Тщеславие

      Тщеславие дорого ей обошлось.       Гермиона никогда не отрицала, что честолюбива, нет. С детства ей нравилось структурировать хаотичные знания о мире, отчего её социальные связи рвались, не успевая толком окрепнуть. Не то чтобы она не хотела ни с кем дружить, но, отдавая явное предпочтение книгам, не стремилась упрощать себя ради девчачьих разговоров о куклах или блестящих детских платьях – они не упорядочивали хаос, скорее наоборот, вдобавок вызывая болезненое ощущение впустую потраченного времени.       Конечно, ей пришлось искать компромиссы. С возрастом Гермиона научилась приспосабливаться, но всё же с трудом выносила щебетание Лаванды об узорах, в которые складывались чайные листья (ни один из них так и не предсказал ей смерть), и едва терпела мечтательные замечания о мозгошмыгах, которые не к месту выдавала Луна. Порой раздражение всё же прорывалось наружу, и она выдавала пару саркастичных комментариев, но если Лаванда реагировала с неприязнью, щедро смешанной с ревностью, то затуманенный взгляд и отстранённая улыбка Луны, которая, казалось, пропускала всё сказанное мимо ушей, украшенных серьгами-редисками, почти пугали её, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке.       Предпочитая язык логики и фактов, она не доверяла вещам, основой которых служила безусловная вера.       У них троих хватало недостатков. Зависть, которая периодически вспыхивала в Роне, – к тому, чего Гарри не выбирал и к чему никогда не стремился, – однажды практически расколола их дружбу, а его неуверенность в себе, из которой выросли отношения с Лавандой, больно ударила по самой Гермионе. Безрассудство, которое Гарри, к его чести, старался обуздать, едва не стоило жизни Драко Малфою – отсутствие жалости к последнему не мешало ей считать, что даже малолетний Пожиратель смерти не заслуживал того, чтобы истечь кровью на полу школьного туалета. Что касается её... Рита Скитер, Мариэтта Эджком и Долорес Амбридж, пожалуй, могли бы упрекнуть Гермиону в мстительности, которая зачастую принимала самые изощрённые формы.       Если бы она препарировала себя, хладнокровно и беспристрастно, то, наверное, сумела бы отыскать фатальный изъян, укрывшийся где-то между рёбрами. Однако прежде Гермиона не считала честолюбие такой уж большой проблемой. Иногда она расплачивалась за него болью, как в случае с Оборотным зельем, которое ей удалось сварить в туалете Плаксы Миртл на втором году обучения, – трансформация в кошку одно время возглавляла список самых ужасных моментов в её жизни. Иногда, как когда на третьем курсе она воспользовалась маховиком, чтобы посещать как можно больше уроков, платила усталостью, запредельной и мучительной. Но по большей части цена – выпавшие из жизни часы – казалась ей оправданной, и она с удовольствием проводила дни, согнувшись над очередной книгой в хогвартской библиотеке.       Благодаря Гарри и Рону, которые принимали её целиком, вместе с властностью и надоедливой педантичностью, она больше не боялась насмешек за своё чрезмерное увлечение учёбой. И хотя Гермиона ворчала на однокурсников из-за их небрежности в написании эссе или безразличия к подготовке к экзаменам, ей нравилось чувство теплоты, которое разливалось в груди, когда Невилл просил её помочь с зельем от чесотки, или Дин Томас обращался к ней с просьбой показать, как правильно накладывать чары Помех.       Кто бы мог подумать, что бесконтрольная тяга к знаниям в конце концов растопит социальную неловкость.       Но что-то вызывало в ней беспокойство. Словно пьёшь из любимой чашки, разбитой пополам и склеенной, наспех и неумело, потому что расставание с привычными вещами всегда даётся тяжело. Она проводила пальцем по месту раскола, там, где сходились два мира, и не могла отделаться от мысли, что однажды чашка треснет, и острые края изрежут ей ладони.       Какая-то часть неё искренне хотела разобраться в заклинаниях, принципах работы артефактов и особенностях варки зелий. Впитать всё, что другие получали с молоком матери. Избавиться от страха, что её приглашение в Хогвартс обернётся бюрократическим недоразумением. Эта искренность отличалась от искренности Фреда и Джорджа, замкнутой на стремлении сделать из магии шутку: близнецы, обладая бесспорным талантом, не сильно заботились о практической ценности своих изобретений, в то время как она предпочитала создавать из знаний инструмент, способный приблизить победу.       Гермиона ковала оружие из библиотечной пыли и полузабытых строк.       Однако было нечто ещё – нечто мрачное, дикое, неистовое. Эхо от оскорблений отражалось от стен, которые она соорудила вокруг своей гордости, и падало в эту темноту. Эта темнота хотела наружу. Эта темнота жаждала признания от тех, кто в своём высокомерии и закостенелости считал, будто грязнокровкам не место в волшебном мире.       Похожие эмоции, должно быть, переполняли и юного Тома Реддла, но Гермиона отбрасывала эту аналогию в дальний угол сознания: мысль пугала настолько, что она не давала ей проявиться чётко, обзначить контур и отпечататься в сознании. Она зачёркивала её, как ошибку в конспекте. Заливала чернилами. Потому что признать её означало сделать выбор и отказаться от родителей – потерять их задолго до того, как это случилось на самом деле.       Поэтому она сопротивлялась. Проецировала на волшебный мир магловские представления об обществе, что порождало абсурдные идеи и сомнительные концепции. Она нуждалась в этом подобии контроля, пусть даже над ней и смеялась вся школа. Отвлечение на вещи, столь незначительные с точки зрения человека, окружённого магией с младенчества, помогало ей сохранять хрупкий покой.       Какой же наивной она была.       Она так и не научилась летать, поскольку основа полёта – свобода от мыслей. Взмывая в воздух, ты перестаёшь анализировать и отдаёшь контроль интуиции. Сливаешься с древком и окунаешься в полёт. Паришь в воздухе и веришь, что падения не случится. Если топливом для автомобиля служит бензин, то метлу приводит в движение магия – и вера, но Гермиона была соткана из доказательств и выводов и предпочитала стоять на твёрдой земле.       Когда-то она гордилась своей принадлежностью к Гриффиндору. В мире радикального дуализма, где светлое сражалось с тёмным, а белое с чёрным, цвет имел значение. Они упрощали человека до цвета, а цвет до шахматной фигуры – и бросали в бой. Но Гермиона не была только красной храбростью и золотым великодушием. Слизеринец Блейз Забини не состоял из зелёного коварства и серебряного обмана. Когтевранский синий не делал из Чжоу Чанг помешанную на знаниях зубрилу, – скорее, это относилась к самой Гермионе, – а пуффендуйский жёлтый не стирал отвагу Тонкс.       Она отказывалась носить факультетский цвет как ярлык. Она была красным и зелёным, синим и жёлтым. Оранжевым, фиолетовым, розовым, коричневым. Чёрным. Шагнув в пожар войны, невозможно вернуться, не вымазавшись в саже. Впрочем, сражение на правильной стороне, возможно, гарантировало бы ей привилегии в гипотетическом противостоянии с законом.       Когда речь идёт о благополучии тех, кто тебе дорог, допустимо отринуть моральную сторону действий, ведь так?       Ведь так?       Примерная отличница, ответственная староста, каковой считали Гермиону, на деле нарушила десятки школьных правил, и если бы её осмелились судить по закону, отделалась бы в лучшем случае штрафом. В бесконечном споре с навязчивым шёпотом совести она с лёгкостью находила себе оправдание – Гарри.       Рите Скитер не стоило выставлять Гарри в дурном свете. Если бы та не оказалась такой надоедливой, то, наверное, не просидела бы в банке до конца их четвёртого курса.       Амбридж не должна была мучить Гарри. Если бы в той не накопилось столько злобы, то кентавры, пожалуй, обошлись бы с ней куда гостеприимнее.       Никто не заставлял Мариэтту Эджком становиться доносчицей, сдавая Гарри и Отряд Дамблдора. Если бы та проявила чуть больше преданности, то вероятно, не обзавелась бы фурункулами, шрамы от которых не сошли даже спустя несколько лет.       Гарри, Гарри, Гарри.       Гермиона привыкла к этим сделкам с совестью. В конце концов, человек выжил в эволюционной схватке благодаря умению адаптироваться – выжил и превратился в безжалостнейшего из хищников. Она знала, что научилась бы терпеть и боль от Круциатуса, и мрачную сырость подвала в поместье Малфоев, лишь бы Гарри сумел улизнуть из рук Волдеморта. Она знала, что смирилась бы с тем, что родители больше её не помнят – пусть не сразу, но со временем.       Нельзя привыкнуть лишь к смерти.       Если бы кто-нибудь хоть раз обнял её, напомнил, какие трудности остались позади, что она не одинока в своей скорби, и теперь её друзья станут для неё опорой, Гермиона, наверное, не рискнула бы зайти так далеко. Хотя, если честно, едва ли она говорила с кем-либо по душам. Тактичность Гарри, рассеянность Рона и даже напускную весёлость Джинни было так удобно принимать за равнодушие – и она с лёгкостью использовала это как оправдание, чтобы запереться в гостевой комнате и продолжить исследования в одиночку.      Это всегда был замкнутый круг. Раны, которые не хотели заживать, появлялись снова и снова – в разных местах, на разных телах, кровь обагряла дрожащие руки, и всё начиналось сначала.       На белоснежном листе чернела жирная линия круга, – и она стала пленницей, которая застряла в этом круге.       Война изменила всех, оставив бугристые рубцы, кошмары и ледяное чувство чужого отсутствия – Гермиона отводила взгляд всякий раз, когда Джордж спотыкался на середине фразы, ожидая, что Фред подхватит шутку. Но Фред молчал, как и положено мёртвым. Лаванда не накладывала чары гламура – ничто уже не могло исправить её бледность и синяки под глазами. Люпин не откликалась на крик Тедди – он больше не слышал, ничего и никого.       Война изменила всех, забрав детство, невинность и иллюзии – Гермиона старалась не слушать, как после битвы Деннис Криви зовёт брата, который расстался с жизнью, решив не отсиживаться в стороне. Теперь он находил Колина только на фотографиях. И ненавистное имя Нимфадоры навсегда застыло на её надгробии, хотя в каком-то смысле ей повезло больше, чем профессору Бербидж, от которой не осталось даже костей.       Война изменила всех, но Гермиону она извратила. Вывернула наизнанку, изуродовала, обезобразила, и с ней вдруг стало что-то не так, словно на всё хорошее, что она взрастила внутри себя, наложили какое-то проклятие, и её прежнее, яркое и жизнерадостное «я» начало гнить, отравленное тёмной магией.       Она не могла объяснить природу этого чувства, во всяком случае, не до конца. Когда проявились первые признаки? Не после того, как они, находясь в бегах, по очереди носили медальон Слезерина? Не вызвали ли пытки Беллатрисы необратимые повреждения в её мозгу? Или присутствие безносого чудовища отравило воздух вокруг, и она вдохнула слишком много?       Но, может, она чересчур всё усложняла? Может, ответ плавал на поверхности – как и всегда?       Может, она всего лишь искала причину, чтобы себя ненавидеть?       Какой момент она упустила? Когда честолюбие, которое помогало ей выживать в мире, где мало кто проявлял к ней настоящую доброту, обернулось тщеславием? В детстве она читала кельтские мифы о подменышах, и в них фэйри крали человеческих младенцев, оставляя своих детёнышей взамен. Пустота в колыбели замещалась чем-то другим, чужеродным, однако формально баланс соблюдался, и несчастные родители даже не сразу замечали, что их ребёнок – не человек. Порой, когда Гермиона вспоминала тёплые семейные вечера, проведённые за книжкой о европейском фольклоре, ей казалось, что примерно то же самое – в метафорическом плане – произошло с какой-то частью её души.       Когда Хагрид вынёс бездыханное тело Гарри из Запретного леса, ток прошёл через её тело, и эмоции выгорели, словно сухая трава. Она наблюдала за триумфом существа, которое когда-то было человеком, но в погоне за вечной жизнью превратилось в змееподобного монстра, и в голове обезумевшей птицей билась одна-единственная мысль: почему смерть не забирает его?       Почему Смерть не забирает его?       Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Раны на левом предплечье заныли – из-за проклятого ножа, которым их нанесли, скудного питания и чрезмерных нагрузок, они плохо заживали. Не отрывая взгляда от Волдеморта, Гермиона расслабила пальцы, закатала рукав и царапала ненавистные буквы, пока не содрала корку.       Хлынула кровь – алая, как отчаяние. Она провела окровавленной рукой по лицу, и мир на несколько тягучих мгновений сделался серым, пока она не тряхнула головой, не выхватила палочку и не ринулась в атаку, а всё вокруг стало и гриффиндорским красным, и слизеринским зелёным, и когтевранским синим, и пуффендуйским жёлтым. Пространство наполнилось звуками: перекрикивались сражающися, летели заклинания, стонали раненые, и Гермиона даже не поняла, когда именно опустилась тишина, которая пригвоздила её к земле.       Когда наступило время последней битвы, ей показалось, что она разучилась дышать. Мышцы окаменели, сердце почти остановилось, и она смотрела, но не видела, слышала, но не разбирала слов. А потом, когда чудовище рухнуло, лишившись того, чем больше всего дорожило, Гермиона без сил опустилась на колени. Смех замёрз у неё в горле, а кровоточащая радость слилась с оцепенением, и эта смесь имела вкус пепла. Она надеялась, что оцепенение пройдёт, треснет, как лёд весной, и она, наконец, станет прежней, но ничего не проходило.       Не проходило, не проходило, не проходило.       Она не шевелилась до тех пор, пока Рон не нашёл её. Должно быть, он звал её, но звуки не могли пробиться сквозь толщу льда. Он присел на корточки прямо напротив неё и ужаснулся, увидев следы крови на её лице.       — Ч-что с тобой случилось? Ты ранена?       — Всё в порядке, Рон. Это не моя кровь, — солгала она.       — Тебе всё равно нужно показаться Помфри, — нахмурился он. — Ты голодна? Хочешь пить? Я захватил с кухни – она, кстати, почти не пострадала, – сэндвичи и фляжку с тыквенным соком.       Она хотела, чтобы он замолчал, но Рон в этом нуждался, нуждался в том, чтобы о ком-то позаботиться. Поэтому Гермиона позволила ему взять себя за руку и провести в импровизированный лазарет, а затем усадить за стол и заставить поесть.       Оцепенение осталось с ней. Как верный товарищ, как фантомная боль, как след от удавки, оно не спешило уходить, и Гермиона чувствовала, что холод отступает, только когда по щекам начинали ползти мокрые дорожки.       Кто бы мог подумать, что слёзы Гермионы Грейнджер, которые та проливала из-за сущей ерунды, станут не менее редкими, чем яд акромантула?       Она просто хотела ещё раз ощутить немного тепла. Воссоединение с родителями, с теми, кто ничего от неё не ждёт и любит безусловно – хороший повод заплакать, ведь так? Гарри и Рон, Джинни, Невилл и даже Джордж, казалось, быстро нащупали ту спасительную верёвку, по которой выкарабкались к своим новым жизням, в то время как у неё не получалось даже сдвинуться с места. Гермиона осознавала, что судит несправедливо, но всё же не могла отделаться от мысли, будто ей позволили зарыться в книги, чтобы найти повод отдалиться и оставить её позади, будто дурное воспоминание или сломанную палочку. Думая об испуганных глазах Рона и о полном сочувствия взгляде Гарри, она корила себя за то, что не растоптала эту мысль, чтобы та, подобно ядовитому цветку не распускалась снова и снова и не одурманивала её разум.       Оглядываясь назад, она почти испытывала вину за то, что позволила себе столь чудовищно исказить чужие намерения.       Оглядываясь назад, она почти признавала, что ошиблась в суждениях насчёт мотивов тех, кто искренне считал её подругой.       Оглядываясь назад, она почти жалела, что не умерла от проклятия Руквуда вместо Фреда или не пала от руки Лестрейндж вместо Тонкс и Люпина.       Говорят, с потерей одного или нескольких чувств остальные обостряются, тем самым компенсируя утрату. Так же вышло и с её эмоциями: лишившись возможности испытывать некоторые из них, она вскоре обнаружила, что слишком раздражается по пустякам. В ней накопилось чересчур много обиды, которая, разумеется, не могла не влиять на её восприятие реальности. Теперь Гермиона смотрела на мир сквозь призму злости, искажая смысл каждой неосторожно брошенной фразы, и подмечая каждый случайный взгляд – её оскорбляло беспокойство, которое мелькало в этих взглядах.       О да, ей было чем гордиться: за столь короткий срок она значительно продвинулась в мастерстве трактовать неверно и искусстве желать противоречиво.       Впрочем, прошло всего три месяца, прежде чем она начала привыкать. В сравнении с полной опасностей охотой за крестражами спокойная жизнь, поделенная между библиотекой и тёплой постелью, выглядит предпочтительнее, ведь так? Если попросить ещё немного времени, совсем чуть-чуть, она, возможно, приспособится. Притерпится к оцепенению, преодолеет злость, вернёт над собой контроль. Адаптируется – в конце концов, она состояла из доводов и аргументов.       Ведь так?       Рон ошибся: с утра она не понеслась в Министерство. Проспав всего пару часов, Гермиона проснулась, едва солнце подкрасило оранжевым линию горизонта, и на этот раз позволила себе немного поваляться в кровати. В первые дни она опасалась, что кошмары придут к ней с пытками, которые ей пришлось выдержать, с изломанными телами людей, чьи остекленевшие глаза смотрели в пустоту вечности, с леденящим душу голосом Волдеморта, объявляющим о смерти Гарри, но вопреки ожиданиям ей так и не приснилось ни одного. Проблем со сном она, впрочем, не избежала, – то был симптом, роднивший всех детей-солдат. Тем не менее, Гермионе удавалось обходиться без зелья сна без сновидений: вымотанная мыслями и противоречиями, она в какой-то момент проваливалась в бездну, в спасительной черноте которой не находилось места для сожалений.       Определённо, ей требовалось разнообразие. Так почему бы не устроить вылазку в магловский Лондон, чтобы поискать словарь староиспанского? Гермиона начинала учить французский и испанский летом перед третьим курсом и даже брала учебники в Хогвартс, но практики ей недоставало, и она сомневалась, что её знания достаточно глубоки, чтобы продраться сквозь устаревшие обороты и архаизмы языка.       Она откинула покрывало и опустила ноги на прикроватный коврик – Гарри купил пёстрый комплект для гостевых спален, чтобы оживить мрачность обстановки. Губы скривились в усмешке – против воли, она вовсе не хотела насмехаться над усилиями Гарри. Просто... этого было недостаточно. Дом нуждался в ремонте. Она нуждалась в ремонте. Если бы яркие краски могли рассеять клубившуюся внутри темноту, ей бы пришлось, как минимум, пересмотреть свой гардероб.       Гермиона натянула джинсы, выбрала футболку, которая выглядела более-менее свежей, и кое-как расчесала волосы. Собственная внешность волновала её ещё меньше, чем обычно, однако расшатанная психика – не повод слишком себя запускать. Забавно, что крайние степени того или иного явления привлекают одинаково много внимания, различается лишь эмоциональный окрас. Если ты выглядишь впечатляюще хорошо, на тебя смотрят с завистью или восхищением. Если же внешний вид ужасен, что ж, приготовься к взглядам, полным отвращения или жалости. Ничего не поделаешь.       Если не хочешь внимания, лучше никак не выделяться.       Спускаясь в кухню, она услышала голоса Гарри и Джинни. Когда она показалась в дверном проёме, они оба резко замолчали и уставились на неё. Подозрительность подняла шипастую уродливую голову, но Гермиона затолкала её в дальний угол сознания. Ничего странного, что они удивились – она ни разу не завтракала с ними здесь. И то, что они свернули разговор, вовсе не означает, будто у них есть от неё какие-то секреты.       — Гермиона, я, э-э, — пробормотал Гарри и почему-то нервно потеребил подбородок. — Мы думали, ты ушла в библиотеку.       Джинни пихнула его локтем, и он ойкнул.       — И тебе доброе утро, Гарри, — сказала Гермиона с кривой ухмылкой, которая, она знала, смотрелась чужеродной на её лице.       — Доброе утро, Гермиона, — широко улыбнулась Джинни. — В кофейнике осталось немного кофе. Мы сделали бутерброды, но кое-кто, — она нахмурилась, покосившись на Гарри, — съел даже мою порцию.       Гарри карикатурно развёл руками, и уголки губ Джинни вновь предательски поползли вверх. Что-то заныло у неё в груди, и она поспешно отвернулась, чтобы достать кружку из шкафа.       — Чем занимается Кикимер?       — Ты спрашиваешь, потому что решила вернуться к борьбе за независимость эльфов и другим своим гражданским инициативам? — уточнила Джинни.       — Нет, я всего лишь пытаюсь завести беседу, — вздохнула Гермиона. — И, похоже, выбрала не лучшую тему.       — Очень жаль, — невозмутимо отозвалась Джинни. — Гарри как раз решил освободить Кикимера и вручил ему лучшее платье из старого сундука Вальбурги. Такое, в голубой цветочек, и я правда не думаю, что ей подходил фасон. Кикимеру идёт больше.       Гермиона споткнулась, чудом не разлив кофе. Гарри издал смешок. Джинни заливисто расхохоталась.       — Годрик, видела бы ты своё лицо, — воскликнула она. — Чем планируешь заняться, раз уж сегодня не пошла в Министерство?       — Покупкой книг.       — И книжных шкафов, — озорно вставил Гарри.       — Как скучно, — насмешливо фыркнула Джинни.       — Это очень весело. Кстати, о веселье... Когда ты планируешь переехать? — невинно поинтересовалалсь Гермиона, делая большой глоток остывшего кофе.       Гарри залился румянцем, а Джинни закрыла глаза ладонью и застонала.       — Мама против! Мы скандалим каждый чёртов день. Мне почти семнадцать, я участвовала в чёртовой битве и выжила, так почему я не могу поселиться у своего парня?       Уши Гарри стали пунцовыми. Заметив это, Джинни ухмыльнулась, подняла локоть и оперлась им на его плечо. Вдоволь насладившись смущением Гарри и довольным выражением лица Джинни, Гермиона сжалилась и, мысленно выругавшись, подставилась под вербальный бладжер.       — Как дела у «Холихедских гарпий»?       Джинни просияла.       — Гвеног сказала, у меня есть потенциал, чтобы стать открытием сезона. Она пообещала показать пару фирменных финтов на метле, когда мы поедем на сборы...        Гермиона переключилась в фоновый режим. Она спрягала в уме французские глаголы, повторяла рецепт напитка живой смерти и перебирала формулы ментальных заклинаний, кивая и охая, когда того требовала интонация.       — ... поэтому мы действительно можем выиграть лигу в следующем году.       — Звучит просто замечательно, Джинни!       — Ты не слушала, — хмыкнула та, нисколько не обидевшись. — Тем не менее, тебя можно поздравить. Это самый длиный разговор о квиддиче, который ты выдержала без закатывания глаз.       Гермиона демонстративно закатила глаза.       — Как дела в аврорате? — обратилась она к Гарри.       — Робардс получил наводку, что группа беглых Пожирателей собирается встретиться в Уэльсе через две недели. Видимо, я присоединюсь к команде захвата, и мы накроем их в месте сбора.       Гермиона вскинула брови.       — Но ты ещё не аврор, Гарри! Такие операции требуют особой квалификации. Ты явно не готов в ней участвовать!       — Я говорю ему то же самое, — мрачно пожаловалась Джинни. — Но он всё ещё предпочитает игнорировать здравый смысл.       Гарри улыбнулся, светло и печально.       — Я понимаю ваше беспокойство. Правда. Но многие опытные авроры погибли, а новички пока не в состоянии выдерживать даже тренировочные дуэли. Робардс говорит, что на сегодня я их лучший вариант, и у него нет выбора. У меня нет выбора.       Несмотря на знание о том, что случится после, Гермиона любила окунаться в то августовское утро. Та её версия, которая сидела за столом, не приглядывалась к Гарри, но Гермиона, которая перебирала воспоминания, словно коллекцию снежных шаров, смотрела только на Гарри.       Гарри, глаза которого сияли так ярко, когда он смотрел на Джинни, поглощённую рассказом о квиддиче, не мог погибнуть через две недели, ведь так?       Гарри, который краснел так отчаянно, когда Джинни целовала его в щёку на публике, не мог погибнуть через две недели, ведь так?       Гарри, который так хотел избавить мир от настоящего зла, не мог погибнуть через две недели, ведь так?       Ведь так?       Гермиона провела масштабное исследование, чтобы, пытаясь найти способ восстановить память родителям, сделать что-то только для себя, но её изыскания вновь повернули в сторону Гарри. Он проявил к ней доброту, когда она оказалась изгоем в незнакомой и враждебной для себя среде. Он ничего у неё не просил – никогда. Не всерьёз.       Гарри, Гарри, Гарри.       Её нелепая жизнь замкнулась на Гарри. Ради него она уничтожила свою личность, и её глупая, мимолетная обида от уязвлённой гордости привела к его смерти. Её никто не упрекнул, нет. Никто даже не догадывался о том, что она могла предотвратить трагедию. Впрочем, в этом не было необходимости – никто не обошёлся бы с ней хуже, чем она обошлась с собой. Она обвинила себя, судила и приговорила.       Это всегда был замкнутый круг. Гермиона заперла себя в нём, но разве могла она поступить иначе?       Разве могла позволить Гарри умереть по-настоящему?