Limitless

«Репутация — праздная и ложная ноша;

часто добытая без заслуг и потерянная без вины».

— Уильям Шекспир, «Отелло»

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Магистр Джозеф Конрад уселся на стол из дубового массива, и пуговицы его серого жилета натянулись в петельках, стараясь удержать живот. Мужчина преклонных лет поправил костяшкой пальца монокль, и его закрученные усы шевельнулись. Откашлявшись, Конрад начал лекцию по истории. Сан присел на дальний ряд, ближе к окну. Оттуда был хороший вид на вытянутые башни Академии, на черепичные скаты острых крыш, кованые громоотводы и крохотные балконы в жилом крыле. Ещё виднелась столовая, и в её окнах мелькали накрахмаленные передники поваров, носящихся с тяжёлыми противнями, полными румяных булочек. В центре внутреннего двора раскинул тяжёлые ветви вековой дуб, посаженный ещё первым Магистром несколько сотен лет назад. Во времена, когда эта крепость ещё не была Академией для благородных юношей, а являлась крепостью рыцарского ордена, стоящего на страже королевства с мечом и пером. В кабинете Конрада было так много карт, и Сана не отпускала мысль, что жизни не хватит, чтобы все из них изучить. Несколько пожелтевших пергаментов, написанных ещё древними рыцарями-монахами, Магистр разместил на доске у себя за спиной и время от времени обращался к ним, подробно описывая тактику наступления и стратегию ведения войны, которую применял кондотьер из Медичи во время Восьмой итальянской войны, когда взял в осаду Сиену. Сан уже читал об этом, но всё равно мельком делал размашистые заметки в тетради, время от времени позволяя себе вольность любоваться пейзажем за окном.       Учёба в Королевской Академии делилась на несколько направлений: искусство боя, преподаваемое Магистром Ван дер Лювом, искусство тактики и стратегии тесно переплетались с историей, которую всегда энергично вещал Конрад, были ещё риторика, дипломатия, курс естественных наук, церковное право и теология. В стенах Академии готовили будущих чиновников, королевских министров, образованных офицеров в личную гвардию кронпринца. Маркиз Чхве говорил сыну, что необходимо быть всесторонне развитым, чтобы преуспеть в жизни, но Сан быстро понял, что отец ошибался. К сожалению, сказать ему об этом он боялся. Но правда была такова, что мерилом значимости, перспективности и сути каждого студента здесь было не то, сколько гомеровских гимнов он мог вспомнить навскидку в дурацкой игре за бокалом вина, а сколько связей он имел, какая репутация была у его семьи, и что о нём говорили другие. Сан был убеждён, что следует с десяток раз подумать, прежде чем что-то сказать или сделать, контролировать свои порывы, свой язык, свои мысли, ведь только так будет воспитана дисциплина и шлейф репутации ничего не омрачит.       Конрад грузно спрыгнул со стола и заходил по аудитории, с придыханием повествуя о Золотом веке Академии. Всякий студент, обучавшийся у него, знал эту часть академической истории так же хорошо, как собственные пять пальцев. Воистину золотое время, когда Академия была на вершине и имела настолько мощное влияние, что руками Магистров вершились судьбы королей. То была самая престижная в мире цитадель знания, откуда выпускали епископов, генералов, королевских советников и министров. Нередко Конрад вдавался в фанатизм и от восхищения историей уходил в отчаянное цитирование, например, Макиавелли, упиваясь тем, как же велик его собственный ум и свеж взгляд, в отличие от секретаря второй флорентийской канцелярии. Сан эту макиавелливскую реальность находил мрачноватой, но во многом верной, и несмотря на своё несогласие, никогда не ввязывался в отчаянный спор. В отличие от того, кто был неуловим, как дымный шлейф, и невыносим, как плохая литература.       Всегда было загадкой, когда и при каких обстоятельствах Уён возникал в аудитории. Проходя, Сан окидывал беглым взглядом множество лиц и никогда не видел его, а потом посреди лекции тот возникал на самом очевидном месте как гром среди ясного неба. Ещё одной проблемой в нём было то, что, для своего скудного положения, он был слишком умён. А ещё хуже — хитёр, и его язык не имел костей. Конрад был невыносимым демагогом, называл себя софистом и в порыве часто старался навязать свою точку зрения, но почему-то споры с несносным студентом всегда его забавляли. Он приравнивал это к спорам древних мыслителей, но всегда слишком в шутку, чтобы распылившийся студент не терял головы. Неохотно наблюдая за ним, Сан однажды сделал вывод, что старания наставника абсолютно тщетны. Победить в споре того, кто орудует своей мыслью как обоюдоострым мечом, всё равно что кинуться под поезд. Эта насмешливая манера, бахвальство, напускное безразличие и язвительность… Всё это Сана натурально раздражало. И он был почти уверен, что это взаимно. Они не сошлись характерами с самого начала. Только было доподлинно неизвестно, почему Уён продолжал свои уколы из раза в раз уже который год.       — Итак, Никколо Макиавелли низвёл политику до уровня рыночной торговки, утверждая, что цель оправдывает любые средства. Любые, господа! — он ударил костяшками по кафедре, к которой в итоге пристроился после нескольких кругов по аудитории. — А это разъедает устои! Благородный правитель должен быть горностаем: чистым даже ценой жизни!       — Интересно, Магистр, а что сделает горностай, оказавшись в клетке со львами? — не отрываясь от своих записей проговорил Уён, и на него сразу же обратилось множество глаз. Сан в том числе. У него немного дёрнулась губа от негодования. Опять он за своё. — Заявит о чистоте своих намерений и попросит не откусывать ему голову? Или царапнет льву между лапами, пока тот не видит?       — Мистер Чон, ваши вульгарные аналогии всегда такие… — Конрад поправил монокль. — Вульгарные.       — Простите, Магистр, я просто подумал вслух. Но раз мы говорим о львах и горностаях, то Макиавелли писал: «Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков.» И ни слова о горностаях. Вот уж… интересно вышло.       По аудитории пронеслись короткие смешки. Сан не видел лица этого клоуна, вечно лезущего в неуместные дискуссии, но… К сожалению, был вынужден с ним согласиться, пусть и скрипя зубами. Магистр Джозеф Конрад привалился к кафедре тучным телом и, подперев подбородок кулаком, заинтригованно обратил взгляд светлых глаз к студенту. Подождав немного, Конрад продолжил свою лекцию, но не прошло и пары минут, как из аудитории вновь прорезался хриплый голос и взметнулась расслабленно поднятая рука.       — Макиавелли описывал вынужденные меры в падшем мире. Горностай — символ принципа, возвышающегося над звериной природой, — говорил Конрад.       — Возвышает для кого? Пока он свят, народ окажется в пасти льва. Макиавелли давал инструменты для реального выживания здесь и сейчас. Каким бы честным ни был правитель, мёртвым он бесполезен, — бодро отозвался студент и снова приковал к себе всеобщее внимание.       — Вы сводите всё к силе и выживанию! Без принципа горностая, лев и лиса теряют добрую славу, становятся уязвимы. Сила примера, авторитет добродетели — вот что создаёт государства, а не страх!       — А откуда берётся авторитет горностая? Из прошлых реальных дел и силы, достигнутых, возможно, методами льва и лисы. Умерший горностай хороший пример, как делать не нужно, для следующих правителей-хищников. Любой авторитет держится на признании реальной пользы и силы. Смотрите на Флоренцию Савонаролы — чистый «горностай» на костре.       — Вы отрицаете звёзды и видите лишь грязь. Лев и лиса — для чрезвычайного положения, горностай — цель, маяк! Без него хитрость — это предательство, а сила — тирания. Во имя какой высшей цели можно растоптать горностая в себе? Где грань, за которой лев не остановится?       — Выживание государства, защищающего тысячи других горностаев? Когда режут на улицах — не до чистоты и благородства. Нужен тот, кто знает про капканы и волков. Грань — здесь, — Уён постучал по виску. — Всё ведь повторяется, Магистр. Что останется: сильное процветающее государство или легенда о жертвенности ради недостижимых идеалов?       — Поэтому и нужны маяки… чтобы видеть, во что мы превращаемся! — Магистр хрипло засмеялся, но взгляд его был серьёзен. — До следующей лекции. Подумайте об этом споре, уважаемые студенты. Мистер Чон, как всегда благодарен за увлекательную дискуссию. Вы всё же ближе к софистам, чем я сам.       Сан не спешил уходить. Он ещё некоторое время изучал изобилие карт, развешанных на стенах, и у него начало ныть в висках. Краем глаза он заметил, как медленно и небрежно Уён поднялся со своего места, скинул тетради и принадлежности в сумку и закинул её на плечо. Его движения были лишены выдрессированной грации, каждое сквозило пренебрежением. Его внешний вид всегда выбивался из толпы, его мысль всегда наступала на горло профессорскому мнению, и в искусстве владения клинком он, казалось, наслаждался тем, как краснел от злости Ван дер Люв, когда кошачья грация французских маэстро летела в метафорическую топку наплевательства Уёна и каждый его финт напоминал игривое парирование тех дерзких мастеров меча с раскалённых берегов Сицилии. Поднимаясь со своего места много позже, когда большая часть студентов покинула аудиторию, Сан думал о двух вещах. О том, что за годы учёбы здесь судьба свела его с Уёном на помосте лишь раз и это был самый быстрый бой. Сан был уверен, что тогда Уён ему поддался или был не в настроении. Он хорошо помнил тот день: было дождливо, пахло сыростью, и мрачная мина оппонента вызывала тошноту. Тогда его слова были ещё острее, чем обычно, но рапира прошла мимо, и Ван дер Люв быстро прекратил этот позор. Сану несколько раз доводилось видеть выступления стипендиата-выскочки, и его брала злость. Как только он мог быть в верхних строках рейтинга, если даже его ходьба напоминала дикий уличный танец, а не академически верный идеал?       Другой вещью, которая мучила мысли Сана, была беседа о Макиавелли. Этот раздражающий клоун, не умеющий молчать, когда это уместно, всегда ворошил всякий муравейник, зрел в корень и умел подобраться к мысли с такой стороны, с которой кто-то другой и не додумался бы смотреть. Сан слишком много думал об этом. На самом деле он с отвращением признавал то, что слишком много его мыслей заняты Уёном, но этот человек никогда не давал возможности выкинуть себя из головы. В моменты горького самобичевания, Сан порой размышлял на тему того, что, может быть, в сердцах, он даже немного завидует тому, насколько свободен Уён. Сын маркиза Чхве слишком беспокоился о своём положении, чтобы так смело размышлять и, что страшнее, говорить вслух на большую аудиторию.       В западных помещениях Академии было жилое крыло. Студенты жили скорее по своему положению, чем курсу и направлению. Поэтому пристанищем Сана была приличная, но не роскошная комнатка, где он жил с сыновьями зажиточного купца, торгующего восточными пряностями и сколотившего на этом состояние в своё время. Он не был с ними дружен, держал вежливую дистанцию и никогда не обсуждал экономику и политику королевства, чтобы избежать неприятных бесед о положении его семьи. Да и помимо прочего, эти двое считали себя гениальными, поэтому разговоры с ним быстро начинали раздражать. У Сана, в сущности, не было очень близких друзей среди студентов. Он общался с ними как с потенциальными союзниками или оппонентами в дипломатических спорах или дуэли. Единственным исключением, разве что, был фаворит Ван дер Люва, Пак Сонхва. Почти-выпускник Академии, принадлежащий к наивысшей касте негласной иерархии. Его семья была в приближённом родстве с королевской четой, поэтому большую часть времени он проводил в их обществе и появлялся в Академии во времена турниров по фехтованию и экзаменов. Наверняка, такое дозированное общение и делало их отношения с Саном ценными и не перегруженными. Сан мог только уверенно сказать, что у него был недруг. Не враг, но близко к тому, а вот с друзьями он так твёрдо уверен не был.       На своём столе он нашёл несколько свежих писем от отца. Восковая печать на обороте сильно растеклась, и гербовый отпечаток отцовского перстня был нечётким. Сан подумал, прежде чем вскрыть первое письмо. Он покрутил его в руках, и ему показалось, что все внутренности разом рухнули вниз, а после разболелись. Он предполагал, что там написано. И это не могло его радовать. Всё-таки вскрыв первое ножом для бумаги, Сан бегло прочитал строки, написанные убористым почерком. Отец уже не был молод, и буквы его дрожали, чернила часто оставляли грязные кляксы на полях. Письма из раза в раз становились всё короче и мрачнее. Его мудрый слог терял все краски, и короткие предложения, казалось, пропитывал лёгкий флёр безнадёжности. Несмотря на то, что светское общество никогда не упускало из виду всякую новость, отец старался прямо не говорить о проблемах. Эта маленькая забота о сыне, который старался на благо семьи, всегда трогала Сана до глубины души, и он даже слегка улыбался, читая между строк. Сан давно не был ребёнком и понимал, что он — единственная надежда семьи Чхве встать на ноги. Если младший маркиз Чхве добьётся расположения кронпринца, впечатлит его, то его будущее может сложиться именно так, как они с отцом планировали. Задачей Сана с самого начала было стать лучшим, идеальным кандидатом в личную охрану отпрыска короля. Поэтому он не терял время зря, воспитывал сам себя, приучал к жёсткой дисциплине, не жалел сил, не жалел себя. Совсем скоро ему предстояло показать себя, и Сан прикладывал много усилий для того, чтобы настроиться на лучший результат. Отцу стоило отдать должное, он тоже это прекрасно понимал. Поэтому его короткие письма были больше о жизни в их зимнем поместье, о том, что мама занялась шитьём и возродила свою оранжерею, дни напролёт копаясь в земле, и ещё про отцовскую страсть к охоте на уток и его старом псе, который уже не видел дальше своего носа, но всё равно резво гонял барсуков по лесу. Дочитав до конца, Сан аккуратно сложил письма в шкатулку к стопке других. Закрыв шкатулку маленьким ключиком, он постучал по ней пальцами и вздохнул. Нужно постараться. Нет. Нужно быть лучшим.       В общей комнате отдыха собирались все, но предпочитали кучковаться в группы своего уровня и как можно реже пересекаться с «недостойными». Здесь всегда пахло дымом дорогих папирос, часто играл фонограф и велись беседы. Суть бесед варьировалась от высокого искусства, поэзии и античной философии к тому, что у девушек было ниже пупка. Сан давно проследил динамику и сделал вывод, что второе обсуждалось чаще и куда более возбуждённо, чем первое. Праздные аристократы, распивая время от времени портвейн или кислое вино с королевских виноделен, предавались глубокому анализу своих интрижек с актрисами, певицами и светскими леди, что краснели от брошенных небрежно строк о любви и томно улыбались, приподнимая свои юбки и оставляя любовникам чулки на память. Сан не осуждал их. Более того, порой он украдкой слушал. Женщины, вне сомнений, были загадочными, Сан не мог отрицать того, что они достойны всяких дискуссий, но не был уверен, что даже самая погорелая актриса заслуживала того, чтобы весь её смысл сводился к тональности, с которой она стонала во время всяких непотребств. У него самого просто не было времени, чтобы ходить по театрам и соблазнять всяких леди сладкими речами. Он, скорее всего, мог бы делать это без особых проблем, но праздность шла противоположно чести, дисциплине и долгу. К тому же девушки его совсем чуть-чуть пугали. Они были хитры, как лисы, а он вряд ли был львом, способным их обуздать. Он наслышан о том мастерстве улыбок, которым владела каждая современная девушка, и это заставляло его нутро в ужасе содрогаться. Фехтование ему было понятнее, чем потайные смыслы взглядов и жестов веером.       По правде говоря, была ещё одна тема, которую любили так же сильно, как женщин. Политика и сплетни. Причём, зачастую, одно вытекало в другое или сосуществовало в неразрывном симбиозе. Сан как раз перечитывал трактат о римских войнах, когда до его ушей донёсся оживлённый разговор.       — Как ты сказал? Чхве? Слышал-слышал! Древний род, но, говорят, дела у них… очень плохи, — Сан быстро узнал этот голос. Это был сын бывшего министра иностранных дел, учившийся на курс старше. Он всегда говорил так, словно каждое слово заранее старательно натёр цикутой. — Все его инвестиции не окупились. Старый маркиз совсем сдал. Я слышал, что он живёт в глуши и вся надежда у них теперь на сына. Как его?.. Сан, кажется?       — Да, он. Старается изо всех сил, бедняга. Но одного старания в нашем мире недостаточно, правда? Всё решают связи и капитал… — голос второго звучал с фальшивым сочувствием.       Сан не смог долго слушать. Он громко захлопнул книгу и ушёл под приглушённое бормотание аристократов ему в спину. Он привык, что финансовое положение его семьи это важная тема для обсуждения, но не мог терпеть этих сплетен. Его отец потерпел крах, был втянут в аферу и погряз в долгах, за что им пришлось оставить слишком много и жить скромнее, чем прежде. Никто из тех, кто распространял эти слухи, даже не йоту не представлял, что такое быть почти-банкротом. Они не имели понятия об ответственности, а лишь могли лукавить и наигранно сочувствовать бедному мальчишке, что бился в потугах спасти свою семью.       Библиотека была храмом тишины и пыльного величия. Конрад рассказывал, что это святилище древних знаний первый Магистр обустроил раньше, чем зал фехтования. Здесь хранились первые переписанные рыцарями-монахами книги в переплёте из грубой кожи, древние свитки на тонкой бумаге и целое множество трактатов и драгоценных книг, экземпляры которых были в единственном числе не только в этой библиотеке, но и всём королевстве. У Сана было любимое место в читальном зале. Он садился за стол у окна и в перерывах между чтением смотрел на сад внизу. Там работала пожилая женщина, знающая, наверное, всё о садоводстве. Джозеф Конрад носил ей подарки и всегда забавно краснел, когда она их принимала. В такие моменты он из красноречивого упрямого старика становился глуповатым юнцом, у которого от волнения на лбу проступала испарина. Иногда в саду прогуливался Верховный Магистр, директор Академии, и женщина угощала его поздними яблоками прямо с ветки. Бывало, Сан сам ходил туда гулять и, задыхаясь от смущения, принимал крохотные лотки почти чёрных от спелости слив.       Здесь, за многоэтажными шкафами великих знаний, он ненадолго мог побыть наедине с собой, немного отдохнуть и позволить мысли течь самой по себе, не тревожа его больше, чем нужно. Но сегодня ему этого не удалось. Буквы скакали по страницам, и в саду было пусто. В висках пульсировала кровь, и тонкая боль колола ему мозг. Из головы не выходили пересуды этих щёголей. Всё это падало Сану на плечи, как если бы слова приняли форму наковальни и громадный кузнец-творец кинул её с высоты Олимпа на простого смертного. Не пришибло, но придавило к земле. Отец часто повторял в своих письмах одну простую формулировку — «временные трудности». А ещё писал, как мантру: «необходимо блестяще проявить себя». Сан не был дураком и прекрасно понимал, что за всем этим скрывалось. Он не верил в чудеса и не ждал, что во время охоты отцу в руки вместо утки упадёт сундук золота. Всё было в его руках. Сан должен получить место в гвардии принца. Он обязан блестяще проявить себя, чтобы ухватиться за этот шанс. Ведь только так он получит возможность обзавестись выгодными связями, разыграть правильные и удачные партии, в конце концов, поправить финансы семьи и вернуть отца в прежнее русло. Одна ошибка и…       — О чём задумался, совершенство? О бренности человеческого бытия или сколько будет стоить новый мундир? Если о последнем, то, наверное, я вас огорчу…       Сан вздрогнул. Он нервно развернулся на стуле и тотчас стиснул крепче зубы. Уён стоял у книжного шкафа, сунув руки в карманы брюк. Какое невежество. От его взгляда во рту стало сухо. Он не был львом, о которых говорил на лекции, не был и горностаем, потому что ни о какой чистоте не было и речи. Вся его личность была полной противоположностью символу Академии. А вот… лисом он вполне мог бы быть. Он смотрел на Сана с любопытством, но его губы уже так тошно-привычно кривились в лёгкой насмешливой полуулыбке, вид которой в худшие дни доводил Сана до ручки.       — Вас это не касается, — резко ответил Сан, но очень старался, чтобы его голос звучал ровно. — Не мешайте мне.       — Ох, простите великодушно! — тот поклонился в преувеличенно почтительном поклоне. Сану стало дурно. — Просто я не смог оставить без внимания тот факт, что сегодня вы особенно… натянуты. Как струна перед разрывом. Неужели сплетни добрались до несокрушимого Чхве Сана?       И он улыбнулся. У Сана внутри всё взорвалось, как металл под излишним давлением. Это не было улыбкой, это был смелый, дерзкий, хитрый вызов. Ван дер Люв однажды сравнил Уёна с Гермесом и… как же он был прав. Кровь прилила к лицу, и Сан устыдился сам себя, понимая, что от злости у него краснеют щёки и это, вне сомнений, доставляло наглецу уйму удовольствия. Гордый непреступный фасад давал трещину, и рука сжалась в кулак.       — Не понимаю, о чём вы говорите, — преодолев ком в горле, процедил Сан сквозь зубы. — Займитесь своими делами.       — Моими делами? — Уён беззвучно засмеялся. У него затряслись плечи, и это бесило Сана ещё больше. Почему он всегда позволял себе это? Почему просто не мог оставлять людей в покое, когда его об этом просят? — Мои дела — это наблюдать.       Сан поднялся с места и встал перед ним. Уён следил за его движением неотрывно, но его взгляд ощущался чем-то удушающим на коже. Сан был немного выше и мог смотреть на него свысока, но оба понимали, что дерзкая энергия Уёна, его развязность и свобода поглощали пространство целиком и полностью, пряча Сана в невидимую клетку. Уён посмотрел на него смело, вздёрнув подбородок.       — Ну так наблюдайте за кем-то ещё, — низко и с тенью подавляемой злобы сказал ему Сан.       — Тебе страшно, не правда ли? — его губы растянулись в улыбке такой, что пропитанные цикутой слова аристократишки были детской нелепостью. — Боишься, что все эти пересуды и глубокое сочувствие к твоей ноше тебя задевают, да? Или боишься, что этот осиный неугомонный рой узнает, что за твоей идеальностью скрывается пустота? Одна твоя ошибка — и весь твой хрустальный мир рассыплется. Ужасно, наверное, так жить.       Гнев, быстрый и ослепительный, ударился о рёбра, пробрался электрическим разрядом в виски. Сан крепко вцепился в спинку стоящего рядом стула, чтобы не схватить этого наглеца за воротник. Было физически тяжело смотреть ему в глаза. А он всё игрался улыбками.       — Выйдите, — это слово далось Сану с трудом, но последующие он едва ли не произносил по слогам: — Сию же секунду.       Уён задержал на нём взгляд перед тем, как отступить. За пеленой белого гнева, выкручивающего Сану суставы, он всё же заметил, как тошнотворное насмешливое выражение сменил интерес. Любопытство. Некое торжество, словно мельком Уён порадовался реакции. Словно это встряхивало его мир. Он отошёл, развёл руками в фехтовальном жесте, вопреки всему своему естеству говоря: «Я безоружен».       — Как пожелаете, маркиз, — он произнёс титул Сана так, словно плюнул его ему в лицо. — Главное, помните, что с пьедестала падать больно даже статуям.       Уён ушёл, быстро зашагав между книжными полками. Он насвистывал какую-то дерзкую мелодию, разрушая библиотечную тишину. Сан остался стоять на месте, до боли в ладони сжимая спинку стула. Перед глазами плыло от злости. Вечно ему нужно было сунуть свой нос туда, что его не касалось. Вечно ему нужно было задеть, уколоть, посмеяться, порадоваться торжеству своего циничного ума над другими. Так Уён чувствовал своё превосходство? Пытался утвердиться не положением, а острым колким умом? Невыносимый человек! Сана натурально затрясло от мысли, что он слушал сплетни, анализировал новости и выворачивал их суть так, что у Сана просто не находилось слов, чтобы противостоять в этой бойне. Он мог только отчаянно защищаться в битве с Уёном, отступать, держать себя в руках и не срываться на недостойную дикость, что бурлила внутри. Он мог гнать его прочь на время, но не навсегда. Сана слишком волновало, что говорили о нём, слишком волновала его репутация, ведь от этого буквально зависело всё, а Уён брал и с насмешкой бросался в него своей правдой, которая расшатывала мир Сана сильнее всяких пересуд.       Опустившись на стул и уронив лицо в ладони, он с горьким привкусом на языке подумал, что этот выскочка прав. Сан боялся. До оцепенения. Величественный фарфор может уничтожить маленькая трещина. Так и Сан, загнавший себя в рамки всеобъемлющего контроля, имел этот изъян. Он боялся ступить лишний шаг, сказать лишнее слово, сорваться на того, кто, по правде говоря, давно заслужил хорошую трёпку за свой язык… Этот заискивающий любопытный взгляд видел слишком много, и Сан, только он, был по настоящему безоружен, ведь не мог совладать с той яростью, что разрушала все его принципы, стоило проворному лису кинуть ему в лицо зубодробительную истину.