Where the Guns Sleep

      Мне было пять. Я выжил.       Родственники по маме...Ну, скажем прямо — им было не до меня. Кто-то прислал открытку, кто-то позвонил в больницу, спросил, где тело. А потом — они исчезли. Больше я их не видел. Зато со стороны отца нашёлся кто-то. Честно? Я тогда даже не знал, что у папы был кузен.       Мартинез Гарсия. На тот момент — 26-летний. Я помню, он, как сейчас, высокий и серьезный. Приехал в чёрной рубашке, с шрамами на молодом лице, глазами, в которых — будто вечно шёл дождь. Подписал бумаги. Взял меня за плечо. Сказал: "Теперь ты со мной."       Перед тем, как мы уехали из Флориды, он дал мне понять, что всё-таки произошло. Без лишних слов. Одна поездка на кладбище ответила на все мои вопросы. Там он стоял в молчании, а я — впервые по-настоящему понял, что «никогда» — это не просто слово.       Он родом из Пальма-де-Майорки, вырос в бедности, без образования, с мозолями вместо книжек — но книги всё же полюбил. Умел читать Толстого на испанском и цитировать строчки в самые неудобные моменты. Он уже был главой мафиозной группировки. Умел думать. Умел убивать. Люди его боялись. А те, кто не боялся, — работали на него.       Но всё, что у него тогда было — это Лайла и сын Винсенте, которому на момент нашей встречи было всего два года. Для них он становился мягче. Мартинез верил, что можно сохранить семью даже в его мире. И когда всё рухнуло — это был единственный раз, когда он потерял контроль. Лайлу убили. Он похоронил её сам. С тех пор не снимал с шеи её кулон и никогда не говорил о прошлом.       И всё-таки, несмотря на всё, что он сделал, кем был, и что от него ушло — он стал моим отцом. Мы переехали в Барселону. Через год я говорил на испанском. Через два — знал, как прятать воспоминания в самых дальних ящиках памяти.       Я не менял фамилию. Мартинез сказал:       — Помнить — значит жить.        И я остался Боуи Бернсом, потому что я — их сын, и это навсегда.       Дэвид Бернс когда-то мечтал стать лётчиком, но испугался высоты, когда впервые поднялся на параплане. После этого с лёгкостью отказался от неба — но никогда от мечты. Вместо неё он собирал модели самолётов и читал книги о пилотах, как будто всё-таки жил несколькими жизнями сразу. Он не умел держать цветы живыми, но каждый месяц приносил своей любимой один — не букет, просто один цветок, и всегда — жёлтый.       Кейтлин Бернс, когда-то Фирс всегда носила за ухом простой карандаш — не для того чтобы писать, а «на всякий случай, вдруг что-то родится». Иногда она вынимала его посреди разговора и начинала чертить схемы счастья на салфетке, рукаве или даже на собственной ладони.       Она пекла пирог не по рецепту, а «по настроению», и каждый раз он получался разным — но всегда с хрустящей корочкой и запахом чего-то родного.       Кейтлин никогда не повышала голос — но умела смотреть так, что даже соседский пёс замирал. Она не ругала — она спрашивала: «А это точно не ты, Боуи?» — и этого хватало, чтобы мне стало стыдно.       Они были неидеальными — настоящими. И я не собирался их забывать.