Монстр в доме

Под моей кроватью живёт монстр. Но он совсем не страшный, нет. Он тихий и пугливый — его большие зелёные глаза смотрят на меня так, будто бы я могу причинить ему вред. Поначалу я боялся его в ответ — жался под плотным одеялом и старался не смотреть в тьму комнаты. Вот только он никогда не выходил из-под кровати, лишь иногда тихо скрёб своими чёрными когтями по старому деревянному полу и смотрел по сторонам. Потом я перестал его бояться. Стал подкрадываться ближе — когда на небе было солнце и в комнате светло. Он же заползал глубже во тьму, да тихо шипел. Тогда-то я и понял, что из нас двоих напуган по-настоящему был лишь он. Я же боялся так, наигранно, лишь из-за первой догадки и неизвестности. Он же боялся потому, что знал, каково это. Я пытался с ним поговорить — так, как говорят с пугливыми уличными животными. Иногда я даже приносил что-то с кухни, то, что сам не доел. Клал угощение на линию света и отходил подальше — чтобы он не видел мою тень и мог взять подарок. Но он не брал. Тогда я вновь пытался с ним заговорить — говорил много и о всяких глупостях. Рассказывал ему о том, как прошёл мой день в школе, о том, как я сегодня упал и поранил коленку, о том, что сегодня мама не кричала на меня. Эти истории были глупыми и явно не интересными, потому что монстр недовольно кряхтел и старался заползти дальше под кровать. Я же продолжал упорствовать, пытался достучаться до тёмного и небольшого нечто, что поселилось в моей комнате. Проходит пару дней и я замечаю, что он начал принимать мои угощения — надкусанные конфеты, кусочки жёсткого хлеба и сохранённые кубики дорогого сахара. Сначала он лишь брал их, чтобы посмотреть, видно, не знал, что их можно есть. Потом же, видно, почувствовав их дивный запах, он стал их есть — тихо хрустя твёрдой пищей и, кажется, даже довольно урча. Иногда ночью он стал выползать наружу — я слышал это по тихому стуку когтей. Вот только далеко от своего укрытия он не отходил. Так, лишь вдохнёт свежий воздух в моей небольшой комнате, да побыстрее лезет обратно, будто чем-то напуганный. Я же даже не пытался поймать его за этим — он будто бы чувствовал мой интерес и вовсе не показывался до самого утра. Совсем уж скоро наступила зима и дома стало очень холодно. Я никогда не любил зиму, ведь в такое время мама становится злее, а папа почти не появляется дома. Однако, кажется, теперь я не один такой — монстр под моей кроватью стал урчать недовольнее, протяжнее и иногда даже громче. Мне грело душу это знание — не я один такой придирчивый, не я один ненавижу холод и пронизывающие душу вьюги. Ночами становилось совсем холодно — зуб на зуб не попадал. И мне вдруг стало совсем жалко монстра под моей кроватью, ведь по полу ветер носится совсем морозный, а у него, верно, даже кожа тонкая и совсем не греет. Именно поэтому я, жертвуя тонким аляпистым одеялом с оленями, кинул его под кровать, когда снова услышал чужой рокот. Монстр тут же затих, явно испугавшись. Вот только потом я больше не слышал его тихого скрежета. Мама всё чаще хотела меня ударить — замахивалась и ждала, пока я привычно зажмурюсь и попытаюсь прикрыться, а только потом била. Наверное, так она доказывала мне, что всё ещё любит. Я же не знал, было ли то вообще похоже на ту любовь, о которой говорили мне умные книги. Вот только маме я верил куда больше, нежели бездушным бумажкам, а потому никогда не кричал и только иногда плакал — я ведь уже совсем взрослый. А ещё я верил странному монстру под своей кроватью, ведь, в отличие от папы, он всегда был рядом. Он никуда не уходил и только лишь прятался, смотря своими большими зелёными глазами. Мне казалось, что мы уже друзья — такие, которые могут немножко посидеть в тишине, а потом поделиться смешными историями. Вот только говорил лишь я, а он слушал — он был самым лучшим слушателем из всех, поэтому мне он нравился. Чуть позже монстр стал тянуть ко мне свою тёмную ладонь — совсем немного, в моменты, когда вновь увлекался рассказом. Я старался не смотреть на него, чтобы не напугать, а он лишь подбирался ближе. Возможно, совсем скоро он станет куда храбрее и мы даже сможем вместе поиграть — я так хочу поиграть хоть с кем-то. И действительно — спустя время он показал мне свою тёмную мордашку с большими глазами. Мы встретились взглядами всего на миг, а потом он сразу же скрылся под моей кроватью. Я тогда сразу же направился к своему маленькому столу, за которым приходилось сидеть на полу — он, кажется, давно стал мне мал, но я никак не могу избавиться от него. И именно на этом столе, переворачивая уже изрисованные листы бумаги на чистую сторону, я нарисовал своего друга из-под кровати. Наверное, ему не очень понравился его портрет, потому что он зарычал и зафырчал, а подсунутый листок порвал. Мне тогда стало очень грустно, ведь я потратил целый час, чтобы нарисовать его большие зелёные глаза так, как я их видел. Кажется, в тот момент я впервые за долгое время плакал, как маленький мальчик — тихо и пуская противные сопли. Друг же из-под кровати как-то странно затих, даже не кряхтел привычно, а лишь еле слышно дышал. А потом, на следующий день, я увидел обрывки своего рисунка, которые были неаккуратно сложены в целую картину — помятую и неловкую. И тогда мне сразу стало радостно — этот странный друг всё же хотел общаться со мной и рисунок порвал явно не со зла. Так я ему и сказал, пока слушал, как он уминает взятый из хлебницы кусочек батона. Он лишь невнятно фыркнул, но я прочитал в этом согласие. Всё же, очень приятно заводить новых друзей. Так мы и стали общаться ближе — он подползал совсем близко, но всегда прятался назад, стоило мне захотеть его коснуться. Я этого не понимал и пытался предложить докоснуться меня — словами и жестами. Зелёные глаза же смотрели на меня с подозрением и недоверием, будто бы я собирался сказать самую большую ложь. Вот только я никогда не вру — мама не любит, когда люди лгут, поэтому и я не должен. Хотя, откуда об этом знать моему новому другу. И всё же, однажды он касается меня. Правда, происходит это не в самый светлый день — сегодня вновь принёс домой не только потрёпанный дневник и грязный от луж рюкзак, но и стойкий запах крови. Мальчишки из моего класса никогда не любили меня, хотя я никогда им ни в чём не мешал. Возможно, так они тоже показывали какие-то свои чувства, вот только разобраться в них я не мог, ведь даже с мамой иногда было очень сложно. И тогда, когда я вновь скрылся в своей комнате и пытался прикрыть кровящие коленки, он выползает из-под кровати. Смотрит на меня удивлённо и, кажется, опасливо. Конечно, ведь кровь никогда не пахла безопасностью и покоем — она пахла металлом боли и сыростью слабости. Я тоже бы не захотел вдыхать такой жуткий запах, однако сейчас не мог ничего с этим сделать — все пластыри и шипящая жидкость лежали в аптечке, а аптечку трогать было нельзя. Так сказала мне мама. Монстр, впрочем, не стал прятаться и скрываться от меня и этого ужасного запаха крови — он подполз ближе и теперь я мог увидеть, что он очень похож на обычного человека. Разве что тонкий чёрный хвост и необычная тёмная кожа отличала его от нас. Да и длинные чёрные когти на руках были иными — они еле ощутимо царапали мою кожу, когда монстр пытался рассмотреть алые раны. А потом, неожиданно, он обнюхал мои коленки и аккуратно лизнул их. Это было неприятно и даже больно, но я старался не дёргаться, чтобы не напугать своего друга. К сожалению, даже он не смог уберечь меня от гнева мамы — она кричала на меня и кидалась моими учебниками и тетрадями. Пару из них порвались и теперь учителя явно будут не рады получить их с неловкими попытками сделать домашнее задание. Хотя, кажется, мама снова запретит мне ходить в школу, ведь в этот раз она ударила меня без предупреждения — я даже не успел прикрыться руками, как моему лицу стало очень больно. Теперь у меня был огромный синяк и нет одного молочного зуба, а мама писала учителю о том, что я заболел. Однако, полученное время дома я решил потратить на общение с моим новым другом. Так прекрасно, когда не нужно никуда выходить, чтобы весело провести время с кем-то тихим и понимающим. Этот монстр нравился мне всё больше и больше, ведь несмотря на свой вид он ни разу не причинил мне боли. И за это я ему очень благодарен, ведь сейчас моё тело болит ещё сильнее прошлого, а щека распухла и мешает мне говорить. Но совсем скоро наступили последние дни перед новогодними каникулами. Я был так взволнован — впервые я встречу этот праздник в новой компании. Монстр же под кроватью был всё также тих, разве что иногда выползал и тихой кошкой ложился рядом на холодный пол. Интересно, мечтал ли он когда-то о том, чтобы встретить новый год с друзьями? Или у монстров не бывает друзей? Если это так, то я понимаю, почему он меня так боялся, ведь если в твоём мире нет друзей, то каждый может показаться врагом. На самом деле, раньше я любил новый год намного больше нынешнего. Тогда с нами жил папа, и они с мамой очень редко кричали, а по праздникам были очень-очень счастливыми. Мне нравилось сидеть за нашим раскладным столом и кушать вкусные салаты, которые в обычные дни мы не готовили. Но больше всего я любил момент, когда папа резко уходил и переодевался в Деда Мороза — тогда мама зачем-то начинала рассказывать мне какие-то странные истории, а я лишь только и делал, что ждал появления папы. Когда же он приходил, то приносил мне подарок. Теперь же новый год мы не отмечаем. Вернее, не вместе. Мама не любит долго сидеть вместе со мной — она становится нервной и может начать кричать. Я тоже не люблю, когда это происходит, поэтому стараюсь забрать свою порцию салата и съесть её в своей комнате. В этот раз всё было иначе — вместо одиночного поедания салата я смог разделить его со своим другом. Монстр так забавно хрустел капустой, да пучил глаза от горчичных горошин, что мне становилось смешно. Он на мой тихий смех недобро косился, однако ничего не говорил. Хотя, наверное, не потому что не хотел, а потому что не мог — в зелёных глазах я читал осуждение, которого не видал никогда. Наверное, именно поэтому в один миг я подавился, да кашлял так долго, что на глазах выступили слёзы. Больше насмехаться над чужим удивлением я не решился. А дальше шли каникулы — время, когда меня окружает лишь скука и уныние. Всё же, сложно назвать весёлым время, когда ты просто сидишь за однообразными делами и смотришь через пыльное окно за тем, что происходит на улице. Наверное, также прошли бы и эти каникулы, если бы у меня не появился мой странный друг. С ним даже это время стало интересным. Мне захотелось, чтобы каникулы никогда не заканчивались. Вот только, в это же тихое время, мама незаметно изменилась. Она стала радостной — она улыбалась мне почти также, как и когда-то. Звала меня к себе по вечерам и сильно-сильно обнимала, называла меня ласковыми словами, которые звучали и раньше. А я не мог не радоваться, ведь знал, верил, что всё предыдущее — лишь какой-то плохой сон. Моя мама самая лучшая — самая добрая и ласковая. И щека с синяком у меня уже не болит. Но и про друга своего я не забывал — пока мама была на работе, я всё время проводил с ним, а он со мной. Теперь он уже не боялся садиться со мной и наблюдать за тем, как я рисую нас в разных удивительных местах. Например, на море. Море мне нравилось — оно казалось райским местом, где всё хорошо и всегда светит солнышко. Наверное, и маме море бы очень понравилось — она всегда любили долго лежать в ванной, думая о чём-то своём. И всё же, кажется, изменения не могли быть вечными — иногда мамина доброта стала сменяться прежним холодом. Я не понимал, почему так — почему моя прекрасная мама, что ещё вчера вечером играла со мной в кубики, вдруг смотрит так, будто не узнаёт меня. Мне это совсем не нравилось, однако спросить об этом я не отваживался — мама и так очень уставала, поэтому вряд ли обрадуется моему любопытству. Хорошие мальчики не задают глупые вопросы — так говорила бабушка. А монстр тем временем стал всё чаще касаться меня — сначала случайно, во время своего наблюдения за мной, а потом и специально, будто бы исследуя. Я ему не мешал, но иногда так хотелось, чтобы он позволил и мне его коснуться. Возможно, даже обнять — я бы хотел обняться, ведь мама обнимала слишком сильно и даже больно, а он, верно, не сможет так. Мне хотелось мягким и тёплых объятий, которые иногда дарил мне папа. Вот только я совсем не помню, когда это было. И однажды это случается — мы смотрим друг на друга настороженно и с сомнением, но тянемся всё ближе и ближе, а потом его тёмные ладони ложатся на мои плечи, повторяя за мной. Эти объятья были такими неловкими, но в них мне было хорошо — спокойно и совсем не больно. Я почему-то даже заплакал — холодные слёзы коснулись моих щёк прежде, чем я что-то понял. Монстр же оставался таким же — молчаливым и задумчивым. После этого, иногда, когда у моего друга было хорошее настроение, мы обнимались. Совсем недолго, всего на пару мгновений, но мне хватало и этого, чтобы зарядиться энергией на весь день. Всего-ничего, а на душе уже праздник и хочется танцевать. Странные мы, люди, наверное, именно из-за этого нас и бояться монстры. Потому что, смотря на то, как мама иногда болтает сама с собой, мне тоже становится страшно. Особенно, когда она замечала меня и пыталась взять в руки, обнять до первых слёз и гладила до растрёпанных волос. Такая мама мне не нравилась — она была громкой, непонятной и всегда таила за спиной целый ворох неожиданностей. Мне хотелось вернуться назад — во времена, когда мама не была такой, когда она обнимала меня только на день рождения, но аккуратно и нежно. А ещё мама стала очень забывчивой — невыключенная в ванной вода, неправильно повёрнутый вентиль на нашей плите и заветренная еда на столе. Я старался ей помогать, ведь мама очень уставала на работе — об этом она любила кричать очень часто и громко, в пустоту своей комнаты. Вот только, кажется, на следующее утро она забывала и это — смотрела на меня так, будто весь беспорядок это моих рук дело. Мне становилось совсем уж неудобно, а потому я старался укрыться от её взглядов в своей комнате. Тем более что с моим другом теперь мне было куда спокойнее — он не кричал и не старался меня тронуть без спроса. Он лишь тихо сидел рядом, да соглашался обняться, когда этого просил я. Иногда мне казалось, что ему интересны лишь те рисунки, которые я постоянно рисовал при нём — он очень внимательно следил за каждым движением карандаша, будто бы в этом есть какая-то тайна. Но только когда я пытался дать ему порисовать самому, он сразу же недовольно фыркал и уползал под кровать. Видимо, монстры тоже бывают странные. Мама стала приходить домой очень поздно — всё такая же счастливая и громкая, но теперь с неприятным запахом на теле. Мне он не нравился, мне не нравились ни восторженные крики, ни разговоры с пустотого холодильника, ни её попытки обнять меня. Мама стала меня пугать. Я стал бояться маминых рук и глаз — в них не было ничего. Потому я прятался в своей комнате и следил за ней, пока она не заснёт в случайном месте, а потом проверял, чтобы ничего не испортило её утреннее настроение. А однажды она зашла в мою комнату — резко, громко хлопая раскрытой дверью. Я испугался — встал со своего места и быстро глянул на спрятавшегося под кроватью друга. Мама же двигалась прямо ко мне — говорила какие-то странные вещи о папе и себе, тянула ко мне руки, явно желая обнять. Мне стало очень страшно — я не сдержался и заплакал. Я попытался спрятаться под своим столом — ведь мой друг делал точно также. Мама сразу же остановилась — замерла в паре шагов и смотрела на меня стеклянными глазами, а потом… потом она тоже заплакала. Она стала называть себя плохими словами и била по голове — сильно, так, что я слышал глухие стуки. И тогда я испугался вновь — уже не за себя, а за неё. Ведь это была моя любимая мама — та самая, которая подарила мне большого плюшевого кролика и водила в парки, та самая, которая тоже любила меня. В тот раз она обнимала меня не так сильно и вечно просила прощения — я не мог ей отказать, пусть и страх во мне не угас. И всё же, это повторилось вновь — спустя пару дней, когда мы с другом вновь сидели на полу и рисовали картину с ярким зелёным полем и густым светлым лесом. Мама пришла резко и мой друг сразу же спрятался под кровать — я в тот момент хотел последовать за ним. Однако я не успел — мама открыла дверь в мою комнату и подошла ко мне. Я смотрел на неё, а внутри всё тряслось от страха — я не хотел здесь находиться. А она вновь схватила меня и начала обнимать, хотя на объятья это уже и не похоже, а ещё она начала плакать и рассказывать о том, как ей тяжело. Я же слушал лишь от части — собственное сердце стучало в ушах. Я попытался выбраться — покрутился в цепких руках мамы, схватился за её ладони, что сжимали мои плечи до красноты. И вдруг, она стала совсем другой — очень-очень злой. Она сжала меня сильнее и я закричал — впервые мне было так больно и страшно. Однако она не отпускала — лишь схватила свободной ладонью за волосы и дёрнула вверх. Тогда я закричал снова — ей, кажется, это понравилось. Она ругала меня, кричала и дёргала за волосы — я рыдал, просил остановиться и не делать мне больно. Она не слушала. Как всё прекратилось — я не помню. Помню лишь то, что она дёрнула меня вверх, а потом куда-то вбок — дальше была только тьма. Больно не было и это мне очень понравилось. Здесь было тихо и это тоже мне понравилось. Вот только совсем пусто. Наверное, поэтому и так хорошо. Однако, мне пришлось вернуться — я снова почувствовал холод деревянного пола. Хотя, нет, ещё я почувствовал мягкие прикосновения моего друга — его тёмные когти всё ещё не могли приспособится к обычным человеческим прикосновениям. И всё же, это было куда лучше — лёгкая улыбка так и рвалась из меня. Он же смотрел на меня как-то странно — так, будто ему… жалко меня? Я впервые увидел эти чувства в чьих-то глазах. Никто не смотрел на меня так. И я снова заплакал — тихо и даже не хотя этого. А потом я узнал, что меня больше нет. И слёз моих никто кроме друга не видел, впрочем, как и меня самого. Никто из множества незнакомых людей в моей комнате меня не замечал — все они проходили мимо нас с другом. Где-то из-за двери я слышал крики мамы, но слов разобрать не мог. В середине же комнаты лежал я. Ну, кажется, это был я, ведь вряд ли где-то здесь жил ещё какой-то мальчик. Даже без головы я угадывал свои черты. А, вот и голова — один из странных людей достал её из-под стола. Зрелище то было совсем неприятное, ведь теперь я был совсем некрасивый, а ещё из меня что-то торчало. Именно поэтому я предпочёл отвернуться к моему молчаливому другу. Он же, кажется, только этого и ждал — посмотрел на меня несмело и с сомнением, но руку свою протянул. Я замер, не зная, что нужно делать. — До-мо-й? — по слогам, превозмогая какие-то внутренние ограничения, наконец, выдавил он. И тут же мне стало так легко и радостно — я сразу же вложил свою ладонь в его — когтистую и тёмную. «Домой» — ответил ему я, заползая под тёмную кровать. Место тихое и укромное — в дали от криков, боли и слёз. Дом.