interlude

      Лололошка наливает себе виски в бокал — сразу на два пальца, может, чуть больше; бутылка, непонятно откуда здесь обнаружившаяся, звякает об стойку, а он возвращается к столу.       садится и мигом легонько ударяет своим стаканом об чужой — с шейком. стекло звенит об стекло, по стенке стакана Джона стекают капли конденсата, в бокале же Лололошки плещется янтарная жидкость.       — алкоголик, — Джон ухмыляется, и Лололошка, как по команде, закатывает глаза.       боже. придурок. это Лололошка понял и за последние полгода, когда Джона видел от силы трижды, да и то все не очно — а столько потратил времени, его изображая, так научился соответствовать ожиданиям людей о нем, что даже в целом, кажется, может предсказывать теперь чужое поведение.       или не может? да, вряд ли хотя бы кто-то может предвидеть, что в следующую секунду выкинет чертов Джон Дейви Харрис.       — ну, во-первых, в последний раз я пил на Новый Год — а отмечал я его неделю назад уж точно, — Лололошка делает глоток, виски приятно обжигает горло. — а, во-вторых, не нравится — не пей.       — резонно, — разводит руками Джон и отпивает из трубочки немного своего шейка. — да блин. с клубничным сиропом переборщил.       — другой тебе сделать? — фыркает Лололошка — и вдруг ловит на себе насмешливый взгляд Джона.       — сделай. если сможешь. — да смогу, смогу, — Лололошка прихватывает свой бокал и возвращается за стойку, выискивая глазами ингредиенты. — ты лучше говори пока, зачем мы здесь.       — ой, побежал сразу! — Джон едва ли не хохочет. — ты как обычно. не сильно все-таки изменился.       — то есть мигом, когда у тебя выпала возможность поболтать со мной впустую, ты ей воспользовался? — стебет того Лололошка в ответ, опуская стакан для шейка в морозилку; вроде как посуду для такого тоже надо охлаждать.       — эй, мне тут было скучно! твои друзья скучные, — притворно возмущается Джон, откидываясь на спинку диванчика и закидывая руки за голову, — да и не делали почти ничего. сидели да ныли. и головами своими бесполезными в панике трясли, когда я сказал, что, как и обещал им, сделал все, что мог…       — ну знаешь ли. судя по всему, Райя что-то да сделала, — возражает Лололошка. воспоминания в его голове по поводу Райи и ее мира слабые, но есть, и они в основном приятные, — она умная.       — разве что самая умная из этих троих, — Джон снимает очки, небрежно стукая ими об стол, и их сходство, вернее, почти полная идентичность, становится Лололошке заметна в крайней степени — цвета глаз в полутемной закусочной все равно черт разглядишь.       он и сам свои очки поднимает на голову, через темные линзы здесь мало что видно, да продолжает возиться с шейком; Джон все еще пристально смотрит на него.       — ну так? будем бессмысленно болтать или сначала расскажешь, что задумал?       — серьезный разговор. ты же хотел серьезный разговор, — Джон разводит руками, — слушать-то готов, а?       — уже давно, — фыркает Лололошка; руки у него, конечно, приучены не к готовке, а к сражениям, но вроде бы с шейком выходит неплохо, — говори давай.       — в общем… — Джон тяжело вздыхает, хмуря брови, — я тут кое-что узнал. что лучше бы не узнавал, но память у меня хорошая. предпочел бы счастливое неведение, но уже поздно. так что нам надо с этим что-то сделать.       Лололошка понять не может, нравится ему или нет, что Джон его так сразу включает в свои планы — особенно учитывая, как он эти самые планы строит; но он лишь опускает трубочку в шейк, отпивает еще немного из своего бокала и с двумя стаканами возвращается за стол, садясь на свое место.       Джон же поднимается, забирает у Лололошки свой стакан и делает глоток прежде, чем поставить его на стол и опереться на него же; его хмурое лицо даже расслабляется на секунду, а в уголке губ возникает тень улыбки, но он так же быстро серьезнеет снова.       — я когда-то изучал свойства Вспышки. давно это было, — продолжает Джон, глядя на Лололошку сверху вниз, — хотел… чтобы один человек без нее смог путешествовать со мной, вот что хотел.       Джон жмурится, трет пальцами переносицу, как будто отгоняя ненужные мысли, и Лололошка инстинктивно кладет свою ладонь на его, которой Джон вцепился в поверхность стола, аккуратно гладит — потому что знает ответ.       знает, с кем он хотел путешествовать по мирам, кому единственному из тех, кого знал, оказал бы такую честь — и тем временем этот человек мертв и на краткий срок даже был заменен автоматоном (как бы Джон ни бесил Лололошку, а хорошо, что об этом всем он не знает).       для Джона это сейчас информация лишняя, что ударит явно еще сильнее, так что Лололошка благоразумно молчит, не ставит себе целью специально сделать больно, ему это не нужно; сам же Джон хочет было, кажется, отдернуть руку, но в итоге замирает, отводит взгляд и кратко принимает неожиданное проявление тепла в свою сторону — прежде чем наконец выдернуть ладонь из-под чужой и — буквально — махнуть рукой.       — так о чем я говорил, а? — Джон прочищает горло, говорит снова строгим, серьезным голосом, но как будто на мгновение теряет весь свой напор. — ах да. никогда не задумывался, красотка, почему нас — мироходцев — выделяют в отдельную расу? ведь мироходцем может быть, считай, кто угодно, существо любой расы, любого происхождения — но стоит обнаружиться в нем Вспышке, так сразу оно ставится в отдельную категорию. есть мысли на этот счет?       Лололошка слегка хмурится, задумываясь над словами Джона. как будто никогда и не приходилось думать, что есть Искра… Вспышка… неважно. и почему ее обладатели так уникальны.       и ведь в его вопросе есть резон. как будто речь о том, что…       черт.       — Искра дается не с рождения? — предполагает Лололошка, и Джон слишком уж бодро для своей хмурости кивает.       — бинго. ну, вернее, не совсем. с рождения, но это никакой не орган, как принято думать — как всем проще думать, кто правды не знает. Вспышка — это паразит.       Лололошка давится очередным глотком виски, и Джон достаточно резко и без спросу хлопает его по спине; закашливается он от этого, правда, еще сильнее, но да и ладно.       — так удивлен? ха, ну не всем же быть такими гениями, как я.       — откуда ж мне было это знать? — Лололошка поднимает брови. — ну уж извини, что столько времени потратил в плену у собственного сознания.       и с каких пор он бросается такими количествами сарказма (пусть и это скорее его самого сейчас должно было оскорбить)? виной ли тому осознание себя или то, что последние пару месяцев он стабильно отыгрывал Джона, на максимум используя свое паршивое актерское мастерство?       если первое — то на ум Лололошке сразу приходит и давно озвучиваемая ему всеми подряд мысль, что не такие уж они с Джоном и разные.       он пока не понимает, раздражает его это или нет.       — ну, в общем, неважно, — Джон вновь машет рукой. — Вспышка — это паразит, как я и сказал. расползшийся по всем мирам, по всем реальностям, — он сцепляет пальцы рук, складывая те на груди, и смотрит на Лололошку практически зловеще, — болезнь. вот что это такое. и у каждой болезни, как тебе, надеюсь, известно, есть нулевой пациент. только наш с тобой — с другим номером.       — девятьсот девяносто три, — осторожно, но почти уверенно утверждает Лололошка, памятуя их недавний разговор, и Джон согласно кивает.       — да. эта вспышка заболевания, что иронично, Вспышки, происходит именно из твоей реальности. из мира настолько древнего, что ни в моей реальности, ни даже в твоей, — Джон тыкает пальцем Лололошке в грудь, — об этом мире никто и не слышал даже. и я собираюсь отправиться туда. с тобой.       — ага. то есть твое очередное «увлекательное», — Лололошка делает пальцами кавычки в воздухе, — предложение заключается в том, чтобы позвать меня… черт его знает куда?       — именно! — Джон коротко хохочет, раскидывая руки. — именно так! я знаю, как туда попасть. а вот что там — загадка даже для меня. и эту загадку я бы с удовольствием разгадал.       — а я-то тебе зачем? — все-таки умудряется сквозь плотный речевой поток Джона спросить Лололошка. — ты бы отправился туда даже без меня, потому что по кое-чьим планам я должен был застрять на острове и не…       — и не выбраться оттуда, да-да, — перебивает Джон, — я предлагаю один раз, красавица. один. разве тебе самому не интересно, кто ты такой? что за сила — или проклятие — заключена в тебе? в нас?       Джон снова тыкает Лололошке пальцем в грудь, но на сей раз мягче, как будто указывает; конечно, неясно, где именно находится Искра, но где-то внутри, на что и намекает Джон.       черт. в прошлый раз он даже не спросил — устроил, как потом выразился, свои «меняшки». что вообще заставляет спрашивать сейчас?       зачем он все-таки Джону?       по сути, Лололошку сейчас — крайне искусно, но все же — берут на интерес; и будь он сейчас таким, каким был в Мисре в их первую встречу, не согласился бы ни за что.       к слову, о ней…       воспоминания восстановились о Мисре лучше всего из всех миров, где он был — может, потом станет еще лучше, но самыми яркими пятнами в голове у Лололошки пока что именно что добыча Огней, некоторые разговоры с Окетрой да…       танец с Джоном в Отправлении.       тогда Лололошка был напряжен, слегка пьян и потрепан днями пути — в общем, в своей, наверное, худшей форме за долгие путешествия; и даже это не мешало ему от появления Джона чувствовать какой-то подвох.       так что вцепился он в него тогда крепко, сейчас понимает, что, не усыпи Джон его бдительность — утянул бы за собой, и сидели бы они вдвоем, как идиоты, на чертовом острове; может, и выбрались бы оттуда, ладно, но из другой реальности — очень даже вряд ли.       как бы ни ругал теперь Лололошка Джона на чем свет стоит — а без него бы так и не вернулся, жил бы дальше в блогер-хаусе с Ричардом и остальными, помогал Дилану с адаптацией автоматонов в общество и, черт, был бы этому, может, и рад, он по ним уже скучает, но…       лучше поаккуратнее с такими мыслями; он прибыл сюда, чтобы остановить Джона от чего-то, что он может сотворить с его реальностью, и это был верный мотив, но…       оказывается, цели и планы у него вообще другие. и не то что бы его есть от чего останавливать; скорее, правда, присоединиться.       потому что интерес в Лололошке действительно горит, знать хочется куда больше, чем те крупицы информации, что он сейчас смог вспомнить и осознать, и…       — хорошо. прямо сейчас? — Лололошка приподнимает бровь, отпивая еще глоток виски из бокала.       — я бы не медлил, да и ждать долго не хочу. сам понимаешь: если Джодах уже сумел найти меня единожды, то сможет снова. у нас… точного расчета не будет, у меня нет ни времени, ни интереса его проводить, но часа полтора максимум. а то и меньше, — Джон наконец вспоминает про свой чертов шейк, делает еще пару глотков. — или у тебя ко мне еще есть дурацкие вопросы? может, еще спросишь, опасно ли это? и да, предвещая твой вопрос — да.       — …знаешь, сам догадался.       пиздец, Джон его совсем за тупого держит?       ну, по крайней мере, Лололошка теперь наверняка способен его выдерживать.       — ой! он умеет думать!       …или не совсем.       — так что? еще вопросы, м? — Джон пристально смотрит на Лололошку — и последний догадывается, что спроси он сейчас еще что угодно про то, куда и как они направляются, он либо подъебет его, либо просто-напросто уже покажет.       а передышка ему нужна, пусть небольшая, но очень даже — а Джон в тишине явно сидеть не намерен.       — …ты меня отвлек. тогда, в Мисре, — Джон приподнимает бровь, но слушает. — я бы тебя с собой утащил, не возьми ты и не…       — о, ты хочешь поговорить об этом? — Джон ухмыляется, выделяя голосом последнее слово — так, что у Лололошки, как живая, встает перед глазами картина, и он как будто чувствует все то, что чувствовал тогда, заново.       сухость пустыни, песок, что забился везде, где можно было и нельзя, прохладные ладони Джона, что сжимали его загоревшие и теплые руки; чужой секундный взгляд из-под приспущенных на нос очков, то, как уверенно тот вел, и…       контраст между максимальной близостью, что была у Лололошки с кем-либо за последние месяцы, и тут же отдаление от всего знакомого на следующие, как выяснилось, полгода; напористый поцелуй, на который он едва ответить успел, и бросок в сторону утянувшего внутрь себя портала.       — хочу. но, видимо, бесполезно задаваться вопросами о мотивах твоих действий, — да уж, сколько же всякой хрени наворотил Джон даже в своей реальности по до сих пор не известным Лололошке причинам…       — зря ты так. у всех моих действий есть причины — и у этого тоже. ты одну из них, между прочим, уже озвучил.       — отвлечь меня? — Лололошка получает два ленивых саркастичных хлопка в ладоши и очередной шумный звук втягивания шейка через трубочку в ответ на свой вопрос-утверждение. — а было что-то еще?       — и с чего же ты взял? — Джон приподнимает брови и снова скрещивает руки на груди.       — ты же сказал: я озвучил одну из причин. значит, есть и другие. какие?       — а тебе все знать надо, — Джон, кажется, нарочно увиливает от ответа, а его ухмылка, что снова появилась на его лице, добирается и до глаз, в которых будто сверкают на мгновение искорки чего-то хитрого, шального, — неужели сам не додумаешься, красотка?       Лололошка недовольно поджимает губы; Джон же хитро щурится и зачем-то тянется за своими очками.       честно признаться, Лололошку эта чертова оранжевая оправа раздражает, раздражают эти темные стекляшки — как раз потому, что за ними не видно глаз.       потому ли, что так чужие и так трудно читаемые эмоции становится еще сложнее понять, или потому, что у Джона пусть и практически обычные карие с янтарным отливом, но почему-то слишком притягательные глаза — Лололошка пока так и не определился.       он аккуратно отодвигает очки рукой в сторону и ловит на себе взгляд Джона, в котором так и читается «ты что, охуел?»; но все же тот неожиданно оставляет свои попытки дотянуться до аксессуара и снова переводит взгляд на Лололошку.       — итак, у тебя есть ответ?       ах да. точно. он спросил у Джона, зачем тот поцеловал его в Отправлении — и теперь сам себе вынужден на этот вопрос отвечать.       и Лололошка пробует — практически наугад, на самом деле, выбрав самое очевидное и одновременно самое неожиданное, что пришло ему в голову, потому что догадывается, что любой его ответ может быть неверным, и Джон лишь посмеется над ним:       — ты хотел?       Джон удивленно смотрит на Лололошку — а затем фыркает, и его взгляд превращается в какой-то слишком серьезный — но явно не такого рода, как несколько минут назад, когда зашел разговор о древнем мире и их предстоящем пути.       — я? хотел? м-м… а кто бы не хотел, выпади ему возможность, осуществить контакт такого уровня со своим альтер-эго? обрести близость с собой… на совершенно новом уровне? ты бы не хотел? правда? никакого интереса?       в голосе Джона сквозит такая интонация, что имеет в виду под «контактом» он явно не только поцелуи — и Лололошка мигом резко и возмущенно выдыхает:       — Джон!       и, тут же понимает он, это первый раз, когда он произносит чужое имя, когда не прячет его за набором букв, инициалами — JDH, Джон Дейви Харрис, официально, строго, холодно, — испытывая раздражение и нетерпение из-за того, что именно из-за него он проторчал в чужой реальности полгода; теперь в его голосе все еще сквозит раздражение, но оно перекликается с возмущением из-за чужих слов и мыслей.       — у, кто-то возмущен такими предложениями. даже не обдумаешь? — довольно цокает языком Джон, как будто подначивая Лололошку, уговаривая на еще какую-то авантюру — и, блять…       да. он ведь предлагает…       — нет, — сразу на корню пресекает возникшую у него мысль Лололошка, но в его голосе все же слышен отзвук сомнения; он срочно делает еще пару глотков виски, горло жжет, зато он вроде приходит в чувство. — точно нет.       — ой ли? — Джон вдруг резко наклоняется, совсем близко оказывается к лицу Лололошки; теперь он крадет чужие очки, стягивает их с его макушки и кладет к своим на стол.       не забыть бы их здесь. хотя, кажется, эти две оправы, голубая и оранжевая, идентичные по форме, но по факту разные, выглядят слишком привычно на их лицах, и они, даже не сообразив сами, напомнят друг другу об этом — причем, уверен Лололошка, хором.       интересно получается: он Джона хочет придушить уже черт знает сколько, а когда наконец появилась такая возможность — руки при себе держит, так еще и размышляет о том, что они могут одинаково думать — хотя, зная взгляды Джона на некоторые вещи, да на тех же автоматонов, осознавать это не хочется совершенно.       а еще — хоть и не собирался — Лололошка зачем-то все же задумывается над словами Джона — и над тем, зачем это ему может быть нужно.       он ученый, наверняка в его голове есть место очень извращенному в данном случае исследовательскому интересу; а зачем это самому Лололошке, зачем ему соглашаться? казалось бы, незачем.       и все же…       в Джоне, это Лололошка заметил еще в Мисре, есть что-то притягательное не только на уровне внешности, но и… где-то более глубоко; Лололошка тогда почему-то без колебаний принял чужую руку, дал втянуть себя в танец, дал Джону вести — и дал, соответственно, на полгода отправить его в другую реальность.       и дело, знает Лололошка, не в чужой харизме, привлекательности или чем-либо еще — его уже очень трудно привлечь внешностью или поведением, да и не любил он, кажется, никогда (хотя его память пока восстановилась лишь обрывками, точно он ничего не может сказать) настолько самовлюбленных придурков.       он краем сознания догадывается, что они, как один человек из разных реальностей, вступают друг с другом в какой-то резонанс — иначе и не объяснишь, почему не боится подпускать так близко, как тогда и как, в конце концов, сейчас, хотя почти незнакомого человека — и тем более такого ебанутого, как Джон — не стоило бы.       возможно, это все потому, что пока у них очень краткие встречи, и Джон, проведи они больше времени вместе, успеет вывести из себя и его — да уже заочно успел.       — земля вызывает Лололошку, — Джон лениво щелкает пальцами прямо у него перед лицом, — думай быстрее. предлагаю-то один раз.       нет, черт возьми, нет, кричит мозг Лололошки: он не настолько отчаялся от отсутствия секса, чтобы заниматься им с кем попало.       и да, черт возьми, да, перебивает эту мысль что-то внутри, что-то ему до недавних пор незнакомое; наверное, Джодах и тысяча его глаз не врали, когда увидели его по-другому, потому что он и правда изменился.       это «что-то» шепчет, шумно и настойчиво, чтобы он сдался — нет, даже не сдался; скорее, наоборот, показал Джону, что, если он хочет иметь с ним дело, Лололошку нужно воспринимать как равного.       не просто посылать по поручениям, как, теперь помнит он, несчетное количество раз делали все, кому не лень, а работать с ним наравне; возможно, Джону незнакомо понятие командной работы, это видно по его старым знакомым из Хэнфорта, но ему придется учиться.       Лололошка молчит несколько долгих секунд. Джон воспринимает это молчание как-то по-своему, почти делает шаг назад, но это почти.       руки Лололошки обхватывают его за талию, возвращают обратно к себе; лицо Джона на секунду становится очень удивленным, пока не берет себя в руки, но и сказать он не успевает ничего.       Лололошка поднимается с места, ударившись бедром об стол — плевать, плевать, черт возьми, плевать, лишь бы он снова не заговорил, снова не начал язвить, — и, что бы ни собиралось сорваться с губ Джона, колкость или просто удивленный вздох, Лололошка запечатывает там поцелуем.       Джон издает недовольный звук и в следующую секунду сам цепляется за плечи Лололошки, разворачивая их обоих и впечатывая свою копию задницей в стол; и все это — не разрывая поцелуя, лезет языком в рот, буквально вылизывает его изнутри.       ему, кажется, незнакомы аккуратность и нежность, как Лололошке: Джон кусается, кажется, чуть ли не до крови впивается в его губу зубами, небрежно зализывает — черт, опухнет же потом, ну и хрен с ним, — снова углубляет поцелуй и, что самое главное, так и прижимает к столу.       не хочет отдавать контроль — ну и ладно.       Лололошка все равно, когда выдастся момент, возьмет ситуацию в свои руки.       Джон, несмотря на свой строгий внешний вид, слегка небрежен; он одной рукой давит ему на спину, прижимая к себе, вплетает пальцы второй в отросшие волосы Лололошки, резко оттягивает его голову назад, чтобы разорвать поцелуй, и, пока скидывает с себя верхнюю одежду, отправляя на место, где сидел в начале их разговора буквально несколько минут назад, громко шепчет:       — смотри-ка, а тебе ведь интересно. ведь ты и не собирался отказывать, да? лжец. в отличие от меня, ведь я…       — …никогда не врешь. тогда и не соврешь, если скажешь, что хочешь еще, — перебивает его Лололошка и, несмотря на явные усилия Джона удержать его пока что на месте, снова чуть ли не впивается в чужие губы.       Джон не как те, с кем Лололошка был раньше, совсем нет; он не млеет под напором, не расслабляется, это непривычная отдача и столь же непривычное сопротивление в одном флаконе — и это вызывает…       интерес. и, сука, возбуждение.       и приходят неуместные, шальные, пусть и так же быстро проходящие мысли: Джон вкусный.       у него сладкие от шейка губы, так еще и достаточно мягкие, как и его ладони; одна из них, к слову, забирается под шарф, отодвигая ткань, проводит по шее вдоль позвоночника, прохладные пальцы пускают по коже мурашки, и Лололошку от неожиданности бьет мелкой дрожью.       но он не теряется даже от этого — хотя действия Джона, несомненно, направлены на то, чтобы нагнуть, подчинить себе, — лишь снова оборачивает ситуацию; мгновение, не такой изящный, как вышел у Джона, но разворот — и теперь уже Джон прижат к краю стола, зажат между ним и Лололошкой, и тот, все еще целуя его, раздвигает чужие ноги, обтянутые белой тканью брюк, коленом, аккуратно трется им об чужой пах.       Джон полузадушенно выдыхает прямо ему в губы — пытается оказать сопротивление, не выдать, что замешкался, что не ожидал, но получается хреново, потому что как минимум реакции тела заставляют отвечать и подаваться навстречу.       Лололошка доволен; на самом деле, пусть и не признается сам себе, мечтал стереть самодовольную ухмылку с лица Джона — правда, думал, что ударит его, сильно, крепко, по лицу, чтобы до синяка, чтобы долго заживало, чтобы больно было двигать челюстью, чтобы молчал побольше.       а вместо этого прямо сейчас целует Джона и кончиками пальцев гладит его по щеке, по краю этой самой челюсти, с неожиданной для самого себя аккуратностью.       — что ты творишь? — а вот от этого прикосновения Джон пытается увернуться, отворачивает голову в сторону, и губы Лололошки по инерции утыкаются ему в щеку; Джон хмурится, но не дергается.       — не отвлекайся, — просит Лололошка; в его голосе звучит некая настойчивая нотка, и Джон сдается — судя по его лицу, несколько нехотя, но все же.       они снова целуются, и Лололошка рукой прокрадывается под чужую одежду; шуршит ткань рубашки, что он вытягивает из брюк, чуть задирается жилетка, и пальцы касаются бледной, холодной кожи плоского живота.       он уверен, что на фоне его чуть более загорелых рук выглядит это охуенно, но отвлекаться и смотреть, конечно, не будет.       насмотрится еще. если, конечно, будет возможность.       он с легким нажимом проводит по коже, забирается выше, насколько может — жилетка все еще мешает.       какого черта на Джоне вообще столько одежды?       понятно, что в такой ситуации не разденешься полностью, нет ни времени, ни необходимости — но Лололошка ловит себя на внезапных фантазиях о чужом теле.       оно точно похоже на его, но, тут же думает Лололошка, отстраняясь от губ Джона и все же на мгновение опуская взгляд, шрамов у его двойника явно меньше; да что уж там говорить, даже ладони у Лололошки покрыты следами выжженных непонятных символов, а уж про лицо и говорить не стоит — а у Джона тем временем практически идеально чистая кожа, по крайней мере, на видимых местах.       это красиво, решает Лололошка — и, чуть разматывая и сдвигая свободной рукой в сторону так, что он ложится на плечо, шарф, целует этого чертовски красивого Джона (считается ли это за самолюбование?..) в его чертовски красивый изгиб шеи.       а тот резко выдыхает, как будто одновременно пытается подставиться под прикосновение и отдернуться от него так, будто бы оно обжигает.       противоречит сам себе, хотя ему этот факт наверняка и не нравится.       Лололошка отрывается, смотрит в чужое — свое, блять, — нет, действительно чужое лицо.       они все же разные и при этом слишком одинаковые, поставь их рядом — ни за что не перепутаешь, но встреть по отдельности с разницей в одну минуту — решишь, что задвоилось в глазах.       на лице Джона отражается что-то непонятное, наверное, точнее всего это «что-то» можно назвать смятением; Лололошка молчит пару секунд и командует:       — держись.       — чего?.. — даже в голосе Джона отразилось это непонятное замешательство, и, естественно, он не подчиняется.       потому Лололошка сам хватает Джона обеими руками и резко поднимает в воздух, усаживая на стол; хорошо, что очки далеко, а вот злосчастный стакан с шейком они все-таки задевают и роняют, он с шумным звоном и всплеском разбивается об пол; остатки виски на дне стакана, напротив, ничто не смогло даже колыхнуть.       эти два стакана, кажется, сейчас и есть Джон и Лололошка.       один — выбитый из колеи, тяжело дышащий, хотящий было возразить, но вместо этого получающий краткий, резвый поцелуй в губы и пальцы, спешно расстегивающие пуговицы его жилетки; второй — как никогда крепко стоящий на ногах, удерживающий инициативу и прямо сейчас желающий все же несколько большего, чем быстрый секс, что еще и инициирован в качестве эксперимента.       у Джона в голове желание наверняка всеми силами борется с рациональностью — а Лололошка, на его беду, сам практически лишен какой-либо рациональности.       Лололошка движется быстро, вспоминает слова про то, что время поджимает, и правда не собирается снимать одежду; но все же с пуговицами на жилетке и рубашке Джона он расправляется, обнажая чужую грудную клетку и живот.       застывает ненадолго, разглядывая представшее ему зрелище, даже слегка толкает Джона ладонью в грудь, дабы тот чуть откинулся и падало больше света (и он действительно отклоняется назад, опираясь на локти); да, шрамы есть, но их в разы меньше, чем у самого Лололошки, у которого есть даже пара шрамов от пулевых на груди в районе сердца.       — эй, красотка, — хрипит Джон откуда-то снизу, но его голос постепенно набирает силу, — я догадываюсь, что ты не так красив и идеален, как я, но неужели лишишь меня возможности тоже оценить?       Лололошка пожимает плечами — почему нет; так что развязывает шарф, скидывает его и куртку на диванчик рядом и стягивает через голову футболку, обнажая торс.       — ну что, портят меня шрамы? — интересуется он, приподняв брови; а Джон… почему-то молчит.       руки Лололошки в ожогах по локоть, ладони — казнены следами каких-то иномирских рун; пара длинных шрамов рассекают бока, по идее — удары от меча. и много, много, много еще мелких, и, конечно, Лололошка не сможет вспомнить происхождение всех, но тем не менее каждый — часть его истории.       — симпапусик, — наконец Джон заговаривает, и, кажется, он все же подсобрался, у него снова прорезается эта дерзкая нотка, — знаешь же, я — все еще лучшая версия тебя.       но взгляд Джона, что практически прикован к чужому телу, так еще и не знает, куда именно посмотреть, говорит, что не зря он увильнул от вопроса.       — …молчи лучше, — выдыхает Лололошка; боже, да, с Джоном в разы легче, когда он молчит, только вот беда — этого, судя по всему, почти не происходит.       — а ты заткни, — все еще насмехается Джон, снова садясь поровнее и приближаясь к лицу Лололошки.       Лололошка, естественно, затыкает — поцелуем, потому что как иначе, положив руку на затылок и слегка дернув за волосы; может, вышло больно, но звук, что издал Джон, куда ближе к удовольствию.       а затем снова скользит руками под одежду, царапает ногтями чужие ребра, спускается пониже, к животу, все так же легко, но ощутимо давя на кожу — и снова трется об теперь уже заметную выпуклость (как бы Джон ни выебывался, а его это все еще как возбуждает) на белых брюках ногой.       на сей раз Джон как будто лениво, но ерзает в ответ, так что Лололошка посильнее надавливает, чтобы больше трения, чтобы чувствовалось лучше; и тут же лезет руками к чужим ширинке и пуговице на брюках.       убирает ногу, отстраняется — Джон не то раздраженно, не то разочарованно выдыхает; спешно расстегивает брюки, приспускает их, но снять не может — мешает обувь. так что и кроссовки чужие расшнуровывает — аккуратно, хотя есть желание рвануть за шнурки, побыстрее, порезче; однако терпение Лололошка еще какое-никакое сохраняет.       Джон, кажется, нет — но на то, как Лололошка обращается с предметами его одежды, смотрит чуть хмурясь.       что-то подсказывает ему, думает Лололошка, ставя чужие кроссовки на пол и все же стягивая с Джона брюки и отправляя их к своим куртке и футболке на диван, что если хоть мельчайшее пятнышко на это все посадит — и Джон будет очень недоволен.       такие же белые, как и почти все остальное на нем, боксеры Джон снимает с себя сам — видимо, пытаясь сохранить хоть какой-то контроль над процессом.       черт. он достаточно гладко выбрит, и у него, без шуток, красивый член, что так и просит обхватить ладонью и довести до исступления одной только рукой.       да уж, такого рода самолюбованием Лололошка точно не занимался.       он действительно берется за чужой член рукой, пару раз проводит — на контрасте с нежной кожей грубая ладонь явно вызывает дискомфорт, и Джон, хрипло простонав, снова хмурится.       — серьезно? так? ну ты и…       — а у тебя есть варианты получше, гений, который предложил мне заняться сексом, но не продумал ничего дальше этого? — язвит Лололошка и все же оставляет чужой член в покое, опуская свой взгляд пониже.       он скользит пальцами между ягодицами Джона, проводит по сжатому колечку мышц — надо же, и тут все побрито и гладко.       Джон давит очередной едва не вырвавшийся стон — кожа чувствительная, Лололошка еще раз специально проезжается пальцами туда-сюда.       да уж, Джон прав: нужна бы смазка, но с этим тут явно беда.       Лололошка поднимает руку ко рту в намерении облизать пальцы (из слюны тоже отвратительная смазка, но это лучше, чем ничего), и Джон смотрит на него снизу вверх чуть ли не осуждающе — и на контрасте с тем, как он растрепан, что его шарф съехал, обнажая шею, в которую так и хочется впиться зубами, укусить, оставив отметину, это крайне интересный взгляд.       — слюна — это негигиенично, идиот, — возмущается он, несильно хлопая Лололошку по руке; тот же этой самой рукой снова давит Джону на грудь, укладывая того на стол с опорой на локти.       — а лучше было бы порвать тебе задницу, трахая тебя, да? — Лололошка тоже хмурится, а до Джона, кажется, только сейчас доходит то, что с ним собираются сделать; он вздрагивает и наконец мелко, едва заметно качает головой. — нет уж. выбирай — либо это сделаю я, либо ты сам. и… ну… хотя бы это будет твоя слюна, нет?       — у тебя наверняка грязные руки, — продолжает ворчать Джон — и, однако, чуть помедлив, перехватывает чужую кисть и подносит пальцы к губам, вбирая в рот самые кончики; а затем, вероятно, перебарывая что-то в своей голове, наконец три пальца берет в рот, обильно смачивая их слюной.       Лололошка смотрит на него из-под полуприкрытых век — и на месте пальцев представляет свой член, от чего орган, что уже и так стоит, дергается в штанах; судя по всему, Джон брезглив и чужой член в рот брать уж точно не будет, но Лололошке хватает и его неожиданно разыгравшейся фантазии, чтобы желание стало еще больше.       Лололошка вынимает пальцы из чужого рта, кончиком одного мажет по нижней губе Джона — есть что-то столь же греховно-красивое, сколь и пошлое, в приоткрытых, розовых после поцелуев губах — а затем опускает руку вниз и, другой рукой заставляя Джона пошире раздвинуть бедра, приставляет пока что один палец ко входу, медленно проталкивая тот внутрь.       лицо Джона чуть кривится от боли, но он быстро пытается снова придать ему бесстрастное выражение; получается, честно говоря, плохо, и Лололошка не то что бы понимает зачем.       но понимает, что приятного в растяжке, особенно в самом начале этого процесса, мало (опыт у него в качестве нижнего партнера, пусть и скудный, но имелся) — потому свободную руку, пока вводит первый палец до конца и делает первые же неторопливые движения, кладет Джону на талию, проводит ниже и слегка гладит по тазовой косточке — дескать, потерпи, скоро будет получше.       судя по тому, что Джон совсем узкий, и его реакции, быть снизу ему и самому не то что бы привычно — так что такая поддержка, думает Лололошка, тем более уместна.       — чего нежничаешь, а? — реплика у Джона выходит с легким надрывом, и свое «а» он слегка протягивает, ибо в этот момент Лололошка делает очередное, уже более резкое движение; как будто подначивает делать все побыстрее.       нет уж, не пока Лололошка его подготавливает — а потом, возможно, будь по-его.       возможно.       — терпение, Джон, — отвечает Лололошка и все же, поплотнее прижав пальцы друг к другу, втискивает внутрь уже два; они идут хуже, но все же растягивают на удивление податливые стенки вокруг себя.       да, слюна определенно не лучшая смазка — но процесс все же идет. а Джон все так же активно делает вид, что ему не больно, а еще — что этот чертов процесс ему ужасно остопиздел и хотелось бы перейти дальше (серьезно, у него это на лице написано. наверное. ладно, Лололошка все же не уверен).       хотя, кажется, в какой-то момент к боли наконец добавляется удовольствие; это Лололошка понимает, когда слегка подгибает пальцы, чтобы понять, сможет ли их развести, и, видимо, внезапно надавливает на нужную точку; Джон чуть прогибается в спине, дергается навстречу и даже слегка прикрывает глаза.       хорошо, думает Лололошка, хорошо; все же он получает удовольствие.       если бы они так не торопились, даже в нем самом взыграл бы некоего рода исследовательский интерес — потому что вопрос, одни и те же у них эрогенные зоны или нет, достаточно хороший.       надо будет как-нибудь проверить, думает Лололошка.       какой к черту как-нибудь, кричит единственный уже рационально мыслящий на данный момент участок мозга; ты что, хочешь повторить?       хочет, тут же отзывается на эту «адекватную» мысль Лололошка, когда добавляет третий палец, снова нарочно давит на простату и слышит шумный стон Джона; черт, если он и будет таким громким…       а ну и плевать. здесь все равно больше никого нет.       пальцы уже скользят внутри более-менее свободно, и Лололошка наконец вынимает их; Джон смотрит на него из-под полуприкрытых век в нетерпеливом ожидании.       наконец-то.       — давай быстрее, крас… у-у… — протягивает Джон, когда Лололошка спешно спускает штаны вместе с трусами; да, в отличие от Джона, у него там все не так… гладко; конечно, он не страдает отращиванием кустов волос в паховой области, но и последняя неделя выдалась нервной.       — Джон, без комментариев, — нетерпеливо чуть ли не рычит Лололошка, потому что догадывается, что сейчас может выслушать целую лекцию об интимной гигиене — и Джона такой тон явно чуть осаживает, он замолкает. — дай угадаю — у гения еще и презервативов не найдется?       — ну я и не думал, что ты согласишься. хотя не думал зря — я же неотразим, — Джон продолжает ерничать, и, черт.       как же хочется заткнуть ему рот и — буквально — выебать из него любое желание выебываться.       так что Лололошка забивает на отсутствие защиты — в конце концов, он ничем не болен, а, учитывая отношение ко всему происходящему Джона, он тем более — и вместо этого сплевывает себе на ладонь, чтобы хоть чем-то смазать и член.       пару раз скользит влажной ладонью по стволу, чуть охлаждая разгоряченную кожу, приставляет головку ко входу, другой рукой придерживает бедро Джона — и…       может, и не собирался так резко — но Джон внезапно хватается за его плечи, прижимает к себе, и в итоге Лололошка входит одним рывком, сразу до конца, до шлепка кожей об кожу, до шумного, слегка болезненного стона со стороны Джона.       блять. как тесно, горячо и хорошо. такое ощущение, что такого не было…       очень давно, хочет думать Лололошка. именно такого — никогда, практически истерично кричит его подсознание.       он даже замирает на секунду, и в эту секунду Джон умудряется обхватить его ногами, совсем близко прижимая к себе; снова стонет, шумно и протяжно, и…       этот звук для Лололошки оказывается словно красная тряпка для быка, как сигнал к действию — и он двигается назад, почти выходит, снова толкается — а затем как будто внезапно отпускает ситуацию и какой-то внутренний блок в своей голове по поводу отсутствия смазки, презервативов и нормальных, комфортных для всех условий.       Лололошка берет слишком быстрый, в отличие от своих привычек, темп, чуть ли не вбиваясь в тело Джона — а тот не возражает, лишь отзывается громкими и столь приятными для ушей звуками, и, естественно, наконец затыкается.       блять, потрясающе, серьезно.       еще и угол удачный — так, что почти каждое новое движение встречает отклик; Лололошка чуть наклоняется к Джону, что подается навстречу, и зарывается носом куда-то ему в шею, легонько покусывая бледную, разгоряченную кожу.       Лололошке на затылок ложится ладонь, снова дергает за волосы, и через мгновение Джон буквально впивается в его губы очень резким, требовательным поцелуем.       черт, черт, черт. все это слишком, Джона слишком много, Джон буквально насажен на его член, хозяйничает в его рту своим языком, на что Лололошка с большой готовностью отвечает, и там перехватывая инициативу, и все это в такт с чуть замедлившимися, но все равно резкими движениями; выходит медленно, входит быстро, проезжается под нужным углом, что Лололошка практически чувствует вибрацию от чужих стонов, что глушатся его ртом.       и неудивительно, что в таком состоянии он быстро доходит до пика; Джон откидывает голову назад, с влажным звуком разрывая поцелуй, чуть запрокидывает голову, глядя то на самого Лололошку, то на потолок над его головой, снова шумно стонет, едва ли не до боли вцепляется в его плечи и вдруг сжимается вокруг его члена — Лололошка уверен, что нарочно.       впрочем, от этого он резко и неожиданно быстро для себя кончает, изливаясь вовнутрь; каким-то краем сознания Лололошка понимает, что через минуту Джон будет из-за этого ругаться.       но пока что остается внутри, обхватывает рукой чужой член и чередой размашистых движений доводит до оргазма и Джона; сперма брызгает во все стороны, но, спасибо за это большое черт знает кому, кажется, не попадает на его белый костюм.       Лололошка, черт возьми, крайне доволен; он наконец, выпущенный из крепкой хватки Джона, выскальзывает наружу, натягивает брюки и хочет было потянуться за остальной одеждой — а ловит от Джона уже более расслабленное, но все еще слегка ворчливое:       — и влажных салфеток тут, конечно, тоже нет…       Лололошка взглядом находит на соседнем столе обычные (все же это закусочная, они тут есть), протягивает Джону и, пока тот вытирается, берет стакан с виски на дне (как он, черт возьми, все это пережил?!), допивая остатки напитка.       как же хорошо — на удивление, ибо Лололошка понятия не имел, что его может возбудить…       буквально он сам. нарциссизмом он — хочется сказать, что в отличие от Джона — никогда не страдал.       — серьезно? первое, что ты скажешь — это «где салфетки»? а как же что-нибудь про то, что я хорош, а?       — ты… неплох, это точно, — наконец сдается Джон, — не так хорош, как я, безусловно, но я думал, что будет хуже.       — ого, комплимент! спасибо большое, — в голосе у Лололошки сквозит легкий сарказм, и Джон закатывает глаза.       он протягивает Джону трусы и брюки, дабы тот оделся, и под ворчание последнего о помятой одежде одевается и сам; футболка, накинутая куртка, шарф, что он почему-то непривычно фиксирует на шее узлом — на всякий случай.       ведь, вспоминает Лололошка, Джон его тут куда-то приглашал — и кто знает, что там может произойти.       пока Лололошка ровно так же на всякий случай перешнуровывает кроссовки, Джон достаточно торопливо застегивается и возвращает все предметы одежды на место; шарф он сначала лишь делано-небрежно поправляет, но, приглядевшись к шее Лололошки, все же тоже завязывает.       да уж. явно стоит готовиться к чему-то страшному.       Джон возвращает очки на место, а самодовольную ухмылку — на лицо; он явно не намерен обсуждать случившееся, по крайней мере — не сейчас.       Лололошка тянется и за своими очками, но Джон хватает их раньше и, чуть повертев оправу в руке, сам надевает их на Лололошку, задвинув на нос до упора.       — ну что, симпапусь? готов? — Джон явно смотрит на Лололошку из-под темных стекол, но теперь тот не видит его глаз (жаль… какого черта?! но да, жаль. но, судя по всему, просто так, в обычных ситуациях, Джон очки снимать не намерен).       — к чему именно? — дурацкий вопрос, учитывая, что Джон говорил о каком-то древнем мире, но не то что бы Лололошка уже привел свои мысли в порядок.       — а, не суть важно, — Джон делает пару шагов, ближе к центру зала, но все еще смотрит на Лололошку, — поехали. постарайся не умереть.       — что?..       а Джон в ответ лишь поднимает руки, и на кончиках его пальцев появляются зеленые искры пустотной магии.       закусочная вокруг них медленно начинает рассыпаться на части, вопросы Лололошки остаются без ответов — а в его голове бьется только одна мысль.       с Джоном Дейви Харрисом он явно влипнет в историю, и не в одну — и, к ужасу Лололошки, чувствует он, кроме страха и остатков возбуждения, еще и яркое предвкушение того, что ждет их впереди.