Старик

Благоуханный дворец, как и все в клане Цзинь, был олицетворением роскоши, чьей первостепенной задачей было унизить достоинство любого, кто оказывался под его сводами. Ослепительная позолота, дорогое темное дерево, удушающая сладость благовоний. Каждая деталь интерьера, подобранная со скрупулезной тщательностью, была выставлена напоказ, чтобы гости — званые и не очень — ни на миг не забывали о пропасти, пролегающей между ними и хозяевами этого великолепия. В родовом поместье клана Хо царил совсем иной дух. Там не курились на каждом шагу массивные бронзовые курильницы, колонны не сверкали сусальным золотом, а покои главы семейства и его супруги не кричали о богатстве. Хо Ши не был настолько мелочным человеком, чтобы пойти на серьезное расточительство и отстроить для себя одного многоярусный дворец с просторными внутренними покоями. Переняв взгляды своих предшественников, Хо Ши, возглавив клан, не бросился, подобно Цзинь Гуаншаню, спешно переделывать поместье под себя. Поэтому стены из темного камня, далекие от утонченности Башни Золотого Карпа, остались как при его предках. Мхи, папоротники и карликовые сосны оставались на своих местах. Единственное изменение, которое внес Хо Ши в этот нерушимый образ, — это сливовый сад, разбитый по желанию его жены. Она, не опасаясь пересудов, объясняла свою задумку тем, что когда сливы отцветают, их бледно-розовые лепестки устилают землю так же обильно, как золотые монеты и слитки серебра падают в казну клана Хо. «Всегда вторые, всегда на шаг позади — на расстоянии удара в спину» — так в народе говорили о клане Хо. В этой поговорке не таился скрытый смысл — предупреждение лежало на поверхности, предназначенное для всех, кому приходилось иметь с ними дело. И хотя клан Хо был прекрасно осведомлен о том, какие байки ходят о нем в обществе, но за всю историю своего существования ни один из его глав так ни разу и не предпринял никаких действий, чтобы опровергнуть сложившееся мнение. Цзинь Гуаншань не боялся кинжала: это было вульгарно для человека благородного происхождения. Гораздо больше его ум тревожило оружие иного рода — столбцы безупречных иероглифов на долговых расписках, выходящих из-под руки Хо Ши, чьи предки вдоль и поперек опутали орден прочной сетью многолетних обязательств. В залы Нефритовых Счетов входили с гордо расправленными плечами, а выходили с невидимым ярмом на шее, оставляя свою независимость за резными дверьми кабинета главы клана Хо. Их никто ни к чему не принуждал — они сами тянули руки к кисти, сами соглашались на выдвигаемые условия и сами выводили свои имена на бумаге, заключая в ней годы своей жизни. Власть клана Хо заключалась не в том, чтобы отнять, а в том, чтобы дать. Они легко ссужали деньги просящим, шли на уступки в моменты кризиса, а потом требовали свое с процентами, успевшими нарасти, как снежный ком, сходящий с горы. Это положение вещей продолжало обогащать семью Хо Ши и разорять остальные кланы, от чьего благосостояния зависел достаток клана Цзинь. Хо Ши это понимал. Цзинь Гуаншань — тоже. И с самого первого дня его правления это определило характер их отношений. Сбросить клан Хо с насиженного места он попросту не мог, а действовать в лоб было неразумно. Оставалось лишь одно: искать слабые места в неприступной крепости, за которой прятался маленький человек с острым умом. Цзинь Гуаншань не собирался перекрывать денежные потоки ордена, которые почти всецело были подконтрольны клану Хо. Это стало бы сродни тому, как перерезать себе вены. А клан Хо, несмотря на свое влияние, был чрезвычайно полезен ордену Ланьлин Цзинь. Его нельзя было уничтожать — достаточно было время от времени щёлкать по носу, напоминая, кто стоит во главе всего. В Благоуханном дворце, в своем личном храме, где он был сам себе и Будда, и проситель, Цзинь Гуаншань наконец придумал кульминацию и эпилог своей интриги.

***

Завтрак в общей столовой стал для Юван Линсаня новой пыткой. Подавленный вчерашними событиями, измученный тревогой о Хо Цинмине, он не хотел никому показываться на глаза, но Шу Ин, получивший приказ присматривать за ним, был непреклонен. Он не просто настоял, чтобы юноша поел, а лично привел его к дверям трапезной и ушел, только убедившись, что тот вошел внутрь. Едва Юван Линсань переступил порог, живой гул разговоров разом смолк, сменившись настороженной тишиной. Десятки глаз устремились к нему, и он с горькой ясностью осознал, что начинает привыкать. Привыкать к тому, что его имя, которое он годами старался возвышать усердием и талантом, теперь стало синонимом бесстыдства. Его личная жизнь превратилась в публичное достояние и самую излюбленную тему для пересудов. Бедные родители… «Что теперь с нами будет? — с ужасом подумал он. — Если помолвку расторгнут, отец не переживет этого. Как я посмотрю ему в глаза? Что скажу матушке? Кто теперь возьмет в жены сестер, когда их брат, помолвленный с одним, был уличен в связи с другим?» Опустив глаза, Юван Линсань двинулся к самому дальнему столу. Сквозь невнятные шепотки до него доносились обрывки фраз. — …Смотри-ка, ему хватило наглости явиться сюда. А я думал, он после вчерашнего и носа не покажет… — Тише ты! Он услышит же! — А что такого? Разве я неправду говорю? Хо Цинмин под замком — вот и пусть за двоих отдувается. С альфой по углам зажиматься ему не стыдно было. Тоже мне, невинная овечка! Кто-то из учеников, несший поднос, при виде него резко дернулся в сторону, как от прокаженного. Юван Линсань остолбенел, будто невидимая рука влепила ему пощечину. Когда он все-таки взял себя в руки и продолжил путь, двое старших адептов, сидевших у прохода, проводили его уничижительными взглядами. — Плакала его помолвка, — выдал один. — Глава клана Ниэ не потерпит в своем доме того, кто запятнал себя. А этот явно с Хо-сюном не только луной по ночам любовался. — Да уж, — хохотнул другой. — Вся Башня только и судачит, что и как у них там было. И это все о нем. Юван Линсань поджал задрожавшие губы и сел на скамью, уставившись невидящими глазами в стол. Стыд опалял его пульсирующие щеки. Кровь стучала под кожей, заливая лицо румянцем. Он чувствовал себя обнаженным, выставленным на всеобщее обозрение, чтобы каждый мог ткнуть в него пальцем и вынести свой вердикт. «Ради чего? — пронеслась в голове ядовитая мысль. Губы задрожали сильнее. — Ради поцелуев, украденных в пустых галереях? Ради тайных встреч? Ради тепла его тела и сладости ласк на коже? Почему я позволил этому начаться?» Злые слезы обожгли глаза. Юван Линсань сердито смахнул их. Будь он умнее — отверг бы А-Мина при первой же попытке сближения. И ничего бы не случилось. Сейчас он бы спокойно готовился к свадьбе, его семья дышала бы свободно, зная, что конец их бед близок, а А-Мин… А-Мин не сидел бы в заточении. Юван Линсань представил его. Кипящего от ярости. Одинокого. Запертого в четырех стенах, как дикий зверь в клетке. От этой картины, во всей своей четкости вставшей перед глазами, стало невыносимо горько. Беспомощное незнание затмило даже страх перед будущим. «Небеса, все бы отдал, только бы знать, что с ним!» — Юван Линсань зажмурился, изо всех сил сдерживая рыдания. — Молодой господин Юван. Он резко обернулся. У его стола стоял слуга. — Глава ордена приглашает вас к себе. Немедленно. Сердце Юван Линсаня провалилось. Вызов к Цзинь Гуаншаню определенно не сулил ничего хорошего. На ватных ногах он поднялся и, как лунатик, побрел за слугой. Они шли по дворцу — невысокий, скромно одетый мужчина впереди, Юван Линсань — сзади, — и где бы они ни проходили, всюду Юван Линсаня провожали любопытствующими взглядами. «Неужели и вправду все знают?» — ужаснулся он, и, будто в подтверждение его догадки, две незнакомые ученицы, завидев его, склонились друг к дружке и принялись активно перешептываться, ни на миг не отпуская его фигуру из поля зрения. Юван Линсань судорожно вытер влажные ладони о желтую ткань формы. Дорога в Благоуханный дворец все более напоминала восхождение на эшафот, и, чтобы отвлечься, он стал перебирать возможные причины его вызова. Может, Ниэ Хуа передумал и расторг помолвку? Или родители прислали весточку Цзинь Гуаншаню, умоляя о заступничестве? А что, если Хо Цинмина высылают? Или его самого? Небеса, а если из-за него клан Юван исключат из ордена? В этом хаосе нашлось место мучительной надежде. Что, если… А-Мин там? Может, их вызвали вместе? Сердце сжалось уже по-другому. За эти часы его изъела непреодолимая потребность увидеть, услышать, прикоснуться. Убедиться, что с А-Мином все в порядке. Что он все тот же. Что не сломлен. И тут он вспомнил, как всего несколько минут назад сожалел об их отношениях и даже винил А-Мина в том, что тот когда-то обратил на него внимание и сделал первый шаг к сближению. Жгучий стыд и злость на самого себя обдали его горячей волной. Юван Линсаня бросило в жар. Он встряхнулся и ускорился, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Он торопился не навстречу возможному краху. Он торопился к А-Мину.

***

Двери отворились с тихим шорохом, а мгновение спустя в тишине Благоуханного дворца послышались шаги. Настороженные. Выверенные, как у того, кто знает наверняка, что где-то впереди его ждёт ловушка, но понимает, что назад дороги нет. Уголки губ Цзинь Гуаншаня дрогнули в легкой, почти снисходительной улыбке. Он узнавал эту походку и горько-сладкую смесь страха и надежды, сопровождающую каждый шаг. Цзинь Гуаншань с наслаждением прикрыл глаза. О, изысканнейший из нектаров… Ни одно вино, ради которого срывают самые сочные виноградные грозди, не могло сравниться с ним. Его аромат — едва уловимая дрожь в голосе, испуганный взгляд — его хотелось вдыхать без конца. Впустить в себя, дать заполнить лёгкие до краев, чтобы закружилась голова и мир перед глазами поплыл в блаженном мареве. А потом, укрепившись в своем решении, пригубить перебродившей сладости наивных грез и распознать в ней обнажающиеся терпкие нотки тревоги. Кому, как не Цзинь Гуаншаню, было знать, что одним глотком эту жажду не утолить? Что рука вновь и вновь будет тянуться к чаше, где плещется отчаяние, глупая вера и стыд, смешанный с покорностью? Да, вкус безграничной власти был неподражаем. И Цзинь Гуаншань, опытный знаток человеческих слабостей, давно убедился, что самый богатый урожай всегда зреет в садах чужого отчаяния. Шаги затихли. Цзинь Гуаншань медленно открыл глаза. За полупрозрачными золотыми занавесями угадывался силуэт, замерший в нерешительности. Цзинь Гуаншань буквально слышал внутреннюю борьбу, терзавшую Юван Линсаня. Он мог безошибочно угадать, какие мысли роятся в его голове, потому что не единожды наблюдал такую картину. И ему нравилось это чувство — быть на вершине и наблюдать, как человек внизу изводит себя, пытаясь решить, что ему делать. Он не позвал Юван Линсаня. Не вышел из-за стола, чтобы встретить его. Вместо этого он потянулся к глиняному чайнику и наполнил две пиалы свежезаваренным чаем: одну для себя, другую — для гостя. Когда вторая пиала с тихим стуком коснулась стола, занавесь дрогнула. Мелькнула рука, плотно охваченная наручем с желтыми лепестками пиона. «Решился, наконец, — мысленно усмехнулся Цзинь Гуаншань. — Ну что ж, начнем» Маска в один миг спрятала истинное лицо: черты смягчились, а глаза наполнились теплой, почти отеческой заботой. Юван Линсань робко вошел внутрь, его взгляд скользнул по комнате. «Ищешь своего альфу? — забавлялся Цзинь Гуаншань. — Напрасно. Здесь у тебя нет защитников» Не знай он всей истории, счел бы, что юноша искал подвоха, но — благодарение Небесам! — у него был замечательный сын. А-Сюань искреннее верил, что помогает своему другу и его возлюбленному, поэтому, когда понял, насколько далеко зашла их привязанность, пришел к отцу и выложил все как на духу. «Отец, я беспокоюсь за них, — говорил он. Его чистосердечие Цзинь Гуаншань нашел весьма трогательным. — Хо Цинмин становится все безрассуднее, а Юван Линсань… старается скрыть свои чувства, но чем усерднее он это делает, тем заметнее они становятся. Я боюсь, что они навлекут на себя большую беду» Цзинь Гуаншань тогда сделал вид, что повода для беспокойства нет. «Они юны, А-Сюань. Чего еще ожидать от альфы и омеги, вынужденных видеть друг друга каждый день? Подожди, скоро это пройдет» Про себя он поблагодарил сына за ниточку, потянув за которую, можно было распустить все полотно. Слуги докладывали лишь о том, что видели, а А-Сюань по своей доверчивости давал ему куда больше — доступ в сокровенный мир двух влюбленных. И очень кстати одним из них оказался наследник Хо Ши. Каждое новое откровение А-Сюаня дополняло картину, и вот Цзинь Гуаншань уже знал наверняка, что Хо Цинмин был готов на все ради своей любимой игрушки и что сам Юван Линсань таял от его внимания, как лед под весенним солнцем. Любовь делала их уязвимыми и удобно предсказуемыми. И когда случилось неизбежное, убедить сына в том, что Цзинь Гуаншань просто недооценил глубину их чувств и потому не вмешался раньше, было проще простого. Его мальчик был хорошим, добрым юношей и, увы, иногда непростительно наивным. Он так хотел помочь, что сам вручил судьбы своих друзей в руки тому, кому их падение было нужно. И теперь Цзинь Гуаншань, откровенно наслаждаясь видом поникших плеч и потухшего взгляда, наблюдал, как Юван Линсань собирает остатки своих сил для почтительного поклона. — Глава ордена. Цзинь Гуаншань расплылся в широкой, приветливой улыбке. — Молодой господин Юван. Проходи, не стесняйся. Присаживайся. Он жестом указал на место напротив. Юван Линсань, поколебавшись, неловко опустился на циновку. — Ты выглядишь совершенно разбитым, дитя мое, — подметил Цзинь Гуаншань, щедро сдобрив голос участием и снисходительностью. — События последних дней подкосили тебя. Выпей чаю — полегчает. Он лично подал Юван Линсаню пиалу, и тот осторожно принял ее обеими руками, но пить так и не стал. — Знаю, что ты волнуешься о молодом господине Хо, — начал Цзинь Гуаншань, намеренно делая долгую паузу. Юван Линсань вздрогнул, едва не выронив пиалу. От греха подальше он поставил ее обратно на стол. — Он был у меня сегодня, — как ни в чем ни бывало продолжил Цзинь Гуаншань. — Подтвердил то, о чем шепчутся в стенах моего дома. Он признался, что между вами водились… неподобающие юношам вашего положения отношения. «Отношения! — мысленно фыркнул он. — Какое милое слово, чтобы охарактеризовать то, чем вы занимались наедине, когда никто не видел! Этот мальчишка Хо пытался отрицать, как далеко вы зашли, но как было глупо пытаться провести того, кто дольше вашего живет на этой земле. А ты, мой скромный птенчик, явно не раз и не два раздвигал перед ним свои стройные ножки» Цзинь Гуаншань был уверен, что Юван Линсань понимал, что его видят насквозь. Красные пятна на его щеках только укрепляли уверенность в этом. — Я не осуждаю тебя, — положа руку на сердце, заверил он юношу. — Молодость. Кровь в эти годы особенно горяча — мало кто из нас может устоять перед соблазном. Но ситуация вышла из-под контроля. Румянец на лице Юван Линсаня сменился мертвенной бледностью. Он застыл, уставившись огромными, полными ужаса глазами на Цзинь Гуаншаня, словно ожидая немедленного приговора. — Я всегда знал, что молодой господин Хо — юноша исключительного благородства, — говоря это, Цзинь Гуаншань испытывал нестерпимое желание засмеяться в голос. — Он хочет взять вину на себя. Всю вину. — Но его репутация… — прошептал потрясенный Юван Линсань. — Поверь мне, — Цзинь Гуаншань поддался вперед. Золотые глаза впились в ссутуленную фигуру, — твоя репутация сейчас куда в большей опасности, чем его. Чтобы положить конец пересудам, мы представим официальную версию: молодой господин Хо, ослепленный юношеским пылом, оказывал тебе недопустимые знаки внимания, а ты в силу своей природной скромности и воспитанности не смог ему решительно отказать. В этой истории ты — невинная жертва, чья мягкость была использована против тебя, а молодой господин Хо — влюбленный юноша, который не заметил, что перешел границы дозволенного. Это, — с нажимом сказал он, — то, что услышат все. И глава клана Ниэ в том числе. — Глава ордена, это даже не полуправда! — в голосе Юван Линсаня впервые за этот разговор прорезались нотки отчаянной дерзости. — Я был жертвой своих чувств, но не его. Глава ордена, я ведь сам тянулся к нему! Хотел быть с ним! С ним одним. Мы надеялись… Он запнулся. Губы его безмолвно зашевелились, словно признание противилось сорваться с них. Цзинь Гуаншань не торопил его, ожидая ответа, впрочем, без особого интереса. Все, что Юван Линсань мог ему сказать, он уже слышал от Хо Цинмина. Наконец Юван Линсань собрался с духом. Сглотнул густую слюну. Подобрался. Поднял голову и встретил взгляд Цзинь Гуаншаня. — … что его отец передумает и позволит нам быть вместе. Хм, как глупо! Хо Ши скорее сам в долг возьмет, чем станет вытаскивать со дна бедняков клана Юван. Чаяния Хо Цинмина и Юван Линсаня были не просто наивны — они были безнадежны и смешны! — Мы оба виноваты, — настаивал Юван Линсань. — И за свой проступок я готов ответить перед Небесами и главой клана Ниэ. Брови Цзинь Гуаншаня едва заметно приподнялись. «Вот это новость. Готовы погубить свои репутации, втянуть свои кланы в еще большие проблемы, лишь бы прикрыть друг дружку?» Он медленно, будто принимая и понимая самоотверженность Юван Линсаня, кивнул. — Ты готов. А твои родители? — Юван Линсань недоуменно нахмурился. Видимо, в пылу своей бравады совсем позабыл о своем несчастном клане, о людях, чьи жизни мог перечеркнуть, поддавшись зову благородства. — Твои сестры? Молодой господин Хо — альфа. Наследник богатого и влиятельного клана. Он переживет эту историю. Люди будут оправдывать его поступки юным возрастом и горячностью альфы, а тебя за глаза — а, может, и в лицо — станут называть соблазнителем и распутником. Такого будущего ты для себя хочешь? Слова Цзинь Гуаншаня повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Он видел, как дрогнули ресницы Юван Линсаня, как округлились его глаза, как в них заплескалось отчаянное отрицание суровой действительности. — Я не могу предать его, — обреченно прошептал юноша. «Не можешь? — внутренне усмехнулся Цзинь Гуаншань. — Ты, что, еще не понял, что твое «не могу» — роскошь, которую ты не можешь себе позволить? Твоя любовь — сладость, которую ты украл со стола господина. Пора вернуться к хлебу и воде» — Теперь я вижу, что нашел в тебе молодой господин Хо, — он поглядел на Юван Линсаня с притворным одобрением. — Ты человек строгих принципов, молодой господин Юван. Но сейчас преданность чувствам не лучшее оружие — его следует отложить до иных времен. Он вновь сделал паузу, позволяя Юван Линсаню осознать всю глубину своего мнимого расположения. — В этой битве твоим оружием должен стать долг перед семьей. Не сомневаюсь, молодой господин Хо понял бы это. Он сам протянул тебе щит, чтобы ты смог за ним укрыться. Тебе не кажется, что предательством было бы отвергнуть его защиту? Юван Линсань потупил взгляд. Его пальцы нервно смяли ткань формы. — Он действительно так сказал? — голос его дрогнул. — Что его долг — защитить меня? «О нет, мой птенчик. Он сказал, что готов на все, лишь бы спасти тебя. Но «долг» звучит куда убедительнее, не так ли? Это слово, которое ты понимаешь» — Он сказал, что его честь не стоит твоего падения, — Цзинь Гуаншань мягко улыбнулся, пристально следя за тем, как в душе Юван Линсаня рушатся последние баррикады, оставляя вместо высоких стен груду камней. — Хорошо, — выдохнул Юван Линсань, и в этом слове не было ничего, кроме смирения и усталости. — Я укроюсь за его щитом. «Браво! — мысленно поаплодировал себе Цзинь Гуаншань. — Он сломлен. Покорен. И теперь будет верить, что я помог ему принять верное решение, что я союзник, спасающий его и его возлюбленного от них самих» — Мудрое решение, — одобрительно закивав, он поднял свою пиалу. — За твое благоразумие и благородство молодого господина Хо. «… которое запятнало ваши кланы так, что ничем не отмоешь»