Будь осторожен(на) со своими желаниями

Солнце поднималось над портом Ниндзяго‑Сити. Сегодня IMPERIAL TITANIC должен был отправиться в свое первое путешествие — через океан, прямо в сияющий Нью‑Ниндзяго‑Сити, город, о котором мечтали все богачи и авантюристы. Толпа гудит, переливается шумом и голосами. Духовой оркестр выводит торжественный марш, его перекрывают крики чаек, а над всем этим звенит детский смех. Мальчишки визжат от восторга, размахивая флажками, женщины в кружевных шляпках украдкой вытирают слезы, обнимая мужей. Бедняки цепляются за ограду, молча следят за лайнером с благоговейной завистью, будто этот мир роскоши навсегда недосягаем. На пирсе Акита и Катару прощались с семьёй. Им, как пассажирам третьего класса, предстояло ждать своей очереди — пока на борт не поднимутся первые. В это время Акита опустилась на колено, прижимая к себе трёхлетнюю двоюродную сестру, словно стараясь запомнить тепло маленьких рук. — Я вернусь с подарками. Слово! Катару обнимая маму, утирая слезы: — Пиши нам, не забывай… Отец хлопает их по плечам, голос твердый: — Будьте смелыми. Этот корабль — ваша новая жизнь. Рядом мальчишка бежит вдоль пирса, крича: — Счастливого плавания! Пусть Нью‑Ниндзяго встретит вас! В это время к пирсу плавно подкатывает длинный чёрный автомобиль с позолоченным гербом семьи. Шофер выскакивает первым и торопливо открывает двери, а пара слуг тут же бросается к багажу, вытаскивая чемоданы и аккуратно выстраивая их на тележке. Дверь распахивается — и первой выходит Ния. Ветер подхватывает голубое платье, играя подолом; ее волосы собраны в элегантный пучок, открывая тонкую шею. Она прекрасна, как картина… но глаза пустые, как стекло. Слуга тут же протягивает руку, помогая ей ступить на пирс, а другой бережно придерживает платье, чтобы оно не коснулось пыли. В глазах Нии вспыхивает тихая благодарность, и она улыбается и кивает им. «Им сейчас тяжелее, чем мне. Хоть бы не наделали ошибок при Надакхане…» На лице снова появляется холодность, но тепло в ее жестах остается. Следом выходит Мая, величественная и сияющая, привычно подставляя руку слуге. За ней — Кай, морщась от запаха моря и угля: «А-а-а, вода… чужое для меня царство.» И последним появляется Надакхан. Бордовый костюм сидит идеально, кольца сверкают, взгляд — хищный. Двое слуг сразу спешат к нему: один несёт его лакированный кейс, другой разворачивает дорожный плед и готовится подставить плечо, если вдруг понадобится. Он выходит ленивой, уверенной походкой, подхватывает Нию за руку и демонстративно целует ее в щеку — так, чтобы весь пирс видел. Носильщики выстраиваются рядом с тележкой, где чемоданы семьи сверкают под солнцем, словно золотая пирамида. Надакхан скользит взглядом по лайнеру, губы растягиваются в самодовольной улыбке. — Отдых без забот… только мы и океан. На верхней палубе Ллойд Гармадон машет публике, сияя как король жизни. Рядом — родители: безупречные костюмы, идеальные позы. Фотографы щелкают, отец сдержанно кивает, мать гордо держит сына под локоть. Ллойд, словно актер на красной дорожке, наклоняет голову к матери и улыбается. На пирсе девушки взвизгивают, в воздух летят цветы. Камеры ловят каждый миг, превращая его улыбку в рекламу семьи Гармадонов. Кай фыркает: «Хорошо держится… даже слишком. Я-то знаю, как он ненавидит камеры после той истории с этой Харуми. Тогда газеты вопили: “Разбитое сердце наследника!” Он клялся, что больше не попадётся в объектив. А теперь улыбается, будто в кайф». Взгляд скользнул на палубу, где толпились богачи. «Он же сразу хотел отказаться от поездки, как узнал, что она тоже купила билет. Но его родителям было все равно: “Ты должен привыкать к церемониям, ты — будущее империи”. Мысль о Харуми вызывает привычное раздражение: Да уж… эта ненормальная тоже на “Титанике“. Ей стало скучно, и решила добить Ллойда окончательно? Или охотится за новым кошельком? Хотя зная её — выбрала оба варианта сразу». Он глубоко выдохнул, стараясь успокоиться. «Ладно, хоть я здесь. Если что — прикрою его спину.» Ллойд в это время, подхватывает чей‑то букет, кланяется, ставит цветок за ухо. Но Кай видит искру в его глазах: там радость мальчишки, который понимает — он стоит на пороге настоящего приключения. Да ему это все противно… но внутри он рад, что едет. И я рад, что он рядом. Вместе мы сможем быть рядом с Нией… Он переводит взгляд на сестру. Хрупкая, неживая, словно фарфоровая, рядом с Надакханом — и сердце Кая болезненно сжимается. Что за чары он на нее наложил? Всего год в браке с этим…— и Ния стала тихая и послушная словно кукла. Мама этого не замечает… а я ее теряю. А что, если он делал с ней такое, о чём мы даже не знаем? Мысли обжигают: если хоть раз увижу, что он её обидел — убью его, выкину тело за борт, и никто не найдёт Но вместе с яростью подкрадывается жгучее чувство вины. «Это я втянул ее в это. Семья была в долгах — из‑за моей глупости… той роковой ошибки. Я потерял тогда все… и нас прижали к стене. Ния… она сама решилась.  Сказала: “Если это спасет нас всех, и отец не вычеркнет тебя из семьи… я выйду за него.”  А Надакхан только ждал этого момента. Преследовал ее, осыпал кольцами, дорогущими подарками, нашептывал, что обожает… Смотря на неё, он любил повторять, что достоин только самого красивого бриллианта. Каждый его взгляд говорил: “Она — моя, и никто меня не остановит“. На самом деле он просто купил её — вместе с нашей фамилией и всей нашей жизнью. После свадьбы Надакхан погасил все долги и почти сразу увёз Нию. Ее письма были вежливы и коротки: «У меня все в порядке. Не волнуйтесь». Ни приглашений, ни лишних слов — холодная формальность. Мама читала строки с облегчением: — Видишь, Кай? Она счастлива. И он выручил нас. А я улавливал в этих письмах какую-то фальшь и хотел убедиться сам, что с ней всё хорошо. Но стоило заикнуться об этом, отец лишь покачивал головой: — Не сейчас. Ей нужно привыкнуть к новой жизни. Я видел, что он тоже волновался за Нию: дольше обычного смотрел на ее фотографии, откладывал письма, чтобы перечитать вечером. Но его забота всегда выражалась через контроль и правила. Он говорил, что любое наше вмешательство только спугнёт хрупкое равновесие её брака с Надакханом. Я был слишком виноват, чтобы спорить. Стоило отцу бросить на меня взгляд — и я понимал без слов: «Не смей отвлекаться. Ты уже сделал достаточно, чтобы нас опозорить». Я уходил в работу с головой: разбирал завалы бумаг, искал новые сделки, засыпал прямо в кресле. Просить выходной было всё равно что просить прощения, на которое я не имел права. Вечерами офис становился моей тюрьмой, а усталость — оправданием, почему я так и не поехал к сестре. Кай так погрузился в свои тяжелые мысли, что не сразу заметил щелканье фотокамер вокруг. Мая мягко толкнула его локтем: — Эй… улыбайся, — шепнула она. — Мы же попадём на обложку газет. Он моргнул, словно вынырнул из собственных тревог. Губы послушно растянулись в ослепительную улыбку — идеальную, словно с обложки журнала. Он даже легко подмигнул паре девчонок на пирсе. Девушки захихикали, одна спрятала лицо за веер. Щелк! — фотограф поймал кадр, где Кай выглядит беспечным и веселым. Только никто не увидит, что за этой улыбкой горят тревога и злость, а кулаки незаметно сжаты в карманах. В этот миг, пока все отвлечены, Надакхан тихо скользит рукой по талии Нии, прижимает к себе и шепчет в ухо: — Сегодня ночью я покажу тебе все, на что способна супружеская каюта. Ни минуты сна, моя русалка. Ния краснеет и отводит взгляд. Надакхан краем глаза видит фотографа на палубе и чуть‑чуть отстраняется.  Ни один кадр не должен намекнуть на скандал: весь город должен видеть идеального жениха а не мужчину, сжимающего свою невесту, как добычу. На палубе суетится Зейн в форме помощника экипажа. Он безупречно подтянут, проверяет тросы, отдает распоряжения матросам Ветер с океана бьёт в лицо, но мысли далеко отсюда — там, где за горизонтом сияет Нью-Ниндзяго-Сити и где его ждёт Пиксель.  Мысли о встрече делают шаги легче, а утренний холод моря — почти приятным. «Наконец‑то я плыву к тебе…» Вдалеке поднималась по трапу еще одна семья богачей: Скайлор и ее отец Чен, сияя улыбками для камер и знакомых. Рядом суетились слуги: один нес дорожные сундуки с золотыми пряжками, другой сгибался под тяжелым чемоданом, третий придерживал шляпную коробку, чтобы ветер не унес ее в море. Матросы катили лакированные сундуки на тележках, стараясь не зацепить ни одной золотой накладки. Чен лишь лениво окидывал их взглядом — всё должно быть идеально. Кай скользнул взглядом по пирсу: богатые пассажиры, суетящиеся слуги, щелкающие камеры журналистов. Все это было ради показухи. А он был здесь только ради сестренки. Он защитит ее, если понадобится — и пусть будет что будет. Море пахло солью и углём. Для одних этот корабль был дворцом и началом новой жизни. Для других — якорем, что кажется берегом. ⸻ А далеко от всего этого блеска шумит гулкая таверна. Соль, море и дешёвый ром пропитали деревянные стены. За столом — Джей и Коул, напротив — Ультрафиолет, играющая картами, как хищница. — Он что, реально вызвал её на игру? — Парень сумасшедший… — Ну, хоть умрёт красиво. — Ты идиот, — шепчет Коул, стискивая кулаки. — Когда я говорил «попробовать достать билеты», я не имел в виду играть в покер с самой Ультрафиолет! И тем более — не ставить на кон все наши деньги! — Расслабься, — Джей лишь улыбается, не поднимая глаз от карт. — У меня есть тактика. К тому же, я магнит для удачи. Даже молния меня выбрала. — Помню, — бурчит Коул. — Мы тогда чуть не сгорели. (приглушённо, сквозь зубы) — Иногда думаю, что лучше бы играл я. Джей едва заметно усмехается, не отрываясь от карт: — Ага. И мы бы уже проиграли. Только представь: твоя каменная рожа, полное банкротство. Великолепное зрелище! Коул закатывает глаза, но уголок рта все‑таки дергается. — Ладно, представь наоборот. Если мы выиграем… Титаник, Джей! Мы войдем в историю! — Если проиграем — войдем в канализацию, — лениво буркнул Джей. — Если проиграем… я лично сам тебя туда спихну, — раздражённо отрезал Коул. Джей перебил его, протянув сквозь зубы: — Тццц… — и сделал помехой рукой, мол, «не мешай». Тишина. Джей берет последнюю карту, щурится и тихо произносит: — Мне жаль… Под столом он тут же получает от Коула сильный пинок по ноге. — Ай! За что?.. — шепчет Джей. — За нервы, — отвечает Коул и снова смотрит на карты, готовый в любой момент рвануть со стола. Он медленно выдыхает и шлепает карты на стол. Толпа замирает. Кто‑то наклоняется ближе, считая комбинацию: — Две молнии… три бури…  Шепот нарастает. — Штормовой фулл‑хаус! Ультрафиолет замирает на миг, ее улыбка меркнет. Выигрыш. Коул подскакивает, опрокидывая стул: — МЫ ВЫИГРАЛИ!!!  Джей вскакивает на стол, сияя во всю улыбку. Один из работников заведения протискивается сквозь толпу и протягивает ему заветные билеты. Джей торжественно принимает его, поднимает над головой, словно кубок: — Мне жаль, Ультрафиолет… потому что ты проиграла!  Толпа взрывается криками и свистом. Коул мотает головой, ещё не веря случившемуся: — Я думал, что у меня сердце остановится! — Теперь у тебя будет инфаркт от счастья! — смеётся Джей, размахивая билетами. — Нью‑Ниндзяго, жди нас! Смех, хлопки по столам, свист матросов. И лишь Ультрафиолет, скрестив руки, холодно усмехается: — Наслаждайтесь… если успеете на корабль. Он отчаливает минут через сорок. Хотя… может, и раньше. Коул дёргается: — Чего?! Ты же сказала, в пять отплытие! Ультрафиолет театрально делает невинное лицо: — Ой… значит, ошиблась. Бывает. Джей побледнел: — «Ошиблась»?! Да ты же тусуешься с докерами! — Знаю, — сладко улыбается она, — поэтому и сказала вам. Пусть будет весело. Коул сквозь зубы прошипел: — Да я ее… — Нет времени! — перебивает Джей. — Бежим! Они схватили свои потертые чемоданы и вылетели на улицу, сбив с ног случайного прохожего. За спиной раздавался истеричный смех Ультрафиолет. — Мы должны ей доказать, что успеем! — крикнул Джей, и они помчались по пустым улицам, чемоданы грохотали по мостовой, будто сам шторм гнал их к порту.