Тщеславие

      Теперь она понимала: причина с самого начала крылась в тщеславии.              Прежде она не считала себя такой уж хорошей лгуньей. В начале, когда ей приходилось врать, чтобы прикрыть Гарри и Рона, в её груди разбуженной змеёй шевелился страх. Страх скользил выше, оплетал горло и, подобно крестражу, рисовал на внутренней стороне век картину, как Дамблдор, до которого неизменно доходило дело, раскусывает её неловкий обман и сообщает, всё с тем же добродушным выражением глаз за очками-половинками, что с этого момента она, Гермиона Джин Грейнджер, исключена из школы. И даже когда всё заканчивалось, образ профессора Макгонагалл, которая, разочарованно поджав губы, ломает её палочку пополам, отравлял её мысли до конца дня.       Сперва ей не нравилась ложь.       Впрочем, став старше, она начала подозревать, что некоторые взрослые умышленно позволяли ей солгать. Когда-то давно, пока её ещё не оставила наивность, ей казалось, будто преподаватели просто не верили, что столь прилежная ученица способна на откровенное враньё, и предпочитали не замечать очевидных признаков лжи. Они смотрели и не видели, как нервно её рука стискивает ткань мантии. Они слушали и кивали, не обращая внимания на излишне уверенный тон.       Какой вздор.       Тогда она даже не задумывалась, что манипуляция – инструмент, доступный обеим сторонам, что принципы легко подстраиваются под цель, и раз ставки высоки, то молчание допустимо. Фигуры расставлены. Механизм запущен, и не так уж и важно, кто падёт случайной жертвой в финале игры. Результат оправдает страдание всех, чей дом посетила смерть.              Что ни говори, Дамблдор был отвратительной ролевой моделью.       Несомненно, Гермиона оценила иронию, обнаружив, каких высот достигла в искусстве самообмана. Она провела уйму часов, перебирая воспоминания, как старую одежду – тут затяжка, там пятно, выцвело, истёрлось, истрепалось. Медленно, неумолимо текло время. Казалось, вот он, ответ, на поверхности, близко, протяни руку и ухвати, но пальцы погружались всё глубже, и она застревала всё дальше, прежде чем начинала искать заново. А потом, когда ей надоело лгать себе, что-то треснуло у неё внутри, надорвалось со звуком, отдалённо напоминающим всхлип, но слёзы так и не пришли.       Гермиона высохла, как пустыня. Когда-то Трелони сказала ей, что её душа сухая, как страницы учебников, к которым она привязана навсегда, и всякий раз, прокручивая эти слова в памяти, она позволяла хриплому, болезненному смеху исторгнуться из груди.       Впрочем, она неплохо притворялась. С годами она научилась лгать, не виртузно, но сносно. Те, кто хотел её верить, проглатывали любую хоть сколько бы правдоподобную чушь, те, кто верить не желал, не приняли бы и правду. Для тех же, кто сомневался, оставались слёзы. Она даже не помнила, когда в последний раз плакала по-настоящему. Не разыгрывая сцену, чтобы отвлечь внимание, не размазывая по щекам фальшивые слёзы, чтобы скрыть равнодушие, а тихо, искренне, выплёскивая наружу застарелую боль или прощаясь с тем, что уже никогда не вернуть.       Когда-то, конечно, это случалось.        Может, на череде похорон после битвы за Хогвартс, когда они стояли, все, кто имел неосторожность выжить, горе к горю, плечо к плечу, а в воздухе ещё витал запах крови, дыма и обжигающей вины. Слова казались такими лишними. А потом, по возвращении в замок, тишина проникла в Большой зал, где не так давно звенели голоса, последовав за ними, победителями, которые оплакивали цену своей победы.       Или, может, когда она свернула за угол улицы, где находился новый дом родителей, и привалилась спиной к фасаду магазина только затем, чтобы обессиленно сползти вниз. Какой-то магл остановился, чтобы спросить, не нужен ли врач, она помотала головой прежде, чем позволила несчастью взять над ней верх, и слёзы, солёные и горячие, обожгли так сильно, словно на месте лица зияла открытая рана.       О том, что родители вернулись из Австралии, Гермиона узнала случайно. Гарри наткнулся на её мать в лондонском торговом центре, куда забрёл, чтобы выбрать кое-какую мебель взамен старой, и безмерно удивился, когда та начала утверждать, будто он обознался. И хотя Гермиона не хотела, чтобы Гарри чувствовал вину ещё и за то, что ей пришлось стать призраком в мире маглов, она рассказала им с Роном и Джинни, что стёрла родителям память. Постаравшись устранить следы своего присутствия в жизни мистера и миссис Грейнджер, она избавилась от вещей, убрала себя с фотографий и уничтожила документы. Она даже написала письма родственникам в Манчестер с просьбой не беспокоиться. Но, накладывая заклинание в спешке, она вполне могла ошибиться, ведь так?       Конечно, она не ошиблась. Чары забвения не могли рассеяться сами по себе, но вопреки всему ей хотелось верить: некоторые привязанности сильнее памяти, и что-то необъяснимое, неосязаемое притянуло мистера и миссис Уилкинс назад в Англию. Несмотря на уговоры всех, у кого ещё оставался здравый смысл, она собрала надежду – то жалкое количество, что у неё ещё оставалось, – и пришла к порогу одноэтажного коттеджа, слишком маленького для троих.       — Добрый день, — начала она, когда миссис Уилкинс вышла на порог. — Меня зовут Энни, я волонтёр. Мы собираем пожертвования для пострадавших от наводнения во Вьетнаме. Вы не могли бы поискать, вдруг у вас найдутся какие-нибудь ненужные вещи, которые можно отправить в качестве помощи?       Заготовленная речь прозвучала бы гладко, если бы проклятый голос не отказался подчиняться. Хриплый, ломкий он доносился словно издалека, будто кто-то включил сломанный радиоприёмник у неё в горле, и слова с трудом пробивались сквозь динамик. Во многих аспектах миссис Уилкинс, несомненно, оставалась Джин Грейнджер, однако искажённая память мешала ей заметить неладное – увидеть, расслышать, догадаться. У миссис Уилкинс хватало других забот, чтобы замечать состояние незнакомки.      — Ох, дорогая, мы переехали совсем недавно и ещё не успели распаковать коробки. Я посмотрю, что можно сделать. Ты можешь записать свой номер телефона?      Улыбка миссис Уилкинс выглядела безупречной, как на рекламном плакате стоматологической клиники. Вежливый интерес без капли тепла, которое предназначалось бы ей одной. Пожалуйста, пусть в её глазах мелькнёт проблеск узнавания. Пусть она дёрнет уголком губ, как делала всегда, когда пыталась скрыть веселье. Пусть сдвинет брови, накричит, спросит, как посмела Гермиона так с ними поступить, и тут же раскроет руки для объятий. Пожалуйста, пожалуйста.      Пожалуйста.      Молчание затягивалось. Она ясно видела, что поза матери становится всё напряжённее, а во взгляде крепнет подозрение. Папа рассказывал, что перед тем, как к ним вломились, чего Гермиона, конечно, не помнила – ей тогда едва исполнился год, – у дома крутился подросток с сумкой, полной газет. Мистер Морган, их сосед, предположил, что кто-то нанял нового разносчика, но после того, как в течение одной ночи на улице произошла серия ограблений, парень пропал, и полиции так и не удалось выйти на след.      Это воспоминание Гермиона оставила почти нетронутым, стерев лишь страх за неё саму – словно грязное пятно или пошлую надпись на доске. Словно что-то постыдное. Вздохнув, она пошарила в кармане толстовки, достала карточку, зачарованную на исчезновение, когда любые часы из тех, что есть в доме, покажут четыре утра (пожалуй, было глупо даже допускать возможность оставить следы, но ей хотелось испробовать чары, найденные когда-то в школьной библиотеке), и передала её матери.       Их пальцы ни разу не соприкоснулись.       Миссис Уилкинс изучила визитку, и её лицо смягчилось – не зря Гермиона постаралась в точности скопировать логотип известного благотворительного фонда. Потеряв карточку, она отругает себя за рассеянность, найдёт настоящий номер и отправит пожертвование – в конце концов, мама всегда выполняла свои обещания.      Сама она больше не могла никому помочь – ни родителями, ни даже себе самой.      — Приятно видеть, что современной молодёжи не безразлично то, что происходит в мире. До свидания, Энни!      Моника Уилкинс, миссис Грейнджер, мама, вернулась в дом, мягко хлопнула дверь, щёлкнула задвижка. Глупая надежда рассыпалась по летней траве.      Позже, десятки лет и реальностей спустя, на пике саморазрушения, Гермиона вдруг задалась вопросом, почему, сколько бы раз она ни переносилась в тот день, ей никак не удавалось обозначить имя матери. Почему в мыслях она предпочитала называть её миссис Уилкинс? И, наверное, в тот самый момент, так и не нащупав ответ, она окончательно простилась с прежней версией себя.      Похоже, подумала Гермиона со злой иронией, единственной ненужной вещью оказалась она сама. Наверное, ей стоило бы нанести на себя маркировку – одной меньше, одной больше, какая разница, если сумасшедшая Лестрейндж уже клеймила её. Может, и в самом деле залезть в грузовой отсек самолёта и улететь во Вьетнам, Лаос, Камбоджу, или где там ещё бушуют природные катастрофы? Её трагедия, в сущности, почти не отличалась от остальных: она не могла справиться с последствиями. Без необходимости сражаться за выживание, с будущим, которое лежало у её ног, она перестала чувствовать себя хоть для кого бы то ни было ценной.      Впрочем, у неё ещё оставалась возможность всё исправить. Гермиона решила начать с малого, с того, что умела лучше всего, – и составила план. В ситуации, когда речь шла о ментальной магии, импровизация казалась неоправданным риском – по крайней мере, в начале пути, пока бесплодное блуждание по лабиринтам знаний ещё не заставило её впасть в отчаяние. Так или иначе, хватило и малой доли аргументов, которые она выплеснула на пергамент, чтобы убедить Кингсли, и после недолгих раздумий тот позволил ей провести ряд исследований в библиотеке Министерства.      Гарри предложил ей поселиться с ним в доме на площади Гриммо, и она согласилась – отчасти потому, что всё равно планировала задерживаться допоздна, приходя только на ночлег, отчасти из-за того, что не желала спорить. Иногда по ночам, когда она лежала без сна в гостевой комнате, её обжигал стыд. Она думала, думала и думала о том, что Гарри потерял родителей, которых даже не успел узнать, потерял крёстного, потерял наставника, а Рон лишился брата – навсегда, безвозвратно, тогда как её утрата была обратима. В таких обстоятельствах имела ли она право отдаляться, замыкаться в себе, прятаться от мира среди пыльных фолиантов, забытых на дальних полках библиотеки?      Если бы кто-нибудь хоть раз поинтересовался, спросил бы, какого чёрта с ней творится, как она проходит через всё, что на всех них навалилось, почему снова сидит, уткнувшись в книги, Гермиона, возможно, не осмелилась бы зайти так далеко. Хотя, сказать по правде, едва ли она давала кому-либо шанс спросить. Деликатность Джинни, растерянность Гарри и даже привычную невнимательность Рона было так удобно принимать за слепоту – и она с лёгкостью использовала это как оправдание, чтобы улизнуть в Министерство ещё до пробуждения Гарри.      Это всегда был замкнутый круг. Всегда находилась причина, перетекавшая в следствие, и вновь становившаяся причиной – бесконечный бег с неизменным возращением к началу.       Она жила в кольце, нарисованном чёрной краской на белоснежном листе.       Дни мелькали, как строчки перед глазами, под шелест страниц пролетел невыносимо душный июнь, подходил к концу июль. Гермиона сидела в читальном зале библиотеки, где под арочным потолком тянулся ряд столов, по обе стороны от которых вырастали массивные книжные шкафы, а солнце лило свет в высокие решетчатые окна. Набрав очередную партию томов и успев забраковать уже пять из них, она принялась за трактат «Как заставить запертый разум открыться» авторства некоего Таддеуса Ветросвиста, когда кто-то позвал её по имени:      — Ты слышишь меня, Гермиона? Гермиона! Посмотри на меня!      В знакомом голосе проступали суровые нотки, едва заметные, словно говорившего пока ещё смущала недавно обретённая власть. Или ей померещилось? Вероятнее всего, да – в те странные времена она многое толковала превратно. В одном она не сомневалась: рано или поздно Гарри, получивший должность одного из младших помощников Гавейна Робардса, сменит шефа на посту главы аврората. Нельзя сказать, что он так уж сильно этого хотел – Гарри был начисто лишён амбиций. Его желания находились в принципиально иной плоскости, и, честно говоря, сколько бы она ни прожила, сколько бы версий реальности ни создала, Гарри, милый Гарри с его лохматыми волосами, сломанными очками и мечтами о большой семье, во всех вариантах истории, которую она пыталась выстроить правильно, оказывался мудрее неё.      Гермиона запрокинула голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. Гарри смущённо переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы – мальчишка, лишённый детства из-за дурацкого пророчества.      — Привет, — сказал он тихо. — Вижу, ты занята, но я не отниму много времени. Мы с Роном и Джинни собираемся в «Три метлы» в пятницу вечером... — в воздухе повисла пауза, неозвученный вопрос, и он поспешил заполнить её, преувеличенно бодро и фальшиво: — Невилл, Луна и Джордж тоже обещали прийти, и я... я был бы рад, если бы заглянула и ты.       — Сегодня вторник, Гарри, — заметила она резче, чем хотела, и ощутив укол вины, смягчилась: — Почему бы нам не обсудить это дома?      Гарри отреагировал не так, как она ожидала. Он печально улыбнулся, расправил плечи и вдруг показался ей гораздо старше, чем был на самом деле.      — Потому что мы не разговариваем дома. Я даже не уверен, живёшь ли ты со мной или используешь комнату как склад для вещей, просто чтобы никто не задавал лишних вопросов.      — Вообще-то, я прихожу спать... — запротестовала она, прекрасно осознавая, как жалко это звучит, но он перебил её.      — Перестань, Гермиона. Когда я просыпаюсь, тебя уже нет, когда я ложусь спать, тебя ещё нет. — Гарри взъерошил и без того всклокоченные волосы и продолжил: — Как так вышло, что министерская библиотека стала единственным местом, где мы можем поссориться?      Она вдруг очень некстати вспомнила, что тренировочный полигон авроров находится достаточно далеко от библиотеки, что занятия сейчас в самом разгаре, и Гарри, должно быть, специально прогулял и пренебрёг практикой, чтобы прийти сюда и увидеть её. И пятница... тридцать первое июля...      Гермиона подавила желание со стоном провести рукой по лицу и уронить голову на стол. Конечно, она заранее позаботилась о подарке, – в расшитой бисером сумочке лежал набор «Лучших зелий для преуспевающего аврора», – однако мысль, что Гарри мог подумать, будто она забыла о его дне рождения, неприятно кольнула грудь. Она нахмурилась, надеясь, что щёки горят не так уж и сильно, и позволила сожалению проскользнуть в голос:      — Извини. Я постараюсь... — она не удержалась от смешка, — нормализовать своё расписание. И я приду в пятницу, можете на меня рассчитывать.       Гарри часто заморгал – вряд ли он ожидал, что всё сложится так удачно, учитывая, как активно она избегала их с Роном компании в последние пару месяцев. Он неловко кивнул, и странное чувство, будто... будто профессор Флитвик поймал её на списывании и отчитал на глазах у всей аудитории (тогда она ещё не запятнала себя в той степени, чтобы использовать ассоциацию похуже), схлынуло, развеялось, как неумело наложенное заклинание.         Гермиона опустила взгляд к книге, но Гарри не спешил уходить. Он подхватил стул, стоявший у следующего в ряду стола, поставил напротив и оседлал, положив руки на спинку и уперев в них подбородок.      — Посмотри на меня, — попросил он мягко, так что она не могла не подчиниться. — Послушай, Гермиона, просить о помощи не стыдно, как и принимать её. Если бы я боролся против Тёмного Лорда в одиночку, я бы не справился.       — Всё в порядке, — пробормотала она, чувствуя, как от его участливого тона внутри что-то надломилось. — Я в порядке. Мне просто нужно время. Ещё немного времени, чтобы привыкнуть. Совсем немного. К тому же, разве ты не должен сейчас быть на тренировке?       — Тренировка уже закончилось, — беззаботно откликнулся Гарри. — И я сделаю вид, что не понял намёка.      Она бросила взгляд на огромные настенные часы –  стрелки слабо светились, под стеклом циферблата витал золотистый песок.      — Если бы тебе удалось найти уцелевший маховик времени или, скажем, заклинание, которое бы позволило отправиться в прошлое, ты бы им воспользовался?      Позже, когда Гермиона уже научилась не перекладывать вину на своё окружение, но ещё не обнаружила причину в себе, она обвиняла часы. Определённо, ей не стоило задавать этот вопрос, но он сорвался с губ словно сам по себе, обжигающий, зловещий. Или так кажется сейчас, когда худшее уже случилось?       Рукотворные катастрофы не происходят спонтанно, им всегда предшествует намерение, пусть даже не до конца оформившееся и до поры неосуществимое. Пожалуй, в тот самый момент Гарри следовало встряхнуть её. Наорать, схватить за руку и выволочь из библиотеки. Пообещать, что они разберутся с тем, чтобы вернуть память её родителям, а за её спиной связаться с целителями из Мунго. Но Гарри, заботливый Гарри, пощадил её чувства – и позволил безумию пустить в ней корни.      — Не знаю, — задумчиво проговорил он, и его взгляд затуманился. — Наверное, я бы попытался спасти всех, кого бы смог. Маму и папу, Сириуса. Дамблдора. Фреда. Лаванду. Или нет. — Он мотнул головой, стряхивая наваждение. — Нет. Я не стал бы ничего менять, как бы сильно мне этого ни хотелось. Моё вмешательство сделало бы только хуже, если бы я совершил ошибку, пытаясь что-то исправить.      Да, Гарри, которого не волновали академические достижения, в конце концов всегда оказывался мудрее неё.     Они провели ещё около получаса, болтая обо всём и ни о чём, как когда-то в гостиной Гриффиндора. Потом Гарри ушёл. Гермиона просидела несколько часов за книгой, а когда за окном начало смеркаться, захлопнула её, не дочитав, отложила в сторону и с раздражением потёрла виски. Таддеус Ветросвист модифицировал известные заклинания, чтобы помочь жене запомнить рецепт его любимого пудинга, который магическим образом вылетал у неё из головы. Как оказалось, дело действительно было в магии: сосед, безнадёжно влюблённый в миссис Ветросвист, накладывал на неё Обливиэйт в надежде утешить, когда муж наконец-то решит её бросить.      Просто восхитительно. Потрясающая самонадеянность. Хотя Гермиона и подозревала, что на поиск решения могут уйти годы, она всё же надеялась на чудо. Однако, чем чаще ей попадались записи, подобные этим, тем быстрее надежда уступала натиску отчаяния.      Ей требовалось отвлечься, и она в самом деле сходила в «Три метлы», прихватив с собой магловскую научно-популярную книгу об особенностях строения мозга. Она даже позволила себе выпить две кружки сливочного пива, обсуждая с Невиллом сорок два способа применения крапивы в зельеварении. Выходные Гермиона провела за изучением отвратительных заметок о влиянии Непростительных на ментальные блоки, а в понедельник снова толкнула дверь библиотеки.      — Доброе утро, мистер Маркхэм, — поздоровалась она, проходя мимо стойки библиотекаря.       Мистер Маркхэм, казалось, застал в живых ещё профессора Бинса; на его лице змеились глубокие морщины, похожие на иссохшие русла рек, спина горбилась, а лысую голову покрывали пигментные пятна. Двигался он при этом проворно, имел отличную память и легко мог сказать, на каком стеллаже и на какой полке стоит та или иная книга.      Впервые за два месяца приветствие осталась без ответа. Похоже, что мистер Маркхэм её вовсе не заметил. Гермиона пригляделась и увидела, как тот крутит в руках какой-то блокнот в кожаной обложке. Она напрягла слух и расслышала бормотание:       — Опять эти проклятые стажёры забыли дополнить каталог.       — Я могу помочь, если нужно, — предложила Гермиона.      Мистер Маркхэм повернулся в её сторону, голубые глаза подслеповато сощурились.        — А, мисс Грейнджер! Нет-нет, благодарю. Не желаете ли взглянуть? Только аккуратнее, человеческая кожа требует бережного обращения... ну зачем же так подпрыгивать? Я пошутил, это телёнок.      Гермиона приняла блокнот и осторожно полистала пожелтевшие от времени страницы.       — Это староиспанский?      — Совершенно верно! Единственный экземпляр! Мистер Нотт, разумеется, младший, чтобы допросить старшего, придётся прибегнуть к некромантии, – клянётся, что приобрёл её для коллекции на отдыхе в Испании и с тех пор не открывал ни разу. Это дневник Хуана Сопливого, которого отправил на костёр сам Томас де Торквемада. По слухам, Хуан изобрёл заклинание, дающее возможность путешествовать во времени. Должно быть, — хихикнул мистер Маркхэм, — он хотел поквитаться с тем, кто наградил его таким ужасным прозвищем.       — Должно быть, — эхом повторила Гермиона, подумав, что заклинание, если оно, конечно, существовало, не сработало, раз его создатель умер столь болезненным образом.       Мистер Маркхэм поскрёб затылок и резко посерьёзнел:       — Не знаю, правда ли это, но в книге могуть быть тёмные проклятия. Наверное, стоит передать её в Отдел тайн.       — Вы правы, — задумчиво протянула Гермиона. — Но, мистер Маркхэм, могу я взять её на пару недель для перевода? Кто знает, вдруг там найдутся интересные мне сведения.     Старик поколебался, но после недолгих размышлений сдался. Репутация играла ей на руку – от неё не ждали дурного.       Тем вечером к ним заглянул Рон. Они устроились в гостиной, и он то и дело награждал её хмурыми взглядами. Он ничего не говорил напрямую, но всем своим видом выражал обиду. Поэтому, когда Гарри отлучился, и Рон принялся открыто сверлить её глазами, она, в конечном итоге, не выдержала:      — Что? Что не так?      — Догадайся, — буркнул он, и это прозвучало так по-детски, что она рассмеялась.      — Если ты о дне рождения Гарри, то всё прошло отлично. Пожиратели не ворвались, швыряясь проклятиями, дементоры не закатили душевную вечеринку в пабе. Никто даже не отравился зельем для отпугивания мозгошмыгов.       — Отлично? — взвился Рон. — Отлично?! Там была только твоя оболочка, Гермиона! Ты то и дело утыкалась в свою идиотскую книжку, смеялась невпопад и не ответила ни на один вопрос из всех, которые задавал тебе Джордж.       Она вздохнула. Стоило признать: если даже Рон отметил странности в её поведении, дела у неё действительно шли неважно. И ей точно следовало пойти на какие-то уступки, если она хотела сохранить их дружбу.       — Ты прав, — небрежно бросила Гермиона, хотя фактическое признание в том, что она облажалась, всегда давалось ей тяжело. — И Гарри прав.       — И что? — не унимался Рон. — Какая разница, правы мы или нет, если ты не собираешься ничего менять. — Он скрестил руки на груди. — Завтра ты проснёшься и полетишь в Министерство быстрее, чем Крам за снитчем в игре с ирландцами.       — Ладно, — просто сказала она, решение созрело мгновенно. — Признаю, меня занесло. Последние два месяца я была никудышной подругой. Поэтому... — она помедлила, чтобы выдержать эффектную паузу, — я сделаю над собой усилие и схожу с вами на квиддичный матч. Только дай мне ещё немного времени. Всего пару недель.       Рон опешил. Его гнев, яркий, как огонь, как его волосы, тотчас иссяк.       — Ты серьёзно? — спросил он тупо и расплылся в ухмылке. — Джинни ни за что не поверит!       — Конечно, серьёзно. — Она выставила ладони в жесте отрицания. — Но не думай, что я начну вникать в правила. Я пойду за компанию.       — А потом отправимся в Нору, — подхватил Рон с энтузиазмом. — Мама приготовит ужин, она по тебе соскучилась. Мерлин, я не ел её лимонный пирог с тех пор как... ну ты знаешь, — помрачнел он. — Все мы скучаем по Фреду.       Сейчас ей меньше всего хотелось говорить о войне и потерях, поэтому она выдавила улыбку и, чтобы его подбодрить, пообещала то, о чём наверняка бы пожалела, если бы ей действительно пришлось выполнять обещание – выучить имена игроков «Пушек Педдл». Рон просиял. Он встал с кресла, плюхнулся на диван рядом с ней и сделал попытку приобнять. Гермиона не возражала – ей нравилось видеть его воодушевлённым, а о будущем, своём или их общем, она пока не задумывалась.       Блокнот Хуана Сопливого лежал в расшитой бисером сумочке, ожидая своего часа.