Флешка

— Презент Континиус… настоящее продолжительное… Это действия, которые… к-кот-торые… — она сжимает свою голову ещё сильнее, чем сжимала до этого. В её ушах стоит стойкий и громкий звон, но маленькая Лекса — так её называет папа — его не слышит: уж слишком громко она хнычет. — П-происходят в н-настоящем… Планы на б-ближайшее буд-дущее…  Мама сказала, что она слишком громко всё говорит. Мама захлопнула дверь в комнату, заперла её и выключила свет, потому что он мешал ей. Мама твёрдо уверена: Алексимии дополнительный свет не нужен, Алексимии, всей такой не от мира сего, хватит света из окна. Алексимия не знает, почему мама считает её не от мира сего, но она ей верит и усердно продолжает заучивать новое время в английском.  В классе, правда, они не дошли даже до первого — презент симпл — но Лексе тут нечего делать, а остальные учебники она прочла уже несколько раз.  По её маленьким, худеньким щечкам текут слёзы, и она не знает, почему. Это кажется ей странным. Обычно она не плачет просто так. Обычно она вообще не плачет. Но после того, как уехал папа, слёзы всё чаще её посещают. Каждый раз мама из-за этого сильно-сильно раздражается. Лекса делает несколько глубоких вдохов и выдохов — так успокаиваться её тоже учил папа — и закрывает большой зелёный учебник.  — С «Ай» пишется «эм», со всем, кроме «хи-ши-ит» — «ар», с «хи-ши-ит» — «из». К основе глагола надо добавлять окончание… Обычно она зазубривает всё, проговаривая. Ей намного проще запоминать информацию на слух, а проговаривать только что прочитанное — проще всего, чтобы оставить в голове и памяти то, что оставить надо. Раньше с этим проблем не было. Она ходит в школу третий месяц, и только две недели назад ей во всех подробностях рассказали, насколько же огромная это проблема.  — Ты ещё долго будешь мне на нервы действовать?! — открывается бесшумно дверь, звучит громкое шарканье домашних тапок, и на пороге её комнаты, как и где-то час назад, снова стоит её мама. — У меня завтра важные съемки, а ты тут разводишь хер знает что!  — М-мама! — вскрикивает Алексимия от неожиданности, слегка испугавшись звонкого крика. У неё были зажаты уши, и шагов она не слышала. — Мама, мама! Я выучила весь английский алфавит, а сейчас вообще начала учить времена! А ведь нам до них ещё несколько месяцев!  Её длинные белые волосы качаются из стороны в сторону: она резко встала, резко подбежала и неустойчиво стоит, гордо и радостно перечислив маме всё, что успела запомнить за сегодняшний день.  — Я молодец? Так долго у неё сегодня мама ещё не была: сначала она работала — в субботу, между прочим! — до пяти вечера, потом пришла домой очень-очень уставшая, и слепящий свет в комнате Алексимии слишком сильно раздражал сетчатку её глаз. Поэтому её мама выключила его, объяснила в двух словах причинно-следственные связи выключения и захлопнула дверь.  И это первый их полноценный диалог за сегодня, в том числе.  Взгляд её мамы не становится спокойнее, но она перестает ругаться, и Алексимии этого уже достаточно. Если её маму успокоило — хотя бы немного — то, что она так старается, то она готова стараться столько, сколько нужно.  — Да-да, конечно. Утри сопли, умойся и начинай собирать вещи. Скоро твой отец приехать должен.  — Скоро приедет папа? — переспрашивает Лекса, моментально воодушевившись и обрадовавшись. Это, кажется, огорчает её маму, но она слишком занята мыслями о том, что завтра проведет целый день рядом с папой. — Типа того. Так что бегом умываться, приводи давай своё лицо и себя в порядок. А то выглядишь так, будто ты у меня тут только то и делаешь, что ревешь да ноешь.  Алексимия с этим не согласна. Она с мамой много-много учится, учится и ещё раз учится. Учиться — единственное, что ей разрешено. Ещё ей разрешено ходить в школу. Отписываться маме короткими и редкими сообщениями — не дай бог, чтобы одно из них было отправлено, пока мама в эфире — убираться и кушать. Но кушать надо тогда, когда мама не на кухне. А ещё лучше, когда мамы нет. Когда мама есть, при ней лучше вообще не появляться, она слишком сильно устает и очень много работает. Так что нет, Алексимия с мамой не плачет и не ноет. Но маму надо слушаться, иначе она разозлится и будет злой.  На широком подоконнике остается большой зеленый учебник английского. Мишель смотрит на него также, как смотрит на любую другую вещь дочери: с раздражением. Как же сильно это всё её раздражает. Где-то в ванной Алексимия включает воду. Слишком сильный напор. Это не рационально. Эта девка впустую тратит воду. Чтобы умыться, столько не нужно.  — НАПОР УМЕНЬШИ! Ты всё равно столько не используешь!  Это надоедает. Ещё — как вовремя — сегодня соизволил приехать Тайонов. Спасибо, что заберет дочь. Спасибо, что суд оставил это бельмо с ней. Ей ведь и так не хватало напоминаний о том, как низко она скатилась!  — Хорошо, мамочка!  Мамочка. Смешно. Какая же она наивная дура. Бесполезная. Невозможно тупая. Не может понять самых простых вещей.  Мишель кидает зеленую книжонку к остальной стопке учебников.  В современном мире знания ничего не значат.  В обществе важна внешность. Красивая, опрятная, приятная глазу.  Её кожа истончилась после беременности, родов и послеродового восстановления. Теперь по всему телу видны вены. Это тоже раздражает, и это тоже вина этого пятна, мельтешащего по квартире белыми волосами.  Домофон.  Противный писк раздается эхом, и Мишель, не имея других вариантов, идёт его отключать.  Лекса уже натягивает на себя кофту, по полу таща набитый сменной одеждой и другими мелочами рюкзак.  Её мама нажала на кнопку домофона, даже не спросив, кто там! Значит, там папа!  П-А-П-А!  Лекса очень рада, что увидит его. Очень рада, что будет у него! Они, возможно, даже посмотрят вместе мультик! Или поиграют в шахматы, а может вообще сготовят что-то! Это же её папа!  — А где тут моя маленькая Лексочка? — слышит она из коридора, и моментально бросается в отцовские объятия, прекрасно зная, что её папа уже расставил руки, чтобы её поймать. — Какая ты уже большая! Ещё чуть-чуть и станешь выше своей мамы!  Его маленькая Лекса только негромко — громко ни в коем случае нельзя, у мамы может заболеть голова — посмеивается и трясет отрицательно головой, крепко обнимая папу за шею. Он немного холодный, только что с улицы потому что, но её это совсем не смущает, и она втягивает носом тот запах, что всегда ассоциируется с домом, уютом и комфортом: папин. Запах чего-то медицинского и приятного дорогого парфюма.  Однажды она даже надушилась им, перед тем как пойти в детский сад. Ух как она тогда этим гордилась! — Папа! Ты приехал! — говорит Лекса ему в шею, и руки её папы крепко её поддерживают.  — Как же я мог оставить свою малышку одну на выходных?  Лекса не видит, — и оно к лучшему — какой взгляд он бросает в сторону Мишель.  Эта женщина… невозможная. Во всех положительных и отрицательных смыслах.  Когда-то положительных было больше, и он сделал ей предложение.  Сейчас количество отрицательных выросло в несколько раз, и они вместе приняли решение о разводе.  А может, Мишель не менялась вовсе. Просто изменились обстоятельства, и в иной атмосфере она открылась ему с другой стороны.  Это не имеет значения.  Это не имеет значения даже тогда, когда взгляд её тёмных глаз прожигает в нём сквозную пустоту.  — Милая, беги одевайся, на улице прохладно сегодня. Я тебя пока подожду, хорошо?  — Хорошо! — тут же откликается Лекса, и предупреждает о, кажется, важном тихим-тихим шепотом. — Только с мамой не говори! Она сегодня не в настроении… «Твоя мама не в настроении всегда» — хочется ему ответить. Но он молча кивает, смотря на дочь с самым серьезным выражением лица. Она солнечно улыбается на его серьезность и бежит за курткой.  Лекса больше напоминает ему лунный свет: холодный, светло-белый и ночной. Но лунный свет — отражение солнечного, поэтому в его маленькой луне иногда мелькает что-то от жаркого солнца.  — Мы посмотрим вместе мультик?  — Конечно, милая, мы посмотрим сегодня мультик перед сном, а завтра сделаем всё, что ты захочешь!  С её матерью он так и не заговаривает даже тогда, когда за ними хлопает входная дверь.  Оно к лучшему.  Главное, что следующие два дня пройдут хорошо, и его луна будет солнечно улыбаться, светясь от счастья.