"Двенадцать". Анализ поэмы Александра Блока

Для того, чтобы точнее понять смысл поэмы "Двенадцать", обратимся к контексту эпохи. Первая мировая война и революция виделись многими людьми как некий апокалипсис, призванный стереть старый мир и его наследие, после которого должно быть совершенно новое время. Эти настроения также чувствовались писателями. Так, Франц Кафка ради того, чтобы этот "апокалипсис" увидеть своими глазами, хотел пойти добровольцем на войну на стороне Австро-Венгрии. Он хотел стать свидетелем меняющейся эпохи; даже, несмотря на туберкулез, прошел медкомиссию. Но на работе ему внезапно как ценному сотруднику дали бронь, и на войну Кафка так и не попал. Из поэтов Серебряного века через фронт прошло также множество поэтов. Один из самых известных и мужественных из них - Николай Гумилев. Позднее он пафосно отзывался о полученном на фронте опыте. Валерий Брюсов и Сергей Городецкий (новокрестьянский поэт) служили на фронте военными корреспондентами, Сергей Есенин и шансонье Александр Вертинский служили на санитарных поездах. Маяковский хотел также пойти на фронт, но его не взяли как неблагонадежного. Блок же не поддержал ура-патриотического пафоса начала войны, хотя его жена Любовь Менделеева проходила курсы сестер милосердия. Блока призвали на фронт в 1916 году, под самый под конец войны для России. Он служил табельщиком: составлял отчеты и расписки о строительстве укреплений. Служил он в районе Пинска, на территории современной Белоруссии. Блок, по-видимому, также как и Кафка чувствовал наддвигающуюся новую эпоху, понимал, что после нее настанут совершенно новые времена, что мир станет совсем другим. Он стремился поддержать жестокие перемены, несмотря на все их противоречия. Теперь же можно перейти к гипотезе о том, что поэма существовала в двух редакциях. Об этом говоит конец поэмы и ее концовка про появление Христа. Блок писал "Двенадцать" запойно, без плана, вдохновляясь одной только "музыкой революции", и потому где-то на середине впал в ступор, не зная, как ее закончить. То ли попав в патовую ситуацию, то ли взглянув на события, которым посвящена поэма, необъективно, поэт написал финал, вошедший в конечную версию; хотя в дневнике и отозвался о нем: "К сожалению, Христос". Изначально, после описания про белую поступь надвьюжную и нежную россыпь жемчужную и венчик из роз, было: "Сам Господь - Исус Христос". Черновой вариант текста утерян; возможно, Блок его перед смертью сжег. Так что есть основания утверждать, что Блок в первой редакции не то перестарался, не то подошел к предмету своего творческого исследовани недостаточно основательно. Вероятно, из-за такого слепого следования дикому порыву, заставившему видеть горькую действительность через розовые очки, Блок в первом варианте написал поэму в тоне, слишком идеаллизирующем революцию. В последних своих днях он впал в самоуничтожение, подобное тому, что предрек "старому миру" в поэме. Известен такой случай: Любовь Дмитриевна пришла домой и заметила, как муж дубасит кочергой статую Апполлона. На вопрос: "Зачем ты так делаешь?" он ответил: "Хочу посмотреть, на сколько кусочков распадется этот гад". Однако возможно, что в этом нет никакого междустрочного смысла. Блок, возможно, просто жалел себя: жалел, что не смог приспособиться к новой реальности и найти в ней себе место. Помимо инцидента с Апполлоном известен еще один случай. Корней Чуковский (кто не знает, не только сказочник, но и известный критик), чтобы поддержать коллегу по "Всемирной литературе", созвал концерт, на котором тот должен был читать свои стихи. Что читал Александр Александрович? По сути, старую романтику: старые символистические стихи, созданные до революции и "Скифов". Кто-то из зала упрекул его в том, что его стихи потеряли актуальность, стали "мертвечиной"; а автор, вздохнув, ответил: "Я и впрямь мертвец". Сегодня такое поведение и отношение к себе назвали бы просто-напросто депрессией. В этом самобичевании нет никакого литературного смысла: после "Двенадцати" Блок почти ничего не написал и под конец жизни фактически отказался быть поэтом. За это я бы не стал его осуждать: стоицизм принимать перемены, какими бы они ни были, дан далеко не всем; а тут человек просто жалел себя, тоскуя о "старом мире", который так поносил в поэме. Но Блок по окончании чернового варианта поэмы стал трезвее смотреть на ситуацию. Что на самом деле происходит вокруг, до него стало доходить. Дикая вольность и разгул сменились диктатурой, аналогичной царизму, затеявшей красный террор. По Брестскому миру, затеянному новыми сильными мира сего исключительно ради сохранения власти, Германии были отданы Украина, Беларусь и Прибалтика (кстати, стихотворение "Скифы", по сути, стало одой на него). Закрыли буржуазные, не поддерживающие официальный курс, газеты; ввели институт политработников, сохранившийся до Великой Отечественной Войны. То там то здесь разгуливали голод и мор; новая власть практически доконала экономику страны. К тому же, на творчество поэта наложились трудности, описанные ранее. Блок отредактировал поэму. Он заменил "Сам Господь - Исус Христос" на "Впереди - Исус Христос". Это самое ясное доказательство того, что эта редакция была проведена. И есть основания утверждать, что она была достаточно масштабной. В поэму именно тогда добавили много двусмысленных образов, а часть образов перекроили под них: так, сделали дискуссионную концовку, усложнили сцену раскаяния Петрухи, сделали более грубым и пародией на народный язык поэмы. Она стала более прозаична, что и гипертрофировал в своем отзове Бунин.