И снова этот Пушкин

Бенкендорф уже третий час занимается цензурой стихов поэта, которых развелось достаточно много, чтобы утомить мужчину. Откинувшись на спинку кресла, граф устало вздохнул, борясь с чувствами внутри себя. С одной стороны, он хотел запретить это стихотворение, с другой — что он сказал Николаю? Так уж вышло, что цензурой поэта занимался сначала импиратор, читая его стихи, произведения сам, но когда монарх стал откровенно осознавать, что не справляется с цензурой и государственными делами, он попросил своего верного Бенкендорфа взяться за цензуру творчества Пушкина, или посоветовать кому бы можно было бы это доверить, Александр Христофорович не мог отказать дорогому сердцу человеку поэтому лично взялся за это о чем сейчас немного и жалел может быть если бы он не читал стихи поэта то не чувствовал это странное чувство в области рёбер где находились его сердце, Пушкина стало слишком много половина стала шефа жандармов было забита произведениями поэта обычно его стихами, сказками, рассказы, да конечно, Николай иногда, выкраивая часик свободного времени, и заглядывал к графу, готовый помочь с цензурой или государственными делами. Но Бенкендорф предпочитал использовать это время иначе. Он с головой уходил в кропотливую работу над великим слогом поэта или разбирал донесения. А время, проведенное с императором за чашкой чая или во время прогулки по саду, где Николай с удовольствием кормил уток в пруду, было для него скорее отдушиной. Романов, по своей натуре, был человеком неугомонным, полным энергии. Ему было трудно усидеть на месте. Поэтому Александр Христофорович уже давно не удивлялся, если, отведя взгляд от императора всего на мгновение, обнаруживал, что тот уже исчез с прежнего места, и приходилось его искать. Любая активность была в радость для самодержца: от партии в теннис до верховой езды и охоты. И везде Николай брал с собой Александра Христофоровича, потому что без него, как он сам говорил, ему было не так интересно. Бенкендорф ценил эти моменты, проведённые с дорогим ему человеком, вот только граф стал всё чаще замечать, что Николай стал как будто отдаляться от него, нет, император всё так же выкраивает для шефа жандармов время в своём графике и проходит к нему, они видятся в непринуждённой обстановке каждый день, но что-то поменялось, Николай стал всё больше и больше впускать в свою жизнь Пушкина, сначала Бенкендорф не предавал этому значения, помня, как ещё будучи князем имя поэта не смолкало с уст Николая, но сейчас это казалось другим, пару дней назад, когда Николай и Александр должны были играть в теннис, какого-то черта к ним присоединился Пушкин, оказался сам государь, его пригласил на игру и после что-то обсудить, графу это не понравилось, ведь это был особенный день, в понедельник ровно в 15:00 Николай Павлович играл в теннис только с Бенкендорфом, во время игры Николай привычно шутил, пытался флиртовать, чтобы смутить Бенкендорфа и выиграть у него, это было их время, их день, и их играл, а Пушкин мало того что влез, так еще и попал мечом в лоб графа, а после так нахально требовал от императора вернуть бунтовщиков, что остались в живых после восстания декабристов и были милостиво отправлены Николаем Павловичем в Сибирь на каторгу, мёртвый приговор был заменен ссылкой, Николай посудил, что не стоит вешать тех, что участвовали в бунте меньше всего и зачинщиками не были, Бенкендорфу такой расклад не был приятен, но против решения государя он не шёл, не слыханная дерзать, вот только Николай Павлович не отреагировал как должно, сказав, что подумает над этим и рассмотрит дальше бунта в щека Пущена, во время игры граф не мог сосредоточиться, постоянно смотря, как Николай разговаривает с Пушкиным, улыбается ему, но больше всего заставило сердце Бенкендорфа пропустить удар, когда Николай, упав, принял руку Пушкина, Николай Павлович с малых лет ненавидел прикосновения, он запрещал себя трогать и также предпочитал не прикасаться к другим людям, камердини царя это тоже касалось, Николай чаще всего одевался сам, предпочитая, чтобы его не трогали, раздевался тоже сам, по сути, камердини ему нужен был больше как держатель вещей и чтобы смотрел за внешним видом одежды, на этом его обязанности кончались, Бенкендорф никогда не интересовался, почему Николай шарахается от прикосновений, как от чумы, становится невольным свидетелем того, как император в прямом смысле этого слова дёргается, когда его трогают, даже пару раз было, когда и сам Бенкендорф, касаясь царя, вызывал у того эти эмоции, но со временем Романов привык, а затем начались их близкие отношения, и Николай перестал дёргаться и даже сам любил прикосновения, становясь крайне контактным и ласковым, потому тот факт, что Николай принял руку Пушкина, говорила о том, что государь доверяет Александру Пушкину, что почему-то вызывало раздражение в шефе жанромов, он не мог понять, что это за чувства, которые раньше он никогда не испытывал. Когда сумерки сгустились, а Бенкендорф, как обычно, погрузился в ворох государственных бумаг, дверь его кабинета распахнулась без предупреждения. Графу не потребовалось поднимать взгляд, чтобы узнать, кто бесшумно вторгся в святая святых шефа жандармов. Лишь двое могли позволить себе такую фамильярность, и, учитывая поздний час, все указывало на одну-единственную персону, чье появление Александр Христофорович всегда встречал с искренней радостью, даже без стука. — Сашенька…— Нежный голос Николая Павловича прозвучал совсем рядом. Император обошел стол, и с дерзостью, невиданной доселе, устроился на его краю. Царь мягко, с нежностью, коснулся уложенных волос графа. В кабинете, в этот поздний час, не было никого, кроме этих двоих бодрствующих людей. — Мой трудяга, не пора ли тебе отдохнуть? — Рука, скользнувшая с волос на щеку, вызвала мгновенную реакцию. Бенкендорф замер, перо повисло в воздухе. Граф медленно, без суеты, закрыл глаза, прижимаясь к руке, с которой была снята перчатка. Николай Павлович почти всегда носил их, как неотъемлемую часть своего образа, но в присутствии графа они теряли всякий смысл. Ведь его Романов предпочитал касаться не сквозь ткань, а теплой рукой, ощущая живую, теплую кожу. Императорская ладонь, теплая и мягкая, ласкала щеку, словно пытаясь развеять усталость, накопившуюся за долгий день. Бенкендорф, обычно такой собранный и непоколебимый, позволил себе на мгновение поддаться этому нежному прикосновению, ощущая, как напряжение покидает его тело. В этот момент государственные дела, бумаги, заботы империи – все отступило на второй план, уступая место тихой, интимной близости. Николай Павлович, видя, как Александр Христофорович расслабляется под его лаской, улыбнулся. Эта улыбка, полная нежности и понимания, была для графа дороже всех наград и похвал. Подвернув немного голову Бенкендорф поднимает руку ложа поверх руки Николая целуя ладошку и открытый участок запястья. - Мне осталось еще чуть-чуть, солнышко, и я пойду спать, не стоит волноваться. Николай, любимый ласку от этого статного мужчины, расплылся в мягкой улыбке, наблюдая, как же его ладонь и запястье покрывают поцелуями, это было так мило. - Сашенька, ты меня не так понял. — Промурлыкал Николай, загадочно щуря свои красивые глазки. Открывший глаза граф обратил внимание на выражение лица своего хитрого лисёнка, судя по всему, ему в его кудрявую головушку пришла какая-то мысль. — Я зову тебя не просто спать, я зову тебя в свои покои на свою кровать, и никаких отговорок я не принимаю, мой трудолюбивый Сашенька, ты устал, тебе нужен сон. — Чуть ли не мурлыкал Николай своим ласковым голоском, щуря свои прекрасные голубые, как небо, глазки, и разве мог граф отказать своему любимому солнышку в чем-либо? — Как прикажешь, мое солнышко, – прошептал Бенкендорф, его голос звучал мягко и преданно. Кивая Николаю, что в секунду образовалось слез со стола, радуясь, как малое дитя, это дико умиляло. ....... В покоях Николая было привычно уютно: маленький столик около камина, напротив друг друга стояли два кресла, а на столе незаконченная партия в шахматы. Бенкендорф и Николай в прошлый приезд сюда вдвоем решили сыграть, но партию так и не закончили. Здесь было уютно, тепло и светло, множество специй были расставленные по комнате шторы предусмотрительно плотно зашторены. Александр уже без переднего стеснения мог хозяйничать здесь, частенько, пока император спал, Бенкендорф прибирался в комнате царя, находя временами солдатиков, старые книги и даже свои отчеты, которые Николай уверял Бенкендорфа, что потерял, прося любимого написать новый, так как старый он не мог найти. Николай был не против помещённого на порядке графа трогать свои вещи. От Александра Христофоровича импиратру не было что скрывать, да и граф делал это ненавязчиво и крайне аккуратно, зная, как же Николай из-за детских травм не любит, когда в его вещах кто-то роется, что уж говорить. В свои покои Николай мало кого пускал и убираться не давал. Всё ему мерещился ныне покойный генерал Ламздорф и его армейские замашки с обыском комнаты. — Хочешь шампанского? – с игривой ноткой поинтересовался император, расстегивая мундир и снимая его с плеч, так что тот упал на пол. — Мы спать пришли или выпивать, Ваше Высочество? – с лукавой улыбкой ответил Бенкендорф, наклоняясь, чтобы поднять мундир любимого. Он аккуратно стряхнул с него невидимую пыль и повесил на спинку стула. - Конечно же, спать, но бокал вина не будет лишним, я подумал. Остановившись, Николай стал ловко раздеваться без стеснения, а чего стесняться? Бенкендорф видел каждый уголок его тела, видел, трогал не только руками, но и губами, потому Рлианову было уже давно не стыдно раздеваться перед графом, заметив, как тот засмотрелся на него, Николай, снимая рубашку, хитро прищурился. - Сашенька, чего-то ты так смотришь на меня, как будто голеньким никогда не видел? — Николай был весел, и это сразу же можно было услышать по голосу, похоже, ему было крайне забавно с такой реакции Александра. - Каждый раз просто как первый для меня. — Не сводя глаз с императора, проговорил мужчина, замечая, как Николай, сняв рубашку, смотрит на него в упор. - Как я понимаю, мне ты усладу для глаз не сделаешь, ну мундир хоть сними. — Игриво протянул император своим самым ласковым голоском, но затем медленно подошел к графу, пристально смотря в его карие глаза. — Или, может, желаешь, чтобы тебе помогли? – тихо промурлыкал Николай, кладя руку на мундир и, не дожидаясь разрешения, принялся расстегивать его. Николай знал, что ему не требуется позволения на подобные действия, поэтому его вопросы звучали скорее как риторика, призванная смутить или намекнуть на то, что он собирается делать. Мундир, символ власти и долга, иронично падал к ногам императора, чья власть была неоспорима, а преданность – нерушима. Николай чувствовал на себе пристальный взгляд Бенкендорфа, и это придавало ему уверенности, разжигая внутренний огонь. Он знал, что для Александра он всегда был чем-то большим, чем просто император. Он был любимым, желанным, и эта мысль наполняла его сердце теплом. - Рубашку с тебя тоже снять или ты сам? — Решил уточнить Николай, всё же ему нравилось тоже, когда Бенкендорф сам раздевался, это выглядело как-то возбуждающе с его медлительностью и аккуратностью, но вместо ответа Николай получил что-то иное. - Куда это ты смотришь? — Расплывшись в улыбке, Николай замечает, как карие глаза опустились с глаз на его обнаженный торс, это казалось забавным, учитывая, что Николай никогда не был скуп на такое вот удовольствие для шефа жандармов, сколько же раз Романов представал перед графом топлес, он уже не вспомнит, а Александр Христофорович все так же смотрит, как будто видит впервые его изгибы тела, как будто не он целовал и ставил на теле императора свои яркие отметки, каждый раз почти одно и тоже. - Сашенька, ну чего ты забрался? Расслабляешься, а то вот как плечи напряжены. — Ласково продолжал Николай, стараясь не смеяться над сложившейся ситуацией, взяв любимого за руку, Николай положил её на свой торс. - Нравится? Ну скажи. Сглотнув под напором императора, Бенкендорф пытался отогнать все мысли о Пушкине. Почему-то именно сейчас, в столь интимный момент, граф задумался о том, устраивает ли он своего ненаглядного. Николай молод, красив, энергичен, он еще та непоседа. Стоит смотреть правде в глаза: Бенкендорф уже не молод, седина в волосах хоть и редкая, но присутствует, морщины... И эти мысли, как назойливые мухи, кружили над ним, мешая насладиться моментом. Он чувствовал тепло руки Николая под своей ладонью, ощущал упругость мышц, гладкость кожи, но в голове все равно звучал тихий, тревожный вопрос. Неужели он может дать своему любимому всё, что тот заслуживает? Неужели его любви и страсти достаточно для этого пышущего жизнью, вечно ищущего чего-то нового человека? Александр Пушкин был моложе его, они с Николаем были почти ровесниками, и порочность между ними была меньше. Александр Пушкин — веселый и крайне интересная личность, с ним Николай не раз смеялся, и... Граф боялся... Боялся, что однажды он надоест этому солнцу, и оно станет светить для другого...Боялся, что императору будет мало его любви, и он захочет чего-то большего, чего Бенкендорф не смог бы дать. Конечно же, Александр Христофорович в глубине души понимал прекрасно, что Николай любит его не за внешность, не за страсть, а за отношения. Коле жизненно необходим человек, на которого он мог бы положиться. Тот, кто не предаст, не сделает больно. Кто бы смог любить его любым: ветреным, грустным, счастливым, злым. Императору не подходят ненадежные партнеры, на которых нельзя положиться. И таким был Пушкин: ветреный, беспечный, так еще и наглый. Таких Николай Павлович любить не будет уж точно. Не раз Коля говорил, что ценит в Бенкендорфе его надёжность, что на него можно положиться, опереться, когда будешь падать, и отношение к себе. Николай, не стесняясь, говорил не раз, что ему нравится, когда граф любит его не за титул или какую-то выгоду, а за душу, характер, личность. Да, Бенкендорф знал всё это, но... Все равно почему волновался, что когда-нибудь станет ненужным... Хотя Николай так-то поводов не давал. После того как из их жизни вышел этот поэт, мало что поменялось. И сейчас в покоях императора не поэт, а шеф жандармов. И перед Александром Христофоровичем государь стоит полуобнажённый, прижимая руку графа к своему телу. Не перед Пушкиным он трогает тело царя, и граф сделает всё, чтобы так и осталось. Николай, почувствовав легкое напряжение в руке Александра Христофоровича, наклонил голову. Его улыбка стала чуть мягче, в глазах появилось нежное любопытство. — О чем ты так задумался, Сашенька? — прошептал он, приближаясь и касаясь губами щеки Бенкендорфа. — Если думаешь о том, чтобы уйти, даже не думай, спишь в моих покоях на моей кровати, но желательно, чтобы я спал в твоих объятьях, так теплее и мне приятнее по утрам вставать, когда ты так нежно меня гладишь по голове. — Врёшь. Тихо прошептал Александр, проведя рукой по грудной клетке монарха, опустив руку на его пресс. — Когда я так делаю, ты отказываешься вставать, придумывая 100 причин остаться в постели, всячески капризничаешь, дуешь губки, когда я пытаюсь уговорить тебя встать. — Тихо прошептал жандарм, поднимая глаза на лицо Коли, уж больно хорошо он знал свое солнце, его привычки, капризы, радости и печали. — Как будто ты вставать больше хочешь. — Не хочу, я бы вечно с тобой так лежал, обнимая крепко-крепко, чтобы ты был только моим и ничьим больше. — Приблизившись к лицу Николая, он коснулся своими губами губ обладателя мягких кудрей, это не был поцелуй в привычном понимании, скорее простое прикосновение, которое нравилось Николаю не меньше поцелуев. - Я и так твой, Саш, ты моя единственная отрада и любовь, но, прости, делить меня тебе придётся. С некой грустью проговорил монах, от чего сердце графа болезненно ёкнуло, и он застыл на месте. - С кем?... — Только и мог выдавить из себя вопрос жандарм, чувствуя, как быстро забилось сердце от волнения. - С Россией-матушкой, конечно. — С ухмылкой заявил Николай, хитро щурясь, словно лис. - Ах ты...— Глаза Александра Христофоровича опасно блеснули от такой провокации на ревность Николая, самодержавец почувствовал некую опасность, хотел ускользнуть, но не успел, сильные руки начальника III отделения подхватили тело монарха, да так быстро, что Николай даже испугался. ......... В покоях императора царила тишина, только прерывистое дыхание императора давало понять, что здесь кто-то есть, свечи горели мягким огнем, освещая просторные покои его высочества, на полу небрежно была разбросана одежда и две пары сапог, Николай Павлович, прерывисто дыша, лежал на животе, обнимая подушку, тело все еще содержалось после продолжительного полового акта, тело монарха заботливо было накручено графом, чтобы царь не простудился, на покрасневшем лице виднелась довольная улыбка, свидетельствующая о том, что его высочество Николай Павлович крайне довольный, скрытое под одеялом тело было покрыто множеством укусов и засосов, на бедрах и животе было больше всего багровых меток, оставленных в порыве страсти Александром Христофоровичем, сам же виновник такого блаженства царя лежал рядом, бережно поглаживая спинку своего солнышка, что лежал сейчас довольный и такой счастливый, как сытый котик, граф не мог свести взгляд с такой прелестной картины. - Ммм... Сашенька, что ж ты меня так не жалеешь? Без капли упрека в голосе, ласково спросил император, повернув голову на жандарма. - Как я завтра работать буду, по-твоему? Нагнувшись к лицу царя, шеф жандармов коснулся мокрого от пота лба своими губами. - Подушку подложешь или, если хочешь, могу завтра весь день у тебя в кабинете провести, надеюсь, на моих коленях тебе будет мягче сидеть, — проговорил он, спуская руку со спины на ягодицы любимого и начиная нежно поглаживать их сквозь одеяло. Граф не знал, сколько они так лежали, разговаривая, наслаждаясь друг другом, как тут импиратор, вспомнив что-то, резко подорвался с кровати, но острая боль в пояснице и чуть ниже чутка усмерила его пыл, и, еле держась на ногах, не накидывая на своё обнажённое тело ничего, медленно, поскоком, подошел к столу, ища что-то, Бенкендорф, привстав на локти, смотрел на любимого, в свете свечей тело монарха было просто божественным, атлетичное телосложение, от которого не хочется сводить глаз, улыбаясь, Александр ждал свое яркое солнышко обратно в постель, роясь в своем бардаке на столе, Николай наконец-то нашёл, что так хотел, взяв пару листков, Николай с улыбкой «ухо-да-ухо» подошёл к кровати и залез на кровать, приняв опять любимое положение, Николай лёг на живот рядом с графом. - Хочешь, я тебе стихи почитаю? С милой улыбкой спрашивал император, шеф жандармов за день уловил удовольствие сам читать стихи, но ему нравилось, когда Николай что-то читал ему вслух. Романов тогда менял интонации, активно жестикулировал, как будто актер театра, поэтому с тихим вздохом Бенкендорф кивнул под радостью своего непоседы. Но стоило Николаю начать читать, как что-то ёкнуло в голове немного сонного жандарма, знакомый слог упоминания Пётр 1 — что-то сильно знакомое, перевела взгляд с Николая Бенкендорф заглянул в листок и, завидев знакомый почерк, тяжело вздохнул: опять этот Пушкин... — Самодержавною рукой Он смело сеял просвещенье, Не презирал страны родной: Он знал ее предназначенье. Николай, как будто не замечая вздоха любимого, продолжал читать, пока резко граф не вырвал листок из рук царя. — Коленька, откуда у тебя это стихотворение? — Бенкендорф искренне не принял, что читал его, что значит, что это чтиво не прошло цензуру. Николай немного удивился такому порыву любимого, но тут же улыбнулся. — Мне сегодня Пушкин лично дал эти стихи, сказал, что хочет, чтобы я прочитал их в первозданном виде. Граф устало закрыл глаза, ощущая, как раздражение вместе с каким-то странным чувством захватывают его, опять этот Пушкин... Он как будто везде это раздражало, особенно его это восхваление царя, казалось, что пишет он это с целью смилостить государя, чтобы тот вернул декабристов в ссылки, не бывать этому, Бенкендорф не позволит, чтобы враги Николая гуляли по Санкт-Петербургу и говорили новый бунт против императора России. Граф знал, что Николай, в своей юношеской пылкости и искренней вере в добро, мог легко поддаться очарованию поэзии, не заметив скрытой угрозы. И именно поэтому он, должен был быть бдительным, должен был защитить своего императора от любых, даже самых тонких, посягательств на его власть и безопасность. Он не мог допустить, чтобы Пушкин, этот вечный бунтарь, этот гений, способный перевернуть мир одним лишь словом, получил возможность влиять на самого императора. Бенкендорф сжал листок в руке, чувствуя, как напряжение нарастает в его груди. Николай не понимая что это было захлопал голубыми глазами. - Саш. — С тревогой в голосе позвал Николай, удивлённо смотря на любимого. — Что-то не так? — Александр молчал, обдумывая, что он бы мог сказать на свое поведение? — Коль, мне кажется… — начал аккуратно граф, открыв глаза и тут же взглянув на царя, — что Пушкин своими стихами старается тебя задобрить. — Я знаю, — весело заявил Николай, хитро щурясь. — Он хочет, чтобы я простил декабристов и вернул его друга Пущина. Я знаю об этом. Я не настолько наивный, каким вы меня считаете, мой горячо любимый жандарм. Граф удивился, вся серьёзность сменилась замешательством, не уж-то Николай с самого начала всё понял, но просто не обращал на это внимание. — Мне просто нравится, когда он пишет обо мне хвалебные оды. — Без стеснения совести признался Николай, обняв подушку, отложив другие листы, которые остались у него в руках. - Можешь не тревожиться, декабристов я не верну в России, Пушкин был исключением, ты же знаешь, как я им восхищался, потому и вернул, его ждет блестящее будущее, если за голову возьмется, и дуэли устраивать не будет, как какой-то мальчишка, ну и азартные игры бросит. Тяжело вздохнув, Николай надул щёки. — Ты представь, долгов набрал это Пушкин, его убить уже угрожали, пришлось выплатить его долги, а там кругленькая сумма была. — Недовольно пробубнил Николай, опуская голову на подушку, закрывая голубые глаза. — Закрыли тему, а то я уже расстроился, гладь меня лучше. — Капризно скомандовал Николай под тихий смешок графа. - Слушаюсь, чудо мое.