vergüenza y honor

      Кровь смешивается с золотом уже не в первый раз. Однако последнее, что видит Ричард, это синие глаза Рокэ. Рана на спине не глубокая, но кровоточит сильно, а по ноге стекает мало крови, а нож вошел в мышцу, как в масло.       Он не чувствует холодной грязи земли, а только крепкие руки. Ричард больше не боится в них упасть, утонуть. От Алвы пахнет солью и черной кровью.       Ричард просыпается практически обнаженным, в одном исподнем, лежа на животе. Рана на спине печет, и Ричард чувствует, как игла пронзает кожу, а нитки затягивают ее. Он то коротко стонет, то снова теряет сознание. Шрам останется навсегда, отстраненно думает Ричард. Ему нравится эта мысль.       Когда нить заканчивается, его поливают сверху алкоголем, и Ричард кричит. Боль сквозит по коже, не пронзает насквозь, не трогает внутренние органы, но опутывает, как паутина. Каждый нерв на теле дергается и ноет. Из глаз брызгают слезы, горло сжимается.       — Болит, — Ричард с трудом подносит руку к лицу и вытирает его. Когда Эстебан ранил его в руку, и мир плыл перед глазами, боль терялась, а сейчас он все видит и чувствует.       Он пытается перевернуться на бок, даже воздух сверху обжигает. Но чужие руки останавливают, фиксируют плотно.       Ричард смотрит наверх сквозь слезы и видит Рокэ. Волосы собраны в низкий хвост, рукава рубашки закатаны до локтей. Смотрит обеспокоено.       Ричард снова пытается перевернуться, чтобы скрыться от этого взгляда. Рокэ смотрит не насмешливо, а обеспокоенно, с несвойственной ему нежностью и заботой. Никто на Ричарда так не смотрел. А вспоминая слова Айрис, и не посмотрит.       Когда ребенком Дик болел, то мать сидела у его постели и усердно молилась. Желала не того, чтобы ее сын пошел на поправку, а чтобы род Окделлов не прервался, чтобы месть была совершена.       А Рокэ глядит именно на него. Слезы непроизвольно стекают из глаз, обжигают щеки и попадают в рот, от соли тошнит.       — Болит, — повторяет он жалким голосом.       — Я знаю, знаю, — Рокэ гладит его по щеке. Он помогает ему лечь на бок, а тяжелую голову Ричарда кладет себе на колени. Ричард по-детски поджимает ноги к груди, швы на спине натягиваются, всё снова болит.       — Осторожнее, юноша, — Рокэ убирает его волосы от лица.       Впервые за долгое время Ричард плачет. Впервые в жизни ему это позволяют и прощают.       — Ну-ну-ну-ну, — шепчет Рокэ, гладит его по лицу. От слез становится легче, а прикосновения будто бы снимают боль.       И теперь Ричард плачет не только от ран. Он плачет, потому что умер его отец. Потому что его мать требует жестокой мести от ребенка. Потому что сестра отдаляется и не хочет с ним играть. Потому что он один в огромном мире. Потому что в Лаик проклятый Эстебан играет на нервах, как на лютне. Потому что он боится, что ни один рыцарь его не выберет. Потому что он оказывается в доме у страшного человека, у убийцы его отца. Потому что этот страшный человек относится к нему лучше, чем любой из Людей Чести. Потому что он боится за Катари. Потому что он боится за себя. И за Рокэ Алву тоже.       Ричард засыпает в своих слезах, а Рокэ перебирает его волосы. Кажется, ему удается пару раз напоить его то ли водой с вином, то ли вином с водой. Но голова покоится на крепких коленях. Ричард чувствует себя, как дома.

***

      — Будем пить за Талиг? — с любопытством спрашивает Рокэ. У Ричарда голова идет кругом от новой информации, и вино помогает ее успокоить. Рокэ щедро наливает.       — А мы не спешим? — интересуется Ричард.       — Без нас не уедут. Ну, без меня, — Рокэ по-мальчишески садится на пол у окна и тянет бутылку за собой. Ричард опускается рядом. Прислоняться спиной к стене еще неприятно, но уже не болит.       Рокэ может одинаково легко сидеть в бархатном кресле, как и на холодном полу. Ричарду в какой-то мере не терпится увидеть его в бою, в настоящем. Рядом с Рокэ он ощущает себя бессмертным и везучим, как сам Леворукий.       — Так за что пьем, юноша? — повторяет Рокэ.       — За конец света? — Ричард приподнимает бровь. Этому действию он научился у Рокэ. Тот довольно хмыкает.       — У вас есть мысли, кто может быть Повелителем? — Рокэ пьет сам и вздыхает.       — Не знаю. Не уверен, — немного подумав, говорит Ричард. Он тоже пьет, и вино уже не обжигает горло. То ли во сне, то ли наяву он уже видел золото с кровью, но точно не уверен, где. Как будто что-то мешает вспомнить.       — Вместе искать будет проще, — Рокэ хмыкает. — Вы же мне поможете, юноша? А если не хотите, то это будет приказ.       Ричард смеется. Последний раз он смеялся в Лаике, рядом с друзьями, а до этого — целую вечность назад. Ричард не уверен, может ли он назвать Рокэ другом, но точно понимает, что смерти его не желает.       — Не переживайте, юноша, — договаривает Рокэ через пару минут и глотков. Как будто читая мысли. — У вас будет шанс честно сразиться со мной на дуэли. Если вы умрете, у вас останется сестра. Она станет Повелительницей Скал, так что род не прервется.       — А если я убью вас, монсеньор? — Ричард поворачивает на него голову. Рокэ цокает языком и ставит бокал рядом на пол. — У вас есть кто-то, кто станет Повелителем Ветра после?       — Ну, — он протягивает, задумываясь наигранно серьезно. — Я почти уверен, что несколько раз не был слишком осторожен и обронил семя в какую женщину. Наверняка, пара моих бастардиков бегает по просторам Кэнналоа или Талига. Но искать их — будет уже ваша задача. Если вы меня убьете, то заслужите небольшое приключение по поиску иголки в стоге сена.       — А их много? Иголок? — вдруг спрашивает Ричард. Он не хочет думать, что одну может носить внутри себя сама королева, это кажется мерзким. Такое чистое создание, как Катари не способна на грех. Но такие женщины, как Марианна, способны на всё.       — Говорю же, не знаю, — Рокэ смеется утробно. — Мой отец научил меня обращаться с женщинами, и я начал проводить с ними время, когда был еще моложе вас сейчас. И с тех пор особо не прерывался, если честно. Но мне казалось, я всегда был осторожен.       — За этим вы послали меня к Марианне? — Ричард перестает улыбаться. Он желает ее вновь и ненавидит себя за то, что испытывает желание. — Чтобы я научился быть осторожным?       — Примерно. Чтобы она научила вас, — Рокэ наливает ему еще, и бутылка кончается. Он опускает ее на бок и толкает к противоположной стене. — И вы ей приглянулись. Когда я и Килеан играли в карты. Марианна положила на вас глаз и спросила, могу ли я одолжить оруженосца на вечер. Я знал, что ничего плохого она вам не сделает, напротив, вам понравится.       — Если скажете, что взяли за это деньги, вас справедливо назвать сутенером, монсеньор, — Ричард знает, что должен испытывать обиду, унижение, оскорбление. За такое признание он должен немедленно вызвать Рокэ Алву на дуэль. Но он не хочет. Ричард чувствует иррациональную ревность к собственному телу. Однако то, как Рокэ легко распоряжается своей и чужой плотью, пораждает внизу живота странное чувство, похожее на то, которое родилось во время танца Марианны.       — Конечно, я не брал денег. Работаю за благодарность. Ее и вашу, юноша. Вы ведь мне благодарны? — Рокэ допивает свой бокал и встает. — Сидите-сидите. Я возьму еще одну сам.       — Я не благодарен вам. И боюсь, ваши старания были зря. Я ничего не помню из той ночи. Почти, — Ричард смотрит на темную фигуру. Рокэ подходит к шкафу, заполненному черной кровью и вдовьими слезами, будто на заготовленный пир, и недолго выбирает одну из них. — И Марианна обещала хранить мой секрет.       — Она сохранила. Не сказала мне ничего, кроме «Окделл оправдывает свое герцогство». Как там говорится, юноша? Тверд и незыблем? — Рокэ разворачивается с бутылкой в руках и идет к нему. Ричард заливается краской и опускает взгляд в бокал. Вино осталось на самом дне, и хочется пить еще. Это не та бормотуха, которую Йоганн и Норберт доставали в Лаике, это дорогое и изысканное вино. Но дает в голову абсолютно также.       — Ничего, — Рокэ опускается рядом. — Да и нечего тут стесняться. Я тоже был подростком, юноша, и знаю, как иногда хочется выпустить энергию. Помню, как матушка говорила кому-то из женщин: «Ты никогда не сможешь исправить мужчину, но ты можешь его трахнуть, и возможно, это его упокоит».       — Да уж. Нравы Кэнналоа шокируют, — Ричард пьет еще. Рокэ вновь опускается рядом, и на этот раз ближе, бедра соприкасаются. Пол уже не такой уж и холодный.       — Вы еще не были в Варасте. Это мы скоро исправим, — Рокэ наливает себе и откидывает голову назад.       — Вы боитесь, монсеньор? — Ричард спрашивает и повисает тишина.       Они больше не пьют. Рокэ смотрит вперед себя на стену, а Ричард — на его профиль. Вино позволяет ему подумать, что Алва красив. Не так, как Катарина, конечно, но, как мужчина. Возможно, Рокэ самый красивый из мужчин, которых Ричард видел. Он еще не стар, но уже далеко не юноша.       — Нет. Леворукий бережет меня от смерти, — в тишине говорит Рокэ. — Но не тех, кто рядом со мной.       — Я верю в вас. Как и вы в меня, — Ричард возвращает ему фразу, сказанную на дуэли с Эстебаном. Рокэ поворачивается и хлопает свободной рукой по колену Ричарда.       — Я не только верю в вас, юноша. Я еще и очень горжусь вами, — он улыбается. Не саркастично, не наигранно, не злобно. А так, что у Ричарда теплеет сердце. А возможно, пьяный ум его обманывает.       Ричард бы умер, чтобы услышать это от Человека Чести. А Рокэ говорит, как само собой разумеющееся.       — Но не зазнавайтесь. Ни в коем случае. Вы научились одному хорошему приему, но это не значит, что вы стали равным мне фехтовальщиком. Повезло, что Эстебан Коллиньяр был отвратительным, — Рокэ убирает руку и предлагает вино. Ричард мотает головой.       — Откуда вы узнали про дуэль?       — Полагаю, Коллиньяр сказал вашей сестре, а она ворвалась ко мне в дом в дикой истерике. Когда я понял, о чем она говорит, то сразу же поспешил увидеть, как вы убиваете, — про смерть Рокэ говорит с таким же удовольствием, как о женщинах.       — Вы думаете, она когда-нибудь меня простит? Айрис, — уточняет Ричард. Что мать его никогда не простит, он сам знает.       — Простит. Нет. Не знаю, — Рокэ крутит бутылку в руках, чтобы содержимое мягко размазалось по стенкам. Ричард тоже смотрит на него. Пальцы у него длинные, белые, покрытые мозолями от фехтования и верховой езды. Сильные. Умные. — Это всё не важно. Айрис не дурна собой, уж простите, но это факт, и фрейлина королевы. Можем поспорить, что меньше, чем через год, она найдет себе другого уродца, как символ обожания, будет пускать по нему слюни, а вы будете думать, что Коллиньяр был не так уж и плох. А потом она выйдет замуж за третьего уродца, родит вам племянников, похожих на кого угодно, кроме вас, и будет относительно счастлива. Если повезет, удачно овдовеет.       — Это если мы остановим Излом, — предполагает Ричард. Рокэ глубоко кивает.       — Правильно мыслите, юноша. Чтобы ваша сестра могла смертельно на вас обижаться и дуть губы, она должна быть жива. Как и все на этой планете.       В тишине снова спокойно. Они пьют молча, смотря на друг друга краем глаза. Ричард тяжело дышит через рот. На языке крутится вопрос, и вино позволяет ему сорваться:       — Вы влюблены в королеву?       — Что есть «любовь»? — переспрашивает Рокэ. — Это сложный вопрос, не так ли? Ваша сестра любила Коллиньяра? А он ее?       — Точно нет, — Ричарда пробивает на смех. — Они были знакомы… неделю? В лучшем случае.       — А что определяет любовь? Время? — он хмыкает. — Но вас же не это интересует? Вас интересует, сплю ли я с королевой Катариной. Всех в Талиге это интересует. И мне кажется, вы знаете ответ.       — Так вы любите ее или нет? — Ричард резко дергается и садится напротив, поджав ноги под себя. Хочется взглянуть в это лицо, не знающее стыда, и на дне синих глаз увидеть свое отражение.       — Нет, — отрезает Рокэ. Ричард чувствует смесь облегчения с радостью, и улыбка расплывается на лице. Стыдно, что он не контролирует лицо. Но вино затмевает и это. — Мы взаимно используем друг друга. И если вас интересует, а я знаю, что интересует, женщины не отличаются друг от друга. Что монашка, что проститутка. Что служанка, что королева. У всех между ног одно и то же, что иногда даже скучно. Иногда есть девственная плева, это забавно, но вместе с ней обычно идут зажатость, скомканность и писк. Так что предпочитаю без этого изьяна.       — А мужчины?       Пьяный язык Ричарда погубит.       — Что? — Рокэ от удивления хихикает.       — А мужчины отличаются друг от друга? Ходят разные слухи, что вы…       — Мужчины отличаются чуть больше, — Рокэ перебивает его, останавливая от непоправимого. — Однако девственной плевы у них нет.       — Тогда почему? — Ричард приближается к нему. Рокэ смотрит неотрывно.       — Почему что?       — Почему вы занимаетесь… сексом? — произносить это словно непривычно. В стенах родного замка процесс стыдливо называли «этим». И даже представить нельзя было, чтобы «этим» занимались не в браке.       — Вы думаете, сексом занимаются из интереса? Пока вы молоды, наверное, — Рокэ откидывает голову и смеется. Ричард приближается еще, и почти садится ему на колени.       — Тогда почему? — Ричард чувствует, как крепкие пальцы касаются его шеи, большой палец щекочет ухо, а потом двигается по подбородку и оказывается по другую сторону шеи.       — Потому что это приятно. Очень приятно, — шепчет Рокэ. Он не давит, но Ричард задыхается.       Ричард скользит пальцами по чужим коленям и бедрам, а потом оказывается на них. Он переносит взгляд чуть ниже глаз, на сухие тонкие губы.       — Вы об этом пожалеете, юноша, — сообщает Рокэ.       — Не я один, — Ричард осторожно кладет ладони на чужие плечи. Ткань шершавая, плотная и безумно мешающая. В миллиметре от губ, Рокэ продолжает:       — Вы пьяны.       — Не я один, — Ричард повторяет и целует.       Рокэ обжигающий, твердый и такой настоящий. В Надоре, в Лаике, в Талиге все носят маски, лгут и притворяются, и Ричард учится играть в эту игру. А Рокэ не подчиняется правилам, идет в обход и всегда побеждает.       Переместиться с неудобного пола сил нет. Ричард ерзает на коленях и трогает-трогает-трогает. Только начиная прикосновения, Ричард понимает, насколько голоден. Он не может напиться поцелуями, не может наесться чувствами, а одежда в паху жмет мгновенно. Он желает его еще и еще.       Рокэ отрывает его от себя почти насильно, держа за волосы.       — Хороший, — произносит он со вкусом. Внутри Ричарда всё дрожит. — Хороший мальчик.       Ричард хочет стараться больше, чтобы услышать это снова. Услышать, что Рокэ в него верит. Услышать, что Рокэ им гордится. Он целует его с остервенением.       — Повторяйте за мной, — просит Рокэ и целует его сам.       Это невозможно сравнить с ночью, проведенной с Марианной. Невозможно сравнить с тем, как Ричард нелепо трогал себя раньше. Рокэ опытен и готов делиться с ним этим.       Ричард пытается расстегнуть дорогой камзол, но руки дрожат, а глаза не могут смотреть никуда, кроме лица Рокэ.       — Нет-нет-нет, — Рокэ останавливает его прикосновением. — Это всё будет позже. Когда мы будем среди гор, где только Единый сможет нас увидеть и услышать. А сейчас обойдемся чем-нибудь попроще.       — Чем? — Ричард не успевает договорить, как чувствует ладонь на своем паху. Рокэ смело прощупывает его через одежду. Ричард сам бы никогда не смог.       Он пытается дотянуться до Рокэ, но тот мотает головой.       — Я сделаю всё сам, юноша. Иначе мы провозимся тут до завтра, а моя спина уже не та, чтобы валяться по полу часами.       — Тогда как же вы планируете заниматься сексом в Варасте? Земля твердая, холодная, — Ричард двигает бедрами на каждое слово. Словно едет на лошади. Рокэ ухмыляется.       — Как-нибудь разберусь. С вашей помощью, юноша.       Рокэ освобождает его член из штанов и крепко сжимает. Перед глазами смешиваются золотые вихри с черными точками. Ричард откидывает голову назад и стонет в полный голос. В этом проклятом доме их никто не услышит. Как и в этом проклятом городе.       И Ричарду впервые в жизни плевать на то, кто что скажет. Что мама разочаруется и проклянет его, как Айрис. Что Штанцлер тяжело вздохнет и покачает головой. Что Катарина даже не взглянет на него. Что вся Оллария узнает, что герцог Ричард Окделл — маленькая шлюшка Первого Маршалла.       Ему плевать, потому что это ничего не значит.       Он теперь Повелитель Скал. И достоин его может быть только другой Повелитель.       Ричард извивается и почти кончает, когда Рокэ медленно убирает руку. Он показательно облизывает ладонь перед лицом Ричарда.       — Я тоже хочу кончить, юноша. Не всё же сладкое вам, — Рокэ помогает Ричарду расстегнуть ширинку ему.       Рокэ больше. Ричард смотрит на его член завороженно. До этого он не видел других в стоячем положении. В душевых Лаика бывало многое, но Ричард никогда не спускал свой взгляд ниже. И теперь кажется, что зря.       Хочется прикоснуться. Хочется взять его в рот. Ричард повторяет движение Рокэ и облизывает ладонь, чтобы добавить смазки.       — Ну же. Смелее, юноша. Или налюбоваться не можете?       — Так это и есть делатель королей? — Ричард хмыкает. Рокэ смеется.       Трогать кого-то странно, но Ричард заводится сильнее. Рокэ накрывает его руку своей, показывая, как надо: не слишком быстро, крепко и плотно, проходясь большим пальцем по головке.       Рокэ будто бы дает ему поиграть, но через пару минут ему очевидно надоедает. Ричард знает, что потом он научится, а сейчас старается всего лишь получить незримое удовольствие. Он скрывался от него всю жизнь, потому что кто-то сказал ему, что это неправильно, это грешно, это противоестественно.       Если бы Единый не хотел этого, то убил бы их прямо сейчас.       Ричард кончает быстро, стоит только Рокэ коснуться их вместе. Он глухо стонет и роняет голову на плечо Рокэ, который пользуется его рукой, чтобы довести себя до пика. Ричард осторожно находит губами чужую шею, и ощущает, как одежда пачкается.       — Стоит переодеться перед тем, как ехать, — тяжело говорит он.       — Да? — Рокэ целует его в ухо и стаскивает со своих коленей. Чистой рукой он касается шеи, где Ричард его целовал. — И протрезветь. Поедем через часа три, — он убирает волосы от лица. Ричард чувствует, будто на него сейчас упадут небеса. Он скользит спиной на пол, швы на коже тянутся. Рокэ застегивает штаны и льет сверху вино, чтобы сперма не засохла.       — А если мы не сможем остановить Излом? Что тогда? — спрашивает Ричард, когда Рокэ встает и протягивает ему руку.       — Тогда мы умрем. И все умрут. И Единый будет нас судить. Вы готовы предстать перед судом, юноша?       — Только вместе с вами, монсеньор.       Ричард не чувствует стыда. Впервые в жизни.