Limitless

«Кто сражается с чудовищами,

тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом не стать чудовищем.

И если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя».

— Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла»

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Горностай снежной волной плыл по гербу. Ловко минуя перекрещенные серебряные рапиры, он стремился в лишь ему ведомую даль, не опуская гордой головы. На зелёном сукне он выглядел белым символом чистоты, увенчанный короной из золотой нити. Под ним, на старых, как преподаваемое в Королевской Академии знание, кирпичах, золотой вязью был высечен девиз: «Per Ferrum, Ad Astra». Здесь же тяжёлые рамы из тёмного, пропитанного густым лаком дерева удерживали в своих сухих телах неоспоримый кодекс дуэли. Сан знал его наизусть. На нескольких языках, до последней запятой. Чтобы пройти путь к влиянию, величию, признанию, в конце концов, к идеалу — он не пожалел сил. Поэтому, стоя в уверенной стойке с протянутым вперёд клинком, тяжесть которого уже давно не ощущалась, а воспринималась продолжением собственной руки, он сделал первый смелый выпад быстро и точно, зная наперёд, куда будет атаковать дальше. Его движения — математически выверенные, выточенные, как из ренессансного мрамора. Каждый его рипост, финт, батман были отработаны до блестящего автоматизма, как неизменная грациозная волна горностая на гербе.       Сквозь высокие стрельчатые окна в просторный зал, пропахший воском для паркета, маслами для рапир и потом, сочилось полуденное солнце, и лазурная голубизна неба резала бы глаза, не защищай их сетчатая маска. Лицо Магистра Ван дер Люва напоминало Сану лики римских императоров, бюсты которых он видел в музеях. Его глубокий голос проникал под кожу вместе с привычным лязгом отполированной стали, что звенела в прекрасной песне горячего боя. Магистр был сосредоточен, и грубые пальцы сжимали волевой подбородок, пока острый соколиный взор ловил каждый рипост, кварт и финт.       Этот мелкий офицеришка с трясущейся рукой не годился Сану в соперники, но он прослыл бы гордецом и лицемером, скажи что-то подобное вслух. Его репутация тотчас полетела бы коту под хвост. Будучи человеком достойным, во всяком случае, Сан таковым себя считал: придерживающийся строгих правил, кодекса чести и уважающий поступки больше, чем пустые слова, сын маркиза Чхве предпочитал показывать своё мастерство так же скромно, как показывал бы коллекцию монет или редких сочинений античных авторов. Мужчина, которому присуще хвастовство, вряд ли мог бы назвать себя достойным. С юности Сан понял, каким он должен быть, и что ему нужно сделать для себя и семьи. Поэтому перед боем не было беспечной бравады и показухи, лишь учтивые приветствие и поклон. Выдрессированное спокойствие двигало им, танцуя в тандеме с безупречным контролем тела и мыслей.       Под ногами звонко скрипнул блестящий помост, рапира плашмя ударилась о клинок оппонента, и Сан, рванув вперёд с присущей французской школе грацией, почти как в балете вскинул руку, и кончик клинка упёрся сопернику в грудь.       — Touché! — голос Магистра прокатился по залу. Заскучавшие от боя студенты встрепенулись, обвели блуждающими взглядами кодекс на стене и поводили кончиками опущенных рапир по воздуху.       Сан отвёл клинок вниз и отошёл на несколько шагов от противника. Офицер низшего звена нервно дёрнул плечом и повторил за ним. Их великий Маэстро экспрессивно взмахнул рукой, позволив снять маски. Это был жест, который всегда выдавал в нём испанца, несмотря на личину француза, которую он старался на себя натянуть все годы, что преподавал искусство фехтования в Королевской Академии. Сан поблагодарил оппонента за бой, не сказав ему ни одного лишнего слова. Он уловил лишь взгляд, переполненный презрением и детской обидой. Да и руку офицер сжал ему сильнее, чем следовало бы. Маркиз и удивился бы, если бы давно к этому не привык. С тех пор, как его семья оказалась в шатком положении, всякие принцы, герцоги, бароны, маркизы, купцы и другие шелудивые псы только и говорили, как о ставках на лошадиных бегах, сколько мячей забили в обеденной игре в крикет, и как обвалились акции маркиза Чхве на бирже. В сущности, Сана не волновали эти пересуды, ведь он с первого дня в Академии знал, за чем сюда пришёл.       — Прошу, господа, внимание! — Магистр привлёк к себе все те пары скучающих глаз, и юноши в белых тренировочных костюмах монотонно повернули головы. Многие из них пришли сюда лишь за чиновничьим званием, что проплатили им их родители, поэтому всякая болтовня этого мрачного старика с чудаковатыми усами была им в тягость. Сан всегда видел это на молодых лицах. — Чхве Сан — алмаз нашей Академии. Никаких лишних движений, контроль и совершенная техника. Вот эталон, к которому вы все должны стремиться! Элегантность и точность — вот оружие благородного достойного человека!       Сан вежливо поклонился публике, пусть и знал, что эти совсем юные умы ещё дальше от владения клинком, чем был он сам в первый год учёбы. Он всегда очень ценил похвалу Магистра Ван дер Люва, пусть порой она и бывала хлёсткой, как дерзкий финт. Он отвёл рапиру, почти прижав клинок к ноге, и слушал продолжение речи Маэстро. Его философия идеалов, чести и достоинства, вплетённая в цитаты из кодекса дуэлянта, извечная проповедь о людях благородных и тех, кому только дико плясать. Таких Магистр не уважал, но судьба всегда сталкивала его с наглецами… Всё это Сан слушал с замиранием сердца и никогда не понимал наверняка, где была та грань, когда из возвышенного благоговения, юношеской очарованности этим человеком, который воплощал в себе всё те достоинства, которые Сан считал необходимыми, всё это перетекало в панический страх ответственности перед обществом и своей семьёй. Семьёй, герб которой покрывала паутина и пыль, а богатые замки и поместья одно за другим уходили в пользование всяких обнаглевших мелких торгашей. Быть идеалом и эталоном для Сана не только вопрос собственного достоинства, но и неподъёмный валун, лежащий на его широких плечах. Сан знал, что любая ошибка будет стоить ему слишком дорого и он не потянет эту цену. Поэтому, набирая в грудь воздуха, он стоял, гордо подняв голову, и привычным усилием воли унимал глупый возглас внутри себя, снова и снова вгоняя себя в рамки уверенного спокойствия.       — Эталон, говорите? — когда в зале повисла пауза, этот едкий голос разрезал её, как босоногая девка вспарывала отлежавшуюся тушку рыбы на речном рынке. С треском и бульканьем проходимец вскрыл тишину. Сану не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому этот голос принадлежит. Маэстро нервно повёл плечом, а желторотые новобранцы, придерживая смешки, все разом, как котята, закрутили головами. — Интересно, он хоть когда-нибудь ощущает бой? Как по мне, то только и делает, что пляшет, как балерина из шкатулки.       Сан почувствовал, как дрогнул мускул у него на лице. Он бросил взгляд через плечо, тем самым выражая всё своё негодование, неуважение, даже презрение к человеку, что вальяжно припал к стене в конце зала. Он стоял там, скрестив на груди руки, и чёрный мундир был расстёгнут на одну пуговицу больше, чем дозволено. Подвёрнутые рукава и рубашка навыпуск показались бы Сану небрежностью и неуважением, но он уже знал, что это сознательный бунт против правил. На двух изогнутых крючком пальцах болталась тренировочная рапира, которую он раскачивал, как маятник. Сану казалось, что он никогда не видел на этом лице что-то кроме язвительного озорства, что-то кроме вечной насмешливой улыбочки и вечно чего-то выискивающего взгляда. Этим человеком, смотрящим на Сана так пристально, что другому стало бы неловко, был Чон Уён. Напыщенные павлины, отправленные сюда своими богатыми папочками, рассиживая в комнате отдыха и раскуривая дорогие папиросы, говорили, что он: «Дешёвка без рода и имени», неведомо как попавший сюда стипендиат, подробности о жизни которого были весьма размыты, и вряд ли хотя бы что-то из них было правдой. Разве что, пожалуй, того факта, что богатого или хотя бы сколько-то успешного и прославившегося в узких кругах рода у него не было.       — Что, господин офицер, струсили и побоялись царапать лак на этой статуе? — Сану казалось, что все слова из этого розового рта направлены лишь для того, чтобы пнуть его, как если бы они были детьми и задирались по всякой ерунде. Он говорил с отступившим офицером, но смотрел на Сана. — Или, может, испугался, что внутри окажется не золото, а пыль?       Горячий укол гнева пронзил Сану рёбра. Так случалось всякий раз. Он нервно дёрнулся, что не осталось незамеченным Уёном. Вжавшись пятками в помост, он крепче сжал гравированный эфес рапиры до занывших суставов. Хорошо, что его руку скрывала перчатка, было бы унизительно показать свою слабость перед этим щеглом. Но бурлящая агрессия, сдавливающая Сану глотку, была невыносимой. Контроль. Всегда контроль. Он повторял это, как мантру, всегда, стоило им столкнуться. А приходилось часто. Сан глубоко вдохнул, втягивая лёгкую прохладу просторного зала, но краем глаза всё же увидел, как изменилось это угловатое хитрое лицо. Его усмешка, вечно заискивающий, блуждающий взгляд, редкая, но такая говорящая жестикуляция. Уён был пауком, выбравшим себе в жертвы слишком сильную добычу. Его взгляд, скользящий по Сану от пяток до макушки, всегда вызывал мурашки, и Сан был склонен думать, что это реакция на отторжение.       — Чон Уён! — Магистр назвал его имя чётко, но Сан помнил, что раньше оно всегда звучало сквозь зубовный скрежет. — Может быть, вас стоит отправить полировать древние доспехи и подумать о своём поведении? Упорный труд научил бы вас дисциплине и уважению к фехтованию!       Уён театрально вздохнул и прикрыл глаза. Золотая пыль солнца коснулась его чёрных волос и щёк, скованный своим гневом Сан не хотел смотреть на него, но смотрел. Тренировочная рапира качнулась, как стрелка метронома, а после, оттолкнувшись от стены, он принял развязное положение, закинув клинок себе на плечо, словно бы герой второсортных книжек. Каждое его движение так и кричало о бунте. В Академии была своя иерархия. Птенчики из гнезда или выведенные в идеальных условиях отпрыски королевских кровей, сыновья богатых маркизов, правящих бал, рыбёшки помельче от всяких маркизов беднее, как Сан, а также таланты «из грязи». Чьи-то признанные ублюдки, сыны зажиточных торгашей и знати, что пробилась в свет с самого низа. Уён относился к последним. В плане репутации у него всегда были развязаны руки, и он пользовался этим лучше, чем влиятельные чиновничьи сыны распоряжались отцовскими средствами. Несмотря на своё негодование, Маэстро что-то видел в нём. Сан же считал, что вся техника Уёна, что весь он сам — сплошное дикарство.       — Как скажете, Магистр, — Уён исполнил нарочито вежливый реверанс, а после двинулся вперёд так быстро и легко, словно не шёл, а плыл по помосту. — Только, прошу простить за вольность речи, стирать пыль с идеалов — занятие такое неблагородное.       Он прошёл мимо Сана медленнее, бросая насмешливый взгляд в его сторону и чуть не задев плечом. Сан уловил запах обычного мыла, масла для рапиры и чего-то настолько дерзкого, что ему сдавило внутренности. Неукротимость. Это слово отлично описывало Уёна. Сан встретил его острый взгляд, но не выдержал. Он отвернулся, и очередной язвительный смешок вынудил его сжать крепче зубы. Кровь повторно вскипела в нём, в висках застучало. Толпа зевак отпускала глупые смешки.       Сан почувствовал, как по виску стекла капля пота. Всё у него внутри клокотало, как шторм в открытом море. Самой выводящей способностью Уёна было то, что ему всегда было так легко и весело бросаться словами. Он манипулировал смыслами так же ловко, как Сан управлялся с рапирой. И это раздражало. Смотря в спину этому выскочке, Сан глубоко вдохнул пропитанный боем воздух. Проклятый провокатор. Одного полуслова было достаточно, чтобы Сан подступал к грани. Балансировал на кромке бездны, со дна которой ему шептал собственный, но незнакомый одновременно голос, подначивающий прыгнуть в неизвестность.