кисти. — Что?! — Вэй Усянь подавился воздухом. — Лань Чжань, я совсем не это имел в виду! Если ты не расскажешь никому о том, что здесь произошло, никто не узнает. Даже если узнают, то виноват я — ведь это я пришёл вчера пьяным, я тебя достаю. Зачем тебе наказание? Ничего же критичного не случилось. — Ничего критичного? — переспросил Лань Ванцзи, и в его голосе мелькнула едва заметная ирония. — Ну да, а что было? — Вэй Усянь на мгновение задумался, затем его осенило. — А, ты о том моменте, когда я купался в ледяном источнике в одних штанах? А значит… — Замолчи! Лань Ванцзи чуть не выкрикнул это, и его уши вспыхнули ярким алым, выдавая с головой его смущение. Вэй Усянь открыл рот, чтобы рассмеяться, но не успел — его губы склеились, и он снова остался безмолвным. — Ммммф! — выдавил он с возмущением, и звук этот, полный обиды, прозвучал как-то двусмысленно, отчего уши Лань Ванцзи стали ещё краснее, заливаясь краской до самых кончиков. Вэй Усянь замер, глядя на это зрелище, и в его голове мгновенно созрел новый дерзкий план. Он уже начал приподниматься, чтобы привести его в действие, но Лань Ванцзи, словно прочитав его мысли, припечатал рукой по столу, говоря: — Вэй Ин. Хватит. Голос его звучал низко и напряжённо — так говорят, когда из последних сил сдерживают рвущуюся наружу бурю. Затем, помедлив, он добавил тише, почти умоляя: — Пожалуйста. Вся фраза прозвучала так, будто Лань Ванцзи боролся с чем-то, что вот-вот могло вырваться наружу. Он дышал тяжело, и рука, держащая кисть, мелко подрагивала. Вэй Усянь впервые видел Второго нефрита в таком состоянии — растерянным, почти уязвимым, и это зрелище заставило его сердце сжаться от странной нежности. Он молча кивнул, опустил глаза и, не говоря больше ни слова, взял кисть, чтобы продолжить переписывание. Время тянулось медленно, как густой мёд. Вэй Усянь переписывал страницу за страницей, и иероглифы, казалось, плыли перед глазами, смешиваясь в причудливые узоры. Он уже выучил около пятидесяти правил из раздела о благонравии и ещё двадцать из раздела о добродетели — больше, чем за все предыдущие дни, но голова раскалывалась от боли, и пальцы онемели. Он отложил кисть и прикрыл глаза, массируя виски. В голове пульсировал знакомый ритм, навеянный ночной бессонницей. Той ночью ему совсем не спалось. После вчерашней попойки голова болела весь день, а холодный источник, в который его окунули, добавил к этому ещё и ломоту в теле — сосуды сузились от ледяной воды, и теперь каждая мышца протестовала против такого обращения. Вэй Усянь приподнялся на локте, оглядывая комнату: Цзян Чэн спал, обнимая свой меч, как плюшевую игрушку, и его лицо во сне казалось почти безмятежным, лишённым привычной хмурости. Вэй Усянь тихо вышел, неслышно ступая по деревянным половицам, и направился к стене. Он перемахнул через ограду, легко, как ветер, и зашагал к холму, что виднелся вдалеке, в окружении тёмных сосен. Ночь была прозрачной — луна висела высоко, заливая всё вокруг серебряным светом, а облака плыли по небу, меняя очертания каждую минуту. Вэй Усянь выбрал место на вершине холма, достал Суйбянь из ножен и, глядя на отражение собственного лица в лезвии, задумался. Сейчас он не улыбался. Сейчас он не шутил. Он просто сидел, глядя на игру лунного света на стали, и позволил себе впервые за долгое время быть тихим. В голове, как назойливая мелодия, крутился образ Лань Ванцзи — его холодный взгляд, его прямой стан, его руки, что держали кисть так изящно, что этим можно было любоваться часами. «Почему я не могу выкинуть его из головы?» — спрашивал себя Вэй Усянь. — «Почему среди всех людей именно он стал тем, о ком я думаю даже в ночной тишине?» Раньше, в Пристани Лотоса, он не встречал таких людей. Все были открытыми, громкими, эмоциональными — они говорили много, смеялись громко, прикасались друг к другу без стеснения. А Лань Ванцзи был другим — холодным, замкнутым, словно вырезанным из льда. И именно эта холодность манила Усяня, словно огонь манит мотылька. Вэй Ину хотелось проникнуть через эту ледяную стену, увидеть, что скрывается за маской безразличия. Это стало его новой целью, его игрой, его наваждением. Он убрал меч и отправился обратно. Перемахнув через стену, он на миг замер, когда перед глазами всплыла та самая ночь, когда он впервые увидел Лань Ванцзи — там, на этой стене, с кувшином «Улыбки Императора» в руках. Тогда он подумал: «Какой же этот Лань Чжань красивый, когда злится». И теперь эта мысль заставила его улыбнуться, но улыбка вышла горькой. Он снова думал о нём. Опять. И это начало пугать. «А что, если я пойду к источнику?» — вдруг пришло ему в голову. — «Там сейчас наверняка тихо, и я смогу проверить, действительно ли у воды так жарко, как мне тогда показалось». И он зашагал в ту сторону, почти не задумываясь о том, что может там встретить. Лунный свет серебрил каменную дорожку, и тени от бамбука дрожали на ней, как живые. Он дошёл до источника, остановился в чжане от воды и почувствовал, как от неё веет ледяным холодом. «Странно, — подумал он. — Там, когда я держался за руку Лань Чжаня, было так жарко, что я чуть не задохнулся. А сейчас — холод, как в могиле». Он шагнул вперёд, и в этот момент увидел фигуру у самой воды. Лань Ванцзи сидел там, обнажённый до пояса, и капли воды стекали по его плечам, поблёскивая в лунном свете. Вэй Усянь замер, и его тело пронзила волна жара — такого сильного, что голова закружилась. «Бежать», — подумал он, и, развернувшись, бросился прочь. «Вэй Ин!» — донеслось сзади. Он бежал быстрее, отчаянно желая, чтобы голос исчез, чтобы этот образ перестал преследовать его, чтобы он мог думать о чём-то другом. Но ноги несли его, а мысли путались, и вдруг он понял, что больше не чувствует земли под ногами. Он летел в пропасть, и перед глазами мелькнуло лицо Лань Чжаня — встревоженное, почти испуганное. «Вэй Ин! Проснись!» Вэй Усянь распахнул глаза. Перед ним было лицо Лань Ванцзи — совсем близко. Так, что тёплое дыхание касалось щёк, и он почувствовал, что его собственные губы сжаты с чужими, а в лёгкие поступает воздух. «Я… я потерял сознание? — осознал он. — Так значит, Лань Чжань просто спасает меня». Он притворился спящим, не смея шевелиться. Сердце его билось так громко, что, казалось, его стук слышен на всю комнату. Он чувствовал тепло губ Лань Ванцзи — мягкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу разливался огонь. «Если он узнает, что я проснулся и вижу это, — подумал Вэй Усянь, — он будет корить себя вечно. Я должен молчать и делать вид, что ничего не понимаю». Но каждое новое прикосновение губ Лань Чжаня было как удар молнии — жгучее, пронзительное, мучительно-сладкое. Ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Ему хотелось, чтобы этот «поцелуй» стал настоящим, долгим, до боли в груди. Но он понимал: это неправильно. Это за гранью правил, за гранью возможного, за гранью их миров. Поэтому он просто лежал, затаив дыхание, и ждал. Наконец Лань Ванцзи отстранился. Вэй Усянь услышал, как тот поднялся, и вдруг почувствовал лёгкую боль на нижней губе — Лань Чжань легко прикусил её, прежде чем оторваться. Затем тёплая ладонь легла ему на грудь, надавила, и знакомый голос, полный тревоги, произнёс: — Вэй Ин, очнись. Прошу тебя. Вэй Усянь распахнул глаза, жадно втягивая в себя воздух. Губы горели, голова кружилась, и всё тело пылало, словно в лихорадке. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, приходя в себя, и только тогда посмотрел на Лань Ванцзи. Тот сидел рядом, его руки всё ещё были на груди Вэй Усяня, готовые в любой момент снова начать реанимацию, и в его глазах, обычно ледяных, плескалась такая неподдельная тревога, что Вэй Усянь потерял дар речи. — Лань Чжань, — прохрипел он, не узнавая собственного голоса, — что случилось? Лань Ванцзи поспешно убрал руки и выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться: — Ты потерял сознание, перестал дышать… Прости, если я… — О, Лань Чжань, — перебил его Вэй Усянь, не в силах сдержать дрожащую улыбку, — мне приснился сон, только в какой-то момент там появился ты. — Не говори, — мягко, почти нежно произнёс Второй нефрит, и в его голосе слышалась просьба. — Тебе нужно прийти в себя. Он помог Вэй Усяню сесть, поддерживая его за плечи. Когда тот смог сфокусировать взгляд, он сразу посмотрел на Лань Ванцзи — сначала в его глаза, всё ещё полные беспокойства, а затем на его губы. Они были опухшими, как и его собственны. Вэй Усянь понял: всё, что случилось в его сне, было реальным. Лань Ванцзи спасал его, даря воздух, но способом его передачи, наоборот, отнимал любую частичку дыхания. Зато, Лань Чжань целовал Вэй Ина. По-настоящему. И от этой мысли у него перехватило дыхание во второй раз за этот вечер, но теперь уже не от недостатка воздуха, а от осознания того, что между ними только что произошло нечто, что невозможно объяснить правилами. И это «нечто» как будто изменило настройки сердца Усяня.