Takedown

So sweet, so easy on the eyes, But hideous on the inside. [...] It’s time to kick you straight back into the night. Мира устала. Три дня. Три чертовых дня, которые она уже была готова официально признать откровенно паршивыми - и, честно, все больше подмывало самой натворить дел - снять, например, квартиру на окраине и там просидеть, пока кто-нибудь не забьет тревогу, или хотя бы напиться - и это уже не казалось такой уж плохой идеей. И вроде бы ничего плохого-то и не происходило, никто не ругался, и агрессии не чувствовалось... Просто это было какое-то подвешенное состояние неопределенности. Руми все так же избегала ее, вплоть до того, что, когда Мира входила в помещение, у нее срочно появлялись какие-нибудь дела... Миру тошнило от этого, а еще от расстроенно-сочувственного взгляда Зои. Но нужно было оставаться здесь, позволяя Руми сделать свой ход - да, Мира могла бы надавить. Но лидеру стоило самой пересмотреть свои мысли, и Мира крайне надеялась, старалась верить, что она этим и занимается. А не просто бегает от нее... Или Мира все же перегнула, была слишком грубой? В таком случае она вполне могла и задеть ее... Но нет. Руми прекрасно ее знает, и не могла не привыкнуть - ведь они обе принимали ее прямоту. Мира надеялась, что принимали... Чувствуя, как в нее начинают закрадываться сомнения, она слегка встряхнула головой, отходя от перил балкона, с которого она рассматривала вечереющее городское небо. Медленно зажигались огни, где-то далеко внизу двигались муравьями люди и машины, и все вокруг казалось таким маленьким... Только вот тяжесть на душе не давала расслабиться - и, пожалуй, был только один способ это изменить. Девушка вернулась в помещение - неосвещенный зал. В квартире царила полная тишина и темнота, которую Мира не собиралась нарушать. Кроме нее сейчас здесь было не души, что вызывало какую-то смешанную эмоцию освобожденности от натянутости и непривычного одиночества. Мира никогда не боялась одиночества - ей было труднее найти общество, где ей бы было комфортно, и даже там она всегда была с самой собой. Независимая. Самодостаточная. И так было почти всегда - с самого раннего возраста, когда она поняла, что ей незачем тянуться к другим людям - от этого только сложнее. А потом она встретила людей, которых любила, и теперь у нее был смысл не быть одной. У нее было желание быть рядом, но с этим пришла и боязнь остаться одной. Поэтому она теперь боялась смерти. Не сколько своей - смерти близких. А будучи постоянно в сражениях с демонами, слишком легко было потерять кого-то из них... Но она понимала, что это больше, чем она, чем они втроем. Да, на них выпала эта участь - там где талант, там и проклятие. И что оставалось Мире? Оберегать. Да, нужно было отпускать, позволять им рисковать, позволять спотыкаться, получать ранения - ей приходилось. Но она все еще не хотела их терять. В рассуждениях она даже не заметила, как тихо вышла из квартиры и поднялась на крышу. Солнце еще не совсем село, достаточно освещая небольшую площадку, возвышающуюся над всеми окружающими зданиями. Она не взяла с собой ничего, даже ключей или телефона. Она постояла пару минут, не придумывая, но ловя что-то глубоко внутри себя, труднодоступное даже для собственных мыслей, и только потом, уловив ритм своего сердцебиения, едва слышную пульсацию Хонмуна, сплетающуюся с тихими звуками машин, какими-то обрывками мелодий, звуком ветра, и даже приобретающим ритм дуновениями, запахами, зажигающимися и гаснущими огнями, задвигалась. Странно, неестественно, как-то дерганно, то будто теряя свою внутреннюю мелодию и изменяя и ритм, и характер движений, то находя ее снова. Она то становилась увереннее, то снова терзалась сомнениями - хотя кроме "музыки", которая заполнила все ее существо, она не думала ни о чем. Движения были резкие, агрессивные, затем успокаивались и превращались во что-то тягуче плавное, настолько чувственное и тоскливое, что одновременно хотелось заплакать и пасть ничком на бетонное покрытие. Она сама не знала, откуда берет движения - но сплеталось все, что она знала. Руки сами двигались, то взлетая, то безвольно опадая, она то падала, то вставала, прерываемая только звуком собственного глубокого, сбивающегося дыхания. Танец настоящий, похожий на ритуал, какое-то первобытное, дикое стремление выразить себя, будучи неспособным сказать это словами. Мира была танцором не потому, что могла придумать блестящую хореографию, владела собой и подчиняла энергию их музыки движениям тела - она была танцором всем своим существом до глубины души, с самого своего начала. Будто ее настоящим, родным языком был именно танец, а не слово или музыка. Музыка для ее речи не нужна была - танец Миры был не подвластен ни одной музыке мира, только ее собственным сокращениям сердца, ритму тока крови, энергии, пронзающей и заставляющей сжиматься мышцы, дыханию, всему внутри нее, сплетающимся с внешним миром, мягко входящему в ткани атмосферы вокруг себя. Танец был и странен, и настолько глубоко искреннен, что не мог не быть... Прекрасным. Она закончила, только когда без сил повалилась на землю, судорожно пытаясь отдышаться, хватая ртом холодный воздух и смотря в небо, на котором уже начинали проявляться первые робкие звезды. Пролежав так еще минут с семь, она поняла, что ужасно замерзла, а вставать не было ни сил, ни желания. К моменту, когда ее тело уже колотило мелкой неприятной дрожью, сбоку послышался тихий щелчок двери. Кто-то неуверенно приблизился, остановился в шаге от нее, а затем сел на расстоянии вытянутой руки. Мире даже не нужно было открывать глаз, чтобы понять по шагам, кто находился радом с ней, к тому же... Каким-то своим шестым чувством она знала, что Руми придёт. На ее плечи легла кофта, уже нагретая теплом чужого тела, а затем она легла рядом с танцевавшей. Они лежали на расстоянии в ладонь, и от чего-то оно казалось им невероятно огромным и ничтожно малым одновременно, будто они не могли понять, притягивает их друг к другу или отталкивает. На пару минут воцарилась тишина, все также прерываемая только звуком их дыхания и биения сердца - хотя оно скорее просто гулко, громко ощущалось, чем слышалось. - Странно так, да? Иногда мне кажется, что я до всего этого просто не существовала. До... Последнего. Будто проснулась от долгого сна, бужто задумалась, кто я такая, есть ли я, есть ои во мне что-то, кроме долга. До Хантрикс я даже не помню своей жизни - помню тренировки и занятия, частично рутину, смутно помню некоторые моменты. Мне кажется, что я прекратила существовать, когда стала понимать, что полос на моем теле не должно быть. Мне было пять, когда они только начали появляться. Когда я показала их Селин, мы пошли к маме. Тогда она впервые сказала, что это неправильно, что это потому, что я полукровная. Как комично - результат союза двух противоположностей, которые должны уничтожать друг друга. Селин всегда говорила, что демоны - это чистое зло. Зло, от которого я буду избавлять мир, когда подрасту. Что много-много поколений Охотницы делали это, спасали человечество, и это - огромная честь, быть избранной. Что если я буду стараться достаточно, я смогу достигнуть высшей цели и избавить всех от этой... Мерзости. Наверное, сначала я не поняла. Я просто... Не удивилась. Когда их увидела. Будто ожидала, что так оно и будет. Думаю, это просто испугало Селин. Будто бы я все знала, что я не понимала, что то, что кажется мне естественным, на самом деле мерзко, грязно и греховно. Она ненавидит демонов, и... Все было хорошо до этого. Мы почти поверили, что все так и останется, кроме цвета волос от отца мне ничего не достанется, но... Нет. И это были заведомо тщетные надежды. С тех пор она так никогда больше не посмотрела на меня, как раньше. Как бы я ни старалась - в любом теплом, гордом взгляде всегда проскальзывала... Неприязнь. Огорчение. Раскаяние. Разочарование. И я быстро поверила, что это клеймо, которое нужно скрывать, пока я сама все не исправлю. Когда мы установим золотой Хонмун, мои узоры исчезнут, потому что это - побочный эффект моего существования. Почти всю свою жизнь я была уверена, что правда это просто... Ошибка. Узоры - напоминание, мотивация. Я была одержима. Я знала, что я должна работать, работать, работать, больше стараться, чтобы избавиться от этого, стать нормальной, правильной. Чтобы быть достойной того, чтобы меня любили, быть достойной любить. Иногда я даже винила маму. Думала, что она специально. Думала, что лучше бы я не рождалась - почему мой отец не мог быть человеком? Почему это злой, бездушный демон. Все демоны - жестокие, бесчувственные обманщики. Лжецы. Потом я сама стала Охотницей, появились вы. Я ужасно сомневалась, надеялась, что вы поймете - ведь Селин знала и все же вырастила меня. Я хотела... И боялась. Я думала - конец все ближе, если я скажу - это может все развалить. Нужно держаться, держать нас всех, чтобы моя же тайна не погубила. Потому что я не принадлежу себе, я принадлежу Хонмуну, людям, все что я могу сделать хорошего - выполнить свое предназначение. Я не могла приблизиться так, как хотела, как меня тянуло к вам, из-за страха того, что вы увидите, не примете - а я не имею правда на ошибку. Мы были выбраны, и мы не имеем права все это разрушить. Я знала, что должна доверять, и я хотела... Но каждый раз смотря в зеркало видела только эти полосы, видела только сломанную, грязную Руми, наполовину демона, наполовину убийцу демонов. Я ненавидела это. Я ненавидела демонов так же, как и вы - слепо бескомпромиссно. За то, что они заставили страдать мою мать, Селин... Мной. Заставили страдать меня с самого рождения, сделали ошибкой. Почему? Зачем? Я была всю жизнь уверенна, что это нужно просто скрыть, исправить, а потом я все расскажу - когда уже будет не так страшно, потому что это в прошлом. Когда... Я буду иметь право на правду, ведь если это все развалит уже после победы, я не разрушу ничего, кроме себя. Иногда я думала об этом. Что, если все так и закончится? Что, если я умру вместе с тем, как Хонмун изгонит всех демонов? Что будет со мной? Я надеялась только, что правда ударит по вам не слишком сильно, чтобы мое исчезновение не было так больно. - И все почти получилось! - она слегка повысила голос, выдавая всю боль и напряжение, скопившееся в этих словах. Мира открыла глаза, удивленно повернулась к ней и осталась разглядывать то, что увидела - До премии месяц, у нас новая песня, лучшее, что мы сделали для Хонмуна и... Я. Я, которая не могу ничего сделать с тем, как моя чертова кровь отбирает у меня единственное оружие. Я могла только смотреть на знаки у горла, физически ощущая, как они душат меня, крадутся к голове, к сердцу, и понимать, что... Я не знаю что делать. Я просто... Сбежала. Поддалась слабости, я не могла ничего сделать - я сама разрушала то, что так долго пыталась построить, всеми силами, все, что я хотела сделать - это закончить Хонмун. Тогда я смогу открыться, смогу быть с вами, смогу просто... Быть. Обычной. Без того, что постоянно нужно скрывать. Да, я поддалась Джину. Слишком. Я вела себя слишком доверчиво, я слишком быстро перестала сомневаться в нем. Я будто... Сошла с ума. Но... Он принял меня сразу. Он помог мне - мне, Охотнице, жаждущей его убить! - потому что понял, что я... Такая же. Джину просто... Принял. Он был человечным. Он сам совершил ошибку, мне казалось - вот, вот оно, подтверждение того, что у меня есть шанс на искупление, если я помогу ему исправить ошибку, если он тоже сможет стать снова человеком, после того, как мы установим золотой Хонмун - значит и у меня есть шанс. Я не была даже уверена, что Хонмун спасет меня - Селин утверждала, что вместе с демонами исчезнут и знаки, а потом... Я начала сомневаться что я не демон. Я наблюдала, как медленно превращаюсь в подобного им. Я думала только лишь бы успеть, лишь бы успеть сделать все, пока не стало поздно, пока я не начала уничтожать то, что клялась защищать. Я не знаю, люблю... Любила ли я его. Он просто показался мне таким... Родным. Он был единственным, кто не осудил меня. Это спасло меня от потери голоса, от потери себя - я смирилась, приняла это. А ведь оно питается этим - эмоциями. У демонов нет ничего, кроме них. Боль. Стыд. Позор. Вина. Пока ты с ними - ты подчиняешься Гви-ма. Или... Приходишь в его подчинение. Мы не знали этого, Селин не знала этого - неизвестно, может быть, понимай мы это, все бы сложилось по-другому? Я... Не знаю. Только тогда я задумалась, а есть ли у меня что-то кроме ненависти? Кто я такая? Когда все закончилось, я поняла, что будто проснулась из долгой комы. Будто все... С нуля. Будто я очистилась от одержимости и теперь могла ясно думать. И поняла, что же я натворила. Но... У меня просто не хватило сил что-то делать. Джину умер, вы... Не знали, что с этим делать, явно. Я осталась сама с собой. Наедине с собой, понимая, что у меня-то себя... И нет. Не было ничего кроме цели, кроме одержимости. И любви к вам. Я... Не могу иначе. Теперь у меня нет ничего. И... О. Руми говорила залпом. Все, что думала, подряд, видимо, впервые в жизни ни утаивая ничего, под конец ее голос заметно охрип и срывался, пытаясь преодолеть ком в горле. И не замечала ничего вокруг, ни света, ни момента, когда молчание Миры стало поражённым. Она, видимо, хотела обернуться к ней, но опустив взгляд, заметила, наконец, свечение. Грустно усмехнулась, поднимая руку и разглядывая слегка сияющие знаки. Впервые после сражения они снова сияли, пусть не так ярко, как тогда - ровным негромким белым светом. Они были не уверены, что это повторится. И Руми, очевидно, надеялась забыть о них. - Вы все еще не даете мне покоя, да?... Мира приподняла руку, и Руми внезапно смутилась. Испугалась. Она была слишком близко, слишком... Явно. Рассматривая ее с выражением, которое лидер не могла расшифровать. И трактовала неправильно. - Извини, - она вся сжалась, попытавшись прикрыться, но тут Мира подалась вперед, ухватив ее за руку, и притянула к себе, развернув и самой поворчавая корпус, оказываясь лицом к лицу, и с какой-то новой решительностью посмотрела ей в глаза. Затем прикрыла свои, поднеся к себе ее кисть, ещё удерживаемую в руках и осторожно коснулась ее губами. Старшая издала какой-то невнятный звук и замолкла, то ли смутившись, то ли испугавшись. Очевидно, что поведение Миры, обычно не сильно настойчиво идущей на тактильный контакт, тем более - такой, и в момент, когда Руми была уверена, что она вызывается в ней страх и отвращение. - Руми, слышишь меня? - дождавшись кивка, она повторила поцелуй и, отстраняясь, крепче взяла ее руку в обеих своих, будто иначе та убежит. Хотя, фактически, так и было - Мира пыталась помешать ей снова уйти в мысли. Не такие мысли она хочет, чтобы были в ее голове, но девушка не знала, как это изменить, и, наверное, впервые в жизни сейчас действовала наобум, инстинктивно, первым, что пришло в голову, какой бы странной не была мысль. Поддавшись первому желанию, не взвесив, - Спасибо. Спасибо, что доверилась. Но я не позволю тебе говорить так, не потому что заткну и попрошу не произносить - наоборот. Я, Зои, мы хотим быть рядом. Мы хотим узнать тебя, какая бы ты не была. Да, ты частично демон, и я не могу тебя заверить так, чтобы ты поверила, что ты другая, и сделать вид, что ничего нет. Да и не хочу, ведь... Это тоже ты. Но ты все еще наша Руми, кем бы ты ни была, ты именно та, кого мы знаем. И я тебе верю. На нас всех лежит ответственность, но если мы будем скрывать свои слабости друг от друга, ничего хорошего не выйдет. Да, мы спасем людей, но... Какой ценой? Ценой себя. Мы потеряем друг друга, самих себя. Мы любим тебя, Руми, а не то, кем ты должна быть. Я тебя люблю. Я дам тебе столько времени и воздуха, сколько тебе нужно, только... Не забывай, что мы здесь? Руми кивнула, наконец, подняв на нее глаза, и сжала ее руку в ответ. Это был не мир. Это был не рай и не счастливый финал. Но это принесло покой, которого так не хватало обеим. Уверенность в том, что что бы ни произошло, что бы они не думали и как бы далеко не уходили - им всегда будет куда вернуться, что где-то всегда будут люди, которые не осудят, и примут - и будут стараться услышать тебя. Это принесло хоть какую-то твердую почву под ногами, за которую можно держаться. Проваливаешься ли ты или улетаешь, ты все равно видишь ориентир. Начало было положено. - Куда вы пропали? Я уже едва не начала бить тревогу, не демоны ли вас ута... - напор Зои, явно не преувеличивающую свое беспокойство, они почувствовали на себе еще с порога - девушка налетела на них, чуть ли не буквально сбивая с ног, но обратив внимание, на изменение атмосферы между ними, успокоилась, - ...щили. Она хотела что-то добавить, но, видимо, решила, что все же лишний раз не колебать еще тонкое перемирие - только ниточку, крепко повязанную меж ними. И... Мира ощутила ее неловкость. Макнэ стояла, украдкой заламывая пальцы, и явно импытывала какие-то смешанные ощущения, которые Мира никак не могла разобрать. Она вздохнула, снова почувствовав тяжесть - это явно была не просто нервность, это была... Невысказанность. Зои явно что-то волновало. И волновано сильно, тяжело, может, даже мучало. Зои? Отчего же? Мира внешне никак не проявила это, но ощутила уже привычную натянутость - на этот раз, что ее очень смущало, с Зои. И вместе с тем понимала, что ничего-то, собвственно, и не изменилось - просто раньше она не замечала это на фоне слишком явного конфликта с Руми, а теперь, когда натяжение с одной стороны спало, она начала ощущать его с другой стороны. Честное слово, хоть с крыши прыгать. Но Мира вздохнула, и никак не отразила переживания внешне. Все же, до покоя было далеко - но они уже видели просветы. Они знали, зачто им держаться, и больше не хотели закрывать глаза, смотря на мнимое благополучие - они хотели видеть их настоящих. Ужин прошел практически в тишине. Мире рассказывать было нечего, Руми поделилась рабочими моментами, которые стали итогом дня, проведенного с их представителями - да, официально Хантрикс были в отпуске, но оставалось все еще несколько моментов, которые нужно было урезонить после последнего концерта, а Зои довольно эмоционально рассказала, как прошел ее мастер-класс по... Шитью, как ни странно. И, пожалуй, это были самые позитивные новости за день. Зои умудрялась каким-то неведомым образом и создавать тяжесть, и обнадеживать - наверное, в этом и была вся она. К десяти часам Миру уже начало клонить в сон, к ее (и не только ее) удивлению. Видимо, несколько бессонных ночей все же делали свое дело. Судя по всему, правда, не одну ее беспокоила сонливость - через полчаса Руми поднялась, попрощавшись, и отправилась на боковую. Она не посмотрела на Миру, кроме обычного пожелания доброй ночи, но заметно отступившее напряжение чувствовалось. Мира подошла к окну, в задумчивости глядя на город снизу. Все же... Странно это ощущалось. И правильно, и неправильно. Это все и роняло ее в пучину отчаяния и... Вызывало надежду. Будто жизнь усердно пыталась преподать урок - хоть девушка и не верила во все потаенные космические смыслы и подтексты. Жизнь - она есть жизнь. Иногда непонятная, иногда сложная, иногда совершенно необъяснимая. И все равно - обычная. Такая же, как была, и все равно каждую секунду новая. Мира вздохнула. Может быть, что-то правда стоит за этим всем, но... В любом случае, она могла действовать самостоятельно, а большего ей и не надо. Она не заметила, как достала и все это время вертела в руках текст. Уже несколько потрепанный лист, помятый, местами с расплывшимся текстом. Помученный ей почти так же, как и он помучал ее. Хотя нет, ему явно досталось не так уж сильно... И такой... Ненужный. Будто Мира врезала все слова, написанные на нем, в себя, будто их высекли той же рукой в ее голове и сердце. Из мыслей ее вывел голос Зои. - Ми-и-ира, - сонная и недовольная макнэ протянула ее имя, стоя в прохоже в зал. Мм, а она даже не заметила, как та уходила. - Я уронила расчёску за тумбу, не поможешь? - Да, сейчас... - Танцор встала, взяв со стола только телефон и на ходу включая фонарик. После того, как разберётся с несчастным предметом, она уже забудет о том, что оставила лист лежать на столе, и вскоре уснёт. Зои почти всегда вставала рано. Она свято верила в то, что сов, как таковых, не существует - они просто не следовали режиму. Нет, она не осуждала и не учила никого - обе ее подруги были заядлыми совами, и явно предпочитали больше сделать вечером, чем встать с утра не проклиная Землю за то, что она вертится вокруг Солнца. Но для нее это был вопрос сугубо удоства - какое время больше нравилось человеку, буквально. Зои не любила ночь, никогда не любила. В детстве Зои всегда боялась спать одна, боялась - до сих пор - темноты и одиночества в ней, оставаться один на один. Для нее ночь была временем, когда все то, что мир хотел скрыть, выходило из своих убежищ - но мир не просто так хотел это скрыть, ведь так? Поэтому Зои больше любила утро. Для нее утро было... Каждодневным актом надежды. Подтверждением того, что за ночью всегда следует свет, за светом - ночь, но никогда она не будет вечно. Все равно рано или поздно просветлеет. Даже на далеком Севере, где живут суровые люди, ездящие на собачьих упряжках и ночь длится полгода - даже там всегда когда-нибудь наступал день. Маленькая Зои много раз рисовала волшебные Северные страны - она верила, что ночь там так долго, потому что все монстры боятся холода и умирают в нем. Будто миру в этих точках было мало что скрывать, и он мог подольше отдохнуть и не светить, оставляя только ночник-Северное Сияние - чтобы люди не терялись, как мама оставляла Зои маленькую лампу, чтобы она всегда могла найти к ней путь ночью. Но утро... Зои любила утро. Хотя она уважала девочек - и маленькая Зои бы восхищалась ими - ведь они не боятся монстров, - и... Жалела. Неужели, им столько всего хочется скрыть, что они предпочтут ночь утру? Тем не менее, почти всегда она вставала раньше, и, пока подруги выйдут из комнат, успевала умыться, создать себе настроение и заняться чем-нибудь, чтобы скоротать время. Зои вышла в общий зал, еще зевая со сна - все же вчера она легла поздновато. Поставила чайник и подошла к окну, рассматривая светающий город и чувствуя закрадывающуюся на лицо легкую улыбку. Подойдя к барному столу, обратила внимание на неприметрную потертую бумажку. Это был сложенный вдвое тетрадный лист в линейку, исписанный аккуратным подчерком. Она не хотела читать, ведь, возможно, это было личное, но потом она поняла, что слова-то, собственно, ее же, выученные, одни из тех, которые занимали бесконечные тетради - только здесь прямо... Непривычно аккуратные. Так это ж текст.