i like you, so come over right now.

      Шум позади меркнет, словно вакуум постепенно настигает слух и остаётся лишь неуютная тишина. Такое бывает лишь перед ликом смерти, — Мафиозо определённо знакома эта особа, — вместе с её липкой, как яд, аурой. Начинаешь чувствовать пульс каждой частицей окаменевшего тела, что намертво прибито ржавой косой неизбежного. Мертвецы перед ними навсегда умолкали, но их кости всё ещё будут нести скрежет, будто суставы обрели собственное движение и хотят свести с ума противным звуком. Это смерть.       Её не хочется ощущать снова, но рок уже достиг его приспешника. Одного ли? И черепа их двоих тоже должны быть захоронены здесь.       Он не отдастся ей. И никому другому.       Брюнет резко присаживается, уберегая свой силуэт от проходящего по нему лазера винтовки, и пихает взъерошенного Шанса к побегу. Пистолет в его руке чуть ли не выстреливает от резкости, когда ему хочется сильно сматериться, но это скорее от истерики. Его не бросили просто так. Поэтому он ныряет за стволы деревьев и щурится в поисках чего-либо аномального, напрягая левую руку с зажатым в ней оружием. Раздаётся залп — его дёргает от шумных хлопков совсем рядом, оттого он решает переметнуться ближе к месту отступления, где был заготовлен транспорт для побега. Перед глазами мерещится силуэт мёртвого приспешника Мафиозо, а под ногами — зеркальный пол, недавно залитый кровью. Хочется верить, что Соннеллино не оставит в этом мире его одного, ведь если позорно сдохнуть — то вместе.       Взгляд нервно проезжается по пейзажу, где уже готовится багроветь рассвет. Сколько же времени они здесь пробыли? Предсмертные мгновения всегда тянутся бесконечной петлёй, чтобы в итоге всё оборвалось в считанные секунды. За его широкое боа была надёжно зацеплена связка ключей от припрятанного мотоцикла и дома, куда они должны были вернуться. Хранение такой вещи раскаляет загнанную в угол душу, за всеми выходками Шанс всё равно оставался постоянным трусом — простая истина натуры. По вискам так и стучит массивный молот, удар которого каждый раз отдаётся таким простым словом:       Беги. Беги. БЕГИ!       И он бежит. Кто ведь он такой, чтобы противостоять своим простым мозговым функциям? Может быть, разобравшийся досконально в себе человек? Не смешите.       Не смеши меня, моё глупое сознание.       Оголённые ноги ступают обратно в колкую траву, — точно ли каблуки были хуже, чем это? — и с силой отталкиваются, приближая бегущего Шанса к отстреливающемуся от бандитов Мафиозо. Тот уверенно хватает его за руку, достреливает последнюю видимую угрозу и назойливо тянет за собой. Он совсем не привык так часто касаться кого-то, максимально воздерживаясь от физического контакта, если того не требует озорство. Чужая кожа такая... заразная, вдруг ещё приклеит к себе и не отпустит? Ведь касание проходит через множество сенсоров, даёт тонну информации, оставляет след в сознании — самый что ни на есть вред. Столько касавшись своего спутника, разве можно теперь его бросить, чтобы этот массивный труп, удобряющий мать-землю, преследовал его во сне? Ох, как противоречиво. Во всё это выливается его симпатия.       Мафиозо перехватывает ключи, садится на подготовленный мотоцикл и стягивает шляпу, ожидая отставшего в очередном припадке Шанса. Тот нагоняет уже грохочущий транспорт, хватается за чужие плечи и резко перекидывает ногу через водителя, садясь лицом к брюнету спереди и крепко хватаясь одной рукой за сильное тело, а другой отстёгивая кобуру и доставая пистолет вновь.       — Какого хрена ты делаешь? — недовольство на лице напротив так и разливается по нахмуренным бровям.       — Прикрываю твою задницу. Езжай и не оборачивайся, — парень без стеснения прижимается к шумно вздохнувшему Соннеллино и ловит глазами отправляющийся за ними хвост.       Мотор гудит сильнее. Мужчина давит педаль газа, выезжая из треклятого роскошного двора и стремительно набирая скорость по пути к шоссе. Выдать им маршрут к укрытию будет большой ошибкой. Куда ехать — плевать, лишь бы отстрелять всех, кто посмеет преследовать, тогда уж они смогут вернуться.              Пепельные волосы развевает скоростной ветер с поднявшейся пылью, отчего без должной экипировки поездка становится невыносимой. Шанс вдыхает побольше грязного воздуха и натягивает на нос свои очки, щурится под тёмными стёклами. Отпустив с выдохом всю ересь из своей головы, наводит крепко зажатый в руке пистолет, машинально обнимая ещё крепче Соннеллино ради устойчивости и закрытия его уязвимой для перестрелок спины. «Выжить, выжить, только выжить» — крутилось в его голове, пока он пытался мирно прострелить шины нагоняющих иномарок, прежде чем мимо головы не начали угрожающе лететь пули.       — Блять, поворачивай! Я этим отродьям черепа прострелю, если хоть что-то тебя заденет.       Он чувствует собственной грудью, как сердце спутника бешено бьётся, и ощущает то же биение у себя. Даже чёткого плана нет — он просто начинает глупо надеяться, что Шанс справится, всех перестреляет, и они хоть раз вдохнут рассветный воздух в тишине, без закладывающих барабанные перепонки выстрелов, от которых хотелось бесконечно тошнить. Бесконечная выдержка начинает давать трещину перед кем-то, кто смог разделить с ним угрозу конца. Его очередная ошибка.       Всё смазывается в единую картину шума: рёв мотоцикла, раздающиеся у правого уха выстрелы, дрожащий всем телом Шанс. Его неистовая хватка чуть ли не разрывает ткань одежды, но Мафиозо терпит. Власть ему отдана над рулём и маршрутом, лишь бы лишний раз не отвлекаться. А вот палач их преследователей стискивает зубы до ноющей боли, когда начинает мазать прямо по лобовым стёклам, отправляя машины с отпустившими дух водителями за ограждения трассы. Спустя долгие годы изощрённых пристрастий его находит расплата, которая погрузит все его прежние принципы в хаос. Одержимость возлюбленным уже не подкупает лишать столько жизней, заставляя сердце с каждым выстрелом покойно замирать. Даже у его удачи найдётся предел.       Никого не осталось. Пора выдыхать с ещё большей тревогой и останавливаться.       Из упёртого в дорогу сознания водителя вырывают сильные хлопки по плечам. Чужой голос звучит крайне смазанно и еле находит психологический отклик, но он рефлекторно подчиняется ему: съезжает к концу ограждения и паркуется, потирая переносицу.       По этой окраине даже никакие мигранты не проезжают в конец ночи, что уж говорить о местных. Тишина становится чуждой заложенным ушам, неуютной посетительницей меж обоих. Ночь, полная потерь и испепелённых судеб, пережита. Так сколько же жизней стоит их собственная? А заслуживают ли они такую цену? Ответ не находился. Мафиозо привык прибивать его гвоздем, занося огромный молот из физических утех. Ими он едва ли мог обмануть свой разум, но зато рвущийся наружу вместе с тошнотой вопрос — запросто. Только теперь эта ноша не на нём одном, ещё на вплетённом к нему Шансе, что попросту доигрался. Весы правосудия разрешили всё сами, одарив карой обоих, переломав Мафиозо — в очередной раз, и Шанса — впервые. Полечь от его пули было бы ещё более справедливым, если в его барабане те ещё остались.       — Живы, — хриплый, еле слышимый голос партнёра выводит из ступора. Пережить впервые собственный рок, до этого наивно предполагая, что ни одно мирское бедствие не тронет его задор, бывает слишком отрезвляюще. Терять голову было его излюбленным удовольствием, трезветь — нисколько. Ему хочется истошно кричать, пока из ушей не потечёт кровь от звука, пока силы связок не иссякнут, пока он сам не рухнет и потеряет нить жизни.       — Я... знаю. По тебе видно: в твоей голове уже кружится сумасшествие от пережитого, ты хочешь рассечь себе артерии, твой опустевший револьвер посылает паранойю: «А вдруг за нами ещё погонятся?» — брюнет уверенно берёт спутника за плечи и не даёт вырваться, вглядываясь в стеклянные янтарные глаза, — Оставь это. Отруби ветви мыслей и отпусти, всё пережито и мы здесь стоим. Успокойся, чёрт, и мы вернёмся к себе. Проигравшие не смогли достигнуть тишины — это роскошь живых, победивших. И мы сейчас здесь.       Тон мужского голоса разливается теплом в успокаивающемся сердце. Вот бы он ещё говорил и говорил, будучи извечно таким немногословным, и всю его паранойю укрыло бы слащавой пеленой от фальшивых чувств. Искренность никогда не будет их уделом, но ради всеобщего блага можно поддаться судьбе. Шанс попросту умрёт один, не имея возможности и дальше слышать этот бархатный по своей природе голос.       Ему долго хочется браниться и отрицать всё, хочется развести небывалую драму, не столько из-за гор трупов, сколько из-за того, что так будет справедливо. Вернуть хоть частицу хаоса из собственной головы обратно в чужую, привыкшую к такого рода перестрелкам. Но всё резко теряет первоначальный смысл, а неестественно высокая температура рук Мафиозо наталкивают на мысль, что...       — Сильно тебя ненавижу. Твой "адреналин" сквозь штаны видно, — Шанс под угрозой потерять себя в эмоциях меняется на свою старую-добрую оболочку — во взгляде исподлобья виднеются чёртики, а его назойливое восседание на чужих бёдрах возымело свой эффект даже перед изломом разума.       Животные. Они ничем не лучше грязных отпрысков, полегших на этой дороге, — лишь проворнее. Оттого и живы. Оттого и не пустят пулю в глотку при расстройстве.       — Омерзителен и горяч, — спутник смиренно вздыхает, проводит ладонями по точёным плечам к шее и целует, зарываясь пальцами в пепельные пряди.       Фонарь над ними продолжает отливать свет по собственному графику, пусть лучи алого солнца уже настойчиво пробивались сквозь синеющие облака. Это рассвет для живых — и они его встретили. Жадным поцелуем и касаниями, проникающими под испачканные кровью ткани, растекающимся по венам жаром, словно после спирта, и бесконечным желанием. Желанием жить, быть, касаться, быть в плену только друг у друга.       Шанс жмётся с силой к чужому телу, наслаждаясь вкусом губ напротив и таким долгожданным сплетением. Он не устаёт терять дыхание перед Соннеллино, мазать языком по податливому рту и чувствовать единение перед своей одержимостью. Со всем грузом на плечах целоваться было больно, кроваво, по-прежнему сладко — горе с сахаром из безумия было невероятно излюбленным блюдом. Друг друга хотелось невыносимо поглотить и расплыться в удовлетворении, насытиться эйфорией от ненормального и противоречивого, Мафиозо начал разделять все перемены парня, пусть он постоянно и осознанно подталкивал его к ним, желая выжать весь спектр чувств. Он плавил глазами, тянул в ту же бездну, где они и без того засели ещё в начале жизни.       Брюнет спускает руку к оголённому под платьем бедру, чтобы намеренно зацепить висящий ремень с кобурой и сжать кожу. Шанс резко вздыхает и ухмыляется в чужие губы; даже в лёгком девичьем наряде становится жарко, будучи таким пристрастным к поцелуям и блаженно расплавляющимся под ними. Ощущение игры и бешенство пульсирует по артериям. Ему хочется устроить неожиданный поворот и поиграться с судьбой, пока рядом с чужой рукой опаляет кожу револьвер. Не в этот раз — так жаль, что он пуст.       — Поехали уже. Мы, конечно, в грязи с ног до головы, но я не хочу ещё и совокупляться возле трассы.       Спутник поправляет платье на бёдрах с едким смешком, вырвавшимся после последней мысли. Возможно, на патроны стоит отваливать побольше денег и побольше брать с собой. Возможно, ему лучше стоит полечить голову. Мафиозо лишь вопросительно смотрит, но его одаривают таким же передразнивающим вопросительным взглядом, прежде чем сесть позади водительского места уже без всякого перформанса.       Мотор словно трещит ещё тише, чем было до, внимая победителям этой гонки и не решая нагнетать собственным шумом. Шанс не упускает возможности прижаться к массивной спине и исследовать руками чужой торс, оглаживая пуговицы рубашки и спускаясь все ниже, сводя одну руку к напряжённому бедру, на котором словно вот-вот треснут эти белоснежные брюки. Соннеллино не отвлечётся — он стойкий и выдерживает почти все его выходки, продолжая крепко держаться за ручки руля, да и сейчас всё привычнее свести к тому, что Шанс по-прежнему мечтает натолкнуть его на съезд в какой-нибудь кювет и кровавую смерть обоих. Всё же ничто не сможет унять его страх перед взиманием цены человеческой жизни, даже маска игрока.       Дорога проходит в полном покое до самого загородного дома, который больше походил на мелкий, но по-прежнему помпезный коттедж какого-нибудь богатого сынишки, — парню вечно становилось смешно от таких сравнений. Здесь им предстоит пробыть лишь день, но даже так Мафиозо не стал отказываться от комфорта, что постоянно окутывал его по наследству группировки.       — Я бы с удовольствием пристрелил тебя в столь тихом месте, ещё и загрыз бы до смерти, — Шанс с определённым наслаждением потягивается и на носочках подбегает ко входу, — надеюсь, ты уже просил привезти сюда нормальную обувь.       — Пожалуйста. В подвале есть патроны и еще пара пистолетов, если тебе так хочется. Обувь есть.       Даже смертью не подцепишь, как скучно. Значит, он точно смог выбрать "того самого", кто хотя бы не отправит его в лечебницу за неугомонные порывы. А ведь это его высшая мера любви! Его язык — провокация, а Мафиозо любит впитывать это и выплёвывать, не оставляя на себе и следа воздействия. Времени для сплетения двух бед в одно целое, оказывается, требуется крайне мало.       Не успевает брюнет закрыть за собой дверь, как взгляд мгновенно находит партнёра, и в то же мгновение он припечатывает Шанса к стенке, впиваясь уже искусанными губами после прошлого раза. Ранки ныли под нажимом и очередными терзаниями парня, что особо пристрастился ко вкусу крови Соннеллино. Забирать малейшую долю его жизни, текущей по сосудам, пробовать её, словно перед ним не международный преступник с обложки и особа, перед которым склоняют головы даже власти, опьяняет до боли. Если его разобрать, то даже каждый кусочек будет напитан этой дурманящей властью, которую хочется себе подчинить, приручить, растерзать — Шанс всегда был смел на такие мысли. Даже если в глубине души он догадывается, что тот тоже развлекается под воздействием кого-то столь выразительного, как лудоман-сталкер во плоти, но только среди круга обычных людей. Он всё ещё не будет ровней его образу жизни, иерархии, принципам, но кто же запрещал искать любой источник выгоды? Вот и они выпьют её друг из друга до дна, а после бросят в запылившийся шкаф использованных вещей, как всё имеющее срок годности. Это и есть счастье жизни, размеренное течение судеб при изломе больного сознания.              Тонкая рука тянется к тёмным волосам, чтобы распустить их из-под белоснежной шляпы и зарыться пятернёй в пышные вьющиеся локоны. Шанс наматывает их на кулак и жмёт, жмёт с силой к себе, заставляя скальп ныть от натяжения. Мафиозо стискивает чужую талию до боли в рёбрах, продолжая мокро расцеловывать опухшие губы парня. Пальцы по спуску ниже расстёгивают кожаную кобуру и достают револьвер, ведя холодный металл по разгорячённой коже бедра вверх, заставляя тело дрожать под дулом от возбуждающей угрозы, прежде чем то устремится к чужому рту, смазанному сверкающей слюной.       — О-хо, так мы теперь в такие игры играем? Он же пуст, так неинтересно.       — Есть одна пуля. Можешь проверить. — По лицу Мафиозо расползается неестественная для извечно равнодушного лица ухмылка, заставляющая на мгновение насторожиться даже Шанса.       Он выдвигает барабан, убеждаясь в правоте. Как только он не заметил? Он же тогда мог, мог выстрелить! Лишить себя удовольствия метнуться ролями и оказаться жертвой своего же оружия. Пусть всё катится к чёрту. Его пальцы медленно задвигают обойму обратно и скользят дальше, опуская курок с видимой дрожью. По лицу лишь плывет блаженная улыбка, так ярко отвечающая выпаду Мафиозо в его сторону.       — Пытаешься обыграть не только жизнь, но и меня. Как смело с твоей стороны, гемблер.       Холодящее дуло оглаживает горящие огнём губы, прежде чем Шанс податливо откроет рот, через улыбку пропуская язык и дразняще проводя им по отверстию. Вкус револьвера — самый отвратительный, вкус опасности — самый притягательный. Он отрывает голову от стенки и вбирает оружие в рот: пусть оно больно царапает по нёбу, тот лишь тянет уголки рта в ухмылке и смыкает зубы на металле, невнятно проговаривая:              — Смерть — это так сексуально.       Как же он умеет устроить целый перформанс, разыграть всё в своё удовольствие, лишь бы у Соннеллино спирало дыхание, а каждая мышца напрягалась под жаждой овладеть. Мафиозо толкает дуло ещё глубже, заставляя чужую глотку сокращаться под угрозой вторжения инородного предмета. Его палец медленно переносится на спусковой крючок, а свободная рука расстёгивает ворот платья, чтобы спустить его верх и оголить столь часто вздымающуюся грудь.       Возбуждение уже стучало в висках, настолько сильно заводило ощущение плена вокруг массивных рук и пистолета во рту, который Шанс начинает жадно облизывать и нарочно толкать языком, чтобы чужой палец дрогнул на механизме. Его смерть станет для него выигрышем, поэтому они борются в переполненном гнилью танце из греха и мертвечины. Знает же, насколько его спутник контролирует давление на револьвер, и всё равно пытается барахтаться назло. Стать воплощением слова "провокация" было жизненной необходимостью для более сладкого вкуса собственного существования. Поэтому он так похабно сосёт металлическое дуло, словно это в последний раз, словно наслаждение кроется именно в блядском взгляде и безмолвной реакции Мафиозо.       Не сводя с него глаз, Соннеллино спускается к чужой груди, исписанной шрамами нескольких ножевых, и ведёт языком выше солнечного сплетения, выводя узоры по чувствительной, нетронутой коже и затрагивая кончиком ареолу. Шанс весь дрожит, взъерошенный и такой манящий со стволом во рту, а стянутое на талию платье лишь добавляет больше грязи этому запретному образу. Разорвать бы на куски, никому не оставить, только самому насладиться сполна.       Они друг друга погубят однозначно.       Дон вытаскивает револьвер обратно и наставляет прямо на область сердца, пока сам поднимается к опухшим губам и вновь целует, заставляя парня перед ним млеть и ныть, разрывать пуговицы на чужой рубашке. Он не смыкает янтарных глаз ни на секунду, выворачивая своим безумным и пристальным взглядом все внутренности брюнета. Тонкие пальцы вдруг обхватывают широкую грудь, с силой сжимая соски, и Шанс вырывается к оголённому изгибу шеи, в который тот впивается и прокусывает зубами кожный эпителий до капель желанной крови. Ему остаётся лишь зашипеть от острой боли, пусть даже артерии перегрызёт — он напоследок выстрелит прямо в чужое гнилое сердце.       В полном страсти и грязи противостоянии Мафиозо хватает тонкие запястья и с силой тянет в спальню, швыряя забавляющегося спутника на простыни. Кажется, любое событие обворачивается ему маленькой победой и этой ехидной ухмылкой, что хочется то ли стереть, то ли зашить и запечатлеть навечно. Он нависает массивной тенью, припечатав чужие ладони собственными, и спускается к дрожащему под нервным глотанием кадыку, горячо проводя по нему языком. Шанс блаженно нежится, ощущая явный избыток чувственных касаний к себе, но собирается терпеть и впитывать чужое внимание, коим он так хотел завладеть. Он млеет от пряного запаха крови и пота, перекатывая на языке недавний вкус смерти и неимоверной любви. Его глубочайшая рана будет иметь форму руки Мафиозо, и воткнёт ее в себя он сам.       — Я с удовольствием раздроблю каждую твою кость, прогрызу сухожилия и стану твоим кошмаром, — тишина уступает место хриплому шёпоту, что после расплывается в уже наизусть заученное, с томным произношением и с задеванием губы зубами на втором слоге: — Ма-фио-зо.       — Лестно. Слишком живой кошмар, имеющий трещины моего имени.       Жизненное тепло оказывается такой язвительной ловушкой, то Шанс не может от этого отказаться, обхватывая ногами нависшее тело и заставляя прижаться к себе ещё больше. Нервные ёрзания отдаются негой в паху, заставляя судорожно вдыхать терпкий запах вместо воздуха и кусать губы. Брюнет сильнее проезжается бёдрами и вызывает шипение у обоих c получения долгожданной награды. Грязно и пошло тереться друг о друга в приступе желания почувствовать себя живыми, наслаждаться сползающими каплями крови с укусов, что начинали зудеть и ныть еще больше, — у них не было ни морали, ни Бога — только аромат пота и крови, только смертельные вздохи друг друга, высасывающие из друг друга любые намёки на проблески правильного. Сохранить оболочки, полностью разрушить внутренности.       Соннеллино задирает платье, полностью скомканное на талии, и стягивает измокшее бельё с бледных бёдер: столь развратная и дурманящая картина, когда нагое изваяние перед ним само по себе выглядит как нечто запретное и дьявольское. Нечто, с чем даже ему тягаться практически не вровень — слишком сносит крышу, проникает ядом в набухшие вены и медленно, тягуче убивает. Собственная одежда сбрасывается комом в угол кровати, его пальцы с нажимом проводят по проглядывающемуся прессу вниз, обхватив разгорячённый член и надавив большим пальцем на кончик. Шанс рвано стонет, дёргается в желании уйти от чужой руки, но его по-прежнему пленяют и лишают всякого места для манёвра. Оттого он обхватывает партнёра покрепче и переворачивается, оказываясь сверху. Теперь уже в его плену оказываются сильные руки и озадаченное выражение лица Мафиозо, в чьих темнеющих глазах буйствовало само желание убить. Дразняще медленно он ведёт кончики пальцев по манящему торсу, по выраженным мышцам, наслаждаясь своей выполненной целью по присвоению грубого самородка себе. Ни одна тварь не посмеет хоть раз посягнуть на это могучее тело, которое было создано лишь для него, которое будет подвергаться истязанию лишь его.       На лице Шанса развратно размазан вечерний макияж, уложенные серебристые волосы неряшливо торчали во все стороны, а собранное на талии платье добавляло лишь пуще греха разрушению. Теперь он властно восседал на чужих бёдрах, определённо пристрастившись к ним после недавней поездки, и настало время ему брать господство.       Пальцы тянутся ко рту Мафиозо и требовательно вторгаются в него, набирая слюну, прежде чем обхватить два члена разом и размазать вязкие нити по ним. Грудь рвано вздымается под тягучим касанием, вены таза набухают с пульсирующим внутри возбуждением, разливающимся ещё быстрее от разрушающего мозг желания оргазма. Шанс наигранно-ласково целует его, начиная размашисто толкаться в руку и тереться о чужой орган. Мокро, жарко, влажно. Перед глазами уже плывёт от дикой усталости, сверх которой ложится адреналин от одного дьявола, что теперь восседает на нём. Рука брюнета перемещается к чужой, влажной, и обхватывает с другой стороны, сжав ещё сильнее и заставив обоих хрипло простонать.       — Снова пытаешься кичиться главенством? Ц-ц, такой неугомонный... — парень тихо напевает в покрасневшие губы, продолжая жадно подаваться бёдрами вперёд, — и всё равно проиграл. Ты вплетён в меня, ты станешь моей собственностью, ты будешь... ха-а, только моим. И сгниёшь только в моих руках.       Мужчина томно смеётся, обхватывая свободной рукой искусанную шею, царапает ногтями засохшие алые корки и размазывает проступившую вновь кровь, так быстро засыхающую и стягивающую кожу. Спутник лишь насмешливо щурится в ответ и вскидывает брови, требуя ответов.       — Мне нравится, когда ты считаешь себя властителем. Даже не хочется рушить этот маленький театр, — пальцы нащупывают бешеный пульс, клокочущий в сонной артерии, и надавливают всё сильнее, — всё же жадно грызться так манит.       С каждым протиснутым сквозь зубы словом Мафиозо ответно толкается в сплетённое кольцо ладоней, раздражая чувствительного Шанса ещё большим ощущением трения. Кислородом становятся общие вздохи, что жаром вытесняют любую жизнь из пространства сплетённых тел. Парень надрывно выстанывает высокие ноты, хмурясь и поддаваясь захлёстывающему чувству скорого конца. Ядовитая какофония услащает слух и разрывается резко, когда оба кончают с шипением и разрывающим дыхание наслаждением.       В ушах звенит от интенсивности, а Шанс обессиленно ложится на липкий, испачканный живот Соннеллино. Долгие минуты нарушаются попытками наполнить лёгкие кислородом, дабы не умереть так скоро после воссоединения.       — Чудовищно... Организм уже подводит.       — Или ты вкладываешь в это всего себя, что потом сам же не выдерживаешь, — Мафиозо нерешительно кладёт руку на вздрагивающую спину, мягко поглаживая и пересчитывая выпирающие позвонки.       — Ох, так теперь ты хочешь нежничать со мной? Аккуратнее, у меня крайне чувствительная спина.       Недолгие хищные переглядывания распаляют неутолимую жажду тонуть друг в друге. Всё пережитое уходит далеко за пределы дома, пока есть возможность захлёбываться густой тиной плотских утех.       Гнить вместе — это так сексуально.