Флешка

Гулкое шипение охлаждающего компьютер вентилятора уже успело надоесть. 

За-груз-ка. 

Надпись не сменяется второй час. Алексимия уверена в своём коде. Она уверена в своих знаниях и расчетах. Единственное, в чём она не уверена.. Полоса завершения запуска уже, вероятно, отпечаталась внутри её глаз. Она не сводит их с экрана, потому что если сведёт, то будет смотреть на…

Всё в порядке. 

В с ё   в   п о р я д к е . 

Алексимия жадно втягивает затхлый воздух. Обычно их лабораторию проветривал Ник.  Проветривает Ник. Ник жив. С Ником всё в порядке. С ним всё хорошо.  Она закрывает глаза, выдыхая. Пылинки на её столе поднимаются ввысь, подсвеченные тонким отблеском лунного света из полуприкрытого занавесью окна.  Не то чтобы ей нравилось работать в темноте. Нет, скорее, ей плевать. Плевать, в каких условиях протекает процесс работы, плевать, станет ли её зрение от этого хуже. Алексимия не считает, что это должно её тревожить.  Это тревожило её папу. Это тревожила Ника.  Они включали ей свет, укрывали теплыми кофтами и носили воду с едой. Ник знал, что она не любит чай, и носил ей кофе.   

…

. . .

Ник знает.

Ник знает, что она любит кофе, и поэтому делает именно кофе.  А папа укрывал её пледами, пока она училась днями и ночами, лишь бы поступить на бюджет.  Лишь бы ему приходилось чуть меньше работать.  Он уходил, когда она уже спала. Приходил, и его встречали приглушенные дверью кряхтения над очередным учебником. Он носил ей еду, свежеприготовленную, горячую и полезную. Он следил, чтобы она её ела, потому что Алексимия часто забывала это делать. 

В конце концов, он её любил. 

Они оба её любили. 

…

. . .

Она резко мотает головой, отгоняя лезущую туда дрянь. Ник её любит. Он не… Он никогда не переставал и вряд ли уже перестанет. Она знает.  Почти половина. Колёса стула звенят, по каменному полу в путь запущенные, нервные шаги громким эхом им вторят. Алексимия сжимает холодные, дрожащие пальцы в кулаки, натягивает рукава тонкой водолазки и подходит к окну. В окне — скрытая плотными тучами луна и много-много звёзд. Где-то сзади гудит процессор, где-то сзади в мир приходит новая вселенная. Где-то сзади решается её судьба. Её, не Ника. Ник жив, Ник… он существует.  На небе много звёзд. Алексимия любит звёзды, любит космос, любит галактики и неопознанные небесные тела. Раньше их не было видно отсюда: она часто оставалась в лаборатории допоздна, особенно после смерти папы, и небо не радовало людей звёздами. Или звёзды не радовали людей, потому что люди их отравляли. Неважно. Обилие городского света мешало восприятию. Плевать. Не имеет значения — почему. Важно то, что сейчас звёзды видны. Различные, маленькие и большие, далёкие и близкие, даже с её зрением.  Любимой сказкой Алексимии была сказка про душу и звёзды. Она с детства знала, что смерть — неизбежное явление, что настигает она всех и всегда, но не верить папе Алексимия не могла. Ручка окна легко поддается, и прохладный воздух режет бледную, нежную кожу лица. — Ты же где-то там, на небе? — Алексимия тычется виском в раму, забываясь в негромком переливе птичьих трелей. Всё лучше монотонного гудения вентилятора. — Пап, я скучаю. Мне… мне было трудно без тебя. Мне трудно сейчас. Я не думала, что одиночество бывает таким… таким отягощающим…  Тихий шёпот тонет в густой тишине мёртвого мира. Тихий шёпот улетает в небо, к звёздам, теплится в их объятиях и умирает, как умирали души, небесными телами ставшие. Алексимия тяжело вздыхает, трёт глаза, зевает: сна ни в одном глазу. Синяки под её глазами впору считать океанами. Она упирается взглядом в дальнюю, яркую звезду. — Я же всё правильно делаю, пап?  Ответом тишина режет по психике и целостности сознания. Алексимия поворачивает голову к экрану загрузки. Осталось чуть-чуть. Ещё немного, и её труды будут оправданы. А пока…  А пока она пойдет, наверное, поесть. Сегодня о ней никто не позаботится.