Кристально-грязные чувства

Тихий вечер в Сумеру. Скарамучча, откинувшись на грубый камень у подножия древних руин, наблюдал, как Дурин с детским восторгом гоняется за светлячками. Его аметистовые глаза сияли в полумраке, а смех, чистый и звенящий, как колокольчик, разносился по зарослям. В груди Скарамуччи что-то болезненно сжалось. "Луч света в этой грязной реальности", – подумал он горько. Дурин, существо древнее, но вечно юное душой, невинное и непосредственное, было для него всем – якорем, солнцем, смыслом. И этой любовью, жгучей и всепоглощающей, он чувствовал себя… осквернителем. "Скара! Поймал самого большого!" – Дурин подбежал, протягивая ладонь, где трепеталось крошечное зеленоватое существо. Его лицо сияло абсолютным счастьем. "Молодец, маленький," – голос Скарамуччи звучал нежнее, чем он хотел. Он аккуратно подул на светлячка, и тот, вспыхнув, улетел. – "Но отпусти его. Он хочет к своим." Дурин надул губки, но тут же улыбнулся снова: "Ладно! Ты прав, как всегда. Хочешь яблоко?" Он достал из кармана своего странного одеяния наливное красное яблоко и откусил сочный кусок, а затем, не задумываясь, протянул его Скарамучче. Простое, дружеское доверие. Скарамучча замер. Этот жест – разделить еду, как дети – был таким естественным для Дурина. Для него это была лишь глубокая дружба, преданность, которой он одаривал без раздумий. Но для Скарамуччи… Каждый такой миг был и блаженством, и пыткой. Он видел доверчивость в глазах дракона, его чистоту, и мысль о том, чтобы запятнать это своими темными, запутанными чувствами, вызывала у него отвращение к себе. "Он такой… нетронутый. Такой светлый. Я же... Ему не нужно это. Не нужно меня… такого." "Спасибо," – он взял яблоко, стараясь не коснуться пальцев Дурина. Сок показался ему одновременно сладким и горьким. Дни текли. Они исследовали руины, Дурин с восторгом делился своими открытиями о древних механизмах (иногда приводя их в неожиданное действие), Скарамучча молча наблюдал, защищал, ловил его, когда тот слишком увлекался и чуть не падал с обрыва. Каждое прикосновение – чтобы помочь, чтобы остановить – отзывалось в Скарамучче током запретного желания. Он отстранялся, становился резче, пытаясь выстроить стену. Но Дурин, словно не замечая, снова и снова её ломал своей искренней заботой: приносил необычные камни, которые напоминали ему о Скаре, делился последней конфетой, просто сидел рядом в тишине, его присутствие было успокаивающим теплом. Однажды ночью они устроили привал в полуразрушенной башне. Луна заливала помещение холодным серебром. Дурин, уставший от дня, уснул у костра, свернувшись калачиком. Его дыхание было ровным, лицо безмятежным. Скарамучча сидел напротив, не в силах отвести взгляд. Лунный свет играл на шелковистых волосах Дурина, на длинных ресницах. Любовь, которую он так тщательно запирал, рвалась наружу, как буря в сосуде. "Он спит. Так беззащитен. Так прекрасен." Мысли путались: "Я разрушу это. Я испачкаю его. Он заслуживает чего-то чистого, светлого, а не… не такого, как я." Но видение спящего Дурина, его абсолютного доверия, его безмятежности перед лицом того, кто сам себя считал монстром, переполнило чашу. Стена треснула. Контроль рухнул. Не помня себя, Скарамучча вскочил и в два шага преодолел расстояние, разделявшее их. Он опустился на колени перед спящим, его руки дрожали. "Дурин…" – его голос был хриплым шепотом, полным отчаяния и невыносимой жажды. Дурин проснулся от шепота и резкого движения. Его глаза, еще мутные от сна, широко распахнулись: "Скара? Что слу…?" Он не успел договорить. Скарамучча накрыл его собой, как тень, его губы грубо, почти болезненно, нашли губы Дурина. Это был не поцелуй – это был захват, падение, взрыв всего, что годами копилось внутри. Скарамучча дрожал всем телом, его пальцы впились в плечи Дурина сквозь ткань, удерживая его с силой, граничащей с болью. В этом поцелуе было все: года подавленного желания, ненависть к себе, страх потерять, безумная, всепоглощающая потребность. Дурин замер от шока. Его разум, еще не до конца проснувшийся, отчаянно пытался понять. "Скара? Целует? Но почему так… так отчаянно?" Первым порывом было оттолкнуть – жест был слишком резким, неожиданным. Но что-то внутри остановило его. Он почувствовал дрожь в теле Скарамуччи, отчаянную хватку, словно тот боялся, что Дурин растворится. Скарамучча оторвался, дыхание сбивчивое, глаза дикие, полные ужаса и стыда: "Прости… Я… Я не должен… Я испортил тебя…" Он попытался отстраниться, но его тело отказалось слушаться. Дурин, все еще лежа под ним, смотрел в его глаза. Шок отступал, уступая место потоку новых, незнакомых ощущений. Он видел боль Скарамуччи, его отчаяние. И видел то, что всегда было рядом, но он не осознавал – любовь. Не дружескую. Другую. Глубже. Жарче. И это… не было страшно. Не было грязью. Это был… Скара. "Ты… не испортил," – тихо сказал Дурин. Его голос звучал неуверенно, но без осуждения. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Скарамуччи, смахивая невесть откуда взявшуюся слезу. Этот нежный жест, полный принятия, а не отвращения, стал последней каплей для Скарамуччи. Он снова наклонился, но теперь его поцелуй был другим – менее отчаянным, более вопрошающим, ищущим подтверждения. И Дурин ответил. Неловко, неумело, но ответил, позволив губам Скарамуччи двигаться в такт своим. Тепло между ними разгоралось, превращаясь в нарастающий жар. Резкость сменилась томительной медлительностью исследования. Руки Скарамуччи, все еще дрожа, скользнули под простую ткань рубахи Дурина, касаясь теплой кожи. Дурин вздрогнул от неожиданности, но не оттолкнул. Наоборот, его собственные руки, словно движимые инстинктом, которого он не понимал, обвили шею Скарамуччи, притягивая его ближе. Странное, щекочущее напряжение пробежало по его телу, сосредоточившись внизу живота. Скарамучча чувствовал ответное движение бедер Дурина под собой, слышал его сбившееся дыхание. Его собственная потребность была огненным вихрем. Он с трудом оторвался от губ Дурина, его взгляд, темный и голодный, скользнул вниз. Рука Скарамуччи медленно, давая время отпрянуть, легла на живот Дурина, а затем ниже, к выпуклости, проступившей сквозь ткань брюк. Дурин резко вдохнул, его глаза снова широко распахнулись. Не страх, а шок от силы собственного отклика, от незнакомой, почти болезненной потребности, которую вызвало это прикосновение. "Можно?" – прошептал Скарамучча, его голос был хриплым от желания и страха отказа. Дурин не мог говорить. Он лишь кивнул, его тело выгнулось навстречу прикосновению, которое одновременно пугало и манило. Когда рука Скарамуччи обхватила его через ткань, Дурин издал тихий стон. Это было непохоже ни на что, что он когда-либо чувствовал. Волны тепла, смешанного со странной слабостью, накатывали от точки касания. Его собственная рука, будто помимо воли, потянулась вниз, к напряжению в брюках Скарамуччи. Он коснулся, неуверенно, почувствовал ответный толчок и твердость под тканью. Скарамучча застонал глухо, его голова упала на плечо Дурина. Они не раздевались полностью. Одежда была барьером и в то же время проводником. Движения их рук под тканью были неловкими, торопливыми, исследовательскими. Скарамучча сосредоточился на Дурине, его движения сначала неуверенные, затем набирающие ритм под руководством сбивчивого дыхания и тихих стонов дракона. Каждое прикосновение было молитвой и покаянием. Дурин же, захваченный водоворотом новых ощущений, повторял движения Скарамуччи, его пальцы сжимались и разжимались, следуя инстинкту и подражанию. Его мир сузился до жара ладони Скарамуччи, до его прерывистого дыхания у самого уха, до нарастающего давления внутри, которое требовало выхода. Их дыхание слилось в прерывистый ритм. Шуршание ткани, тихие стоны, шепот имен. Никаких громких слов любви, только хриплое "Дурин…" и сбивчивое "Скара…". Напряжение росло. Скарамучча чувствовал, как тело Дурина напрягается под его рукой, слышал, как его дыхание перехватывает. Он ускорил движения, его собственное тело было на грани. Дурин вцепился в него, его тело выгнулось в немой мольбе, и с тихим, сдавленным криком он достиг пика, его пальцы впились в спину Скарамуччи сквозь одежду. Вид потерявшего контроль Дурина, его доверчивость даже в этом моменте, стал последним толчком для Скарамуччи. Он прижал лоб к плечу Дурина, его тело содрогнулось в немом рывке, и тишину ночи разорвал его собственный, глухой стон освобождения. Тишина. Только тяжелое дыхание и треск догорающих углей в костре. Скарамучча лежал, прижавшись лбом к плечу Дурина, не в силах пошевелиться, подавленный волной стыда и облегчения. Он ждал отторжения, ужаса, крика. Но Дурин просто лежал. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он медленно поднял руку и осторожно, почти робко, погладил Скарамуччу по спине. Это был нежный, успокаивающий жест. Как раньше. Но теперь – после. В нем не было отвращения. Скарамучча с трудом поднял голову. Он ожидал увидеть страх или разочарование в любимых глазах. Но увидел лишь усталость. И что-то еще… смущенное любопытство? Ни тени той "порчи", которой он так боялся. Дурин помолчал, разглядывая его лицо. Потом слабо улыбнулся: "Не очень-то грязно. Странно. Жарко. Но… не грязно." Он потянулся и неловко вытер ладонь о свою рубаху, потом так же неловко коснулся влажного пятна на брюках Скарамуччи. "Просто… ново." Скарамучча смотрел на него, на это детское, но уже тронутое взрослым знанием лицо. Стена страха внутри дрогнула, но не рухнула. Дурин не испугался. Не сбежал. Но он все еще не понимал всей глубины. Для него это был просто еще один странный, интенсивный опыт рядом с его Скарой. "Маленький идиот," – Скарамучча сказал это беззлобно, с бесконечной нежностью, которую больше не мог скрывать. Он опустил голову ему на грудь, слушая спокойный стук сердца. Оно билось ровно. Дурин не был "испорчен". Возможно, он никогда и не был тем хрустальным идолом чистоты, каким его представлял Скарамучча. Возможно, в этой "грязи" была своя, странная красота. И пока Дурин не оттолкнул его, пока его рука продолжала нежно гладить его по волосам, Скарамучча позволял себе надеяться. Что их "обычные" отношения обрели новое, пугающее и невероятное измерение. И что, может быть, "маленький Дурин" был сильнее и мудрее, чем он думал.