как это было

Пора первая - детство

Наконечный - Детство

Чайный, группа Покровский – Детство

Тёплый летний вечер медленно опускался на узкие улочки провинциального городка, окрашивая небо в густые оттенки заката. Воздух был наполнен ароматами жареных блинов хотток и сладковатым дымком от мангалов, где жарились сочные шашлычки дэги-коги. Вдалеке, за линией низких домов с черепичными крышами, солнце садилось за холмы, оставляя после себя лишь багровую полосу на горизонте. Двое мальчишек сидели под развесистым старым каштаном, чьи широкие листья шелестели на лёгком ветру, отбрасывая узорчатые тени на землю. Они что-то ковыряли в рыхлой почве, увлечённые своим занятием. Со стороны дороги доносился глухой гул редких машин и раздолбанных грузовичков, которые тарахтели, будто вот-вот развалятся. Из открытой двери маленького магазинчика тётушки Хан лилась старая корейская баллада — хрипловатый голос певца рассказывал о несчастной любви, а завывающая гитара добавляла мелодии ностальгической грусти. — Я таких ещё не видел, — пробормотал пухлощёкий Ки Хун, усердно ковыряя в земле деревянной палочкой для еды. Круглые щёки мальчишки порозовели от напряжения, а чёлка прилипла ко лбу — вечер был хоть и нежарким, но влажным, как обычно бывает в это время года. — Ты просто тупой, — фыркнул Ин Хо и ловко поддел пальцем огромного чёрного жука, поднёс его прямо к носу приятеля. Насекомое беспомощно дрыгало лапками, переливаясь на последних лучах солнца сине-зелёным отблеском. — Это Prosopocoilus inclinatus. Попробуй выговорить, и я угощу тебя жевательной конфетой. — Сам тупой, — беззлобно огрызнулся Ки Хун, аккуратно пересаживая жука к себе на ладонь. — Это садовый плакальщик. Ин Хо скривил губы. Несмотря на то, что он был всего на пару месяцев старше, в его глазах читалось необычайное для ребёнка высокомерие. Чёрные волосы, коротко подстриженные «под горшок», слегка топорщились по бокам, а в уголках губ застыла привычная усмешка. — И по кому он плачет? По твоим мозгам? — Нет, — Ки Хун помотал головой и широко улыбнулся, демонстрируя дырку на месте выпавшего молочного зуба. — Мама говорит, они плачут по влюблённым с трагичной судьбой. — Фу-у-у, — простонал Ин Хо морща нос, будто учуял что-то неприятное. — Ки Хун такой глупый. Не говори о девчонках. — А что такого? — вспыхнул тот и его уши моментально стали красными, как спелый перец. Оба мальчишки покраснели, словно их поймали на чём-то запретном. По негласным мальчишеским законам говорить о девчонках было строго запрещено — это считалось чем-то постыдным, почти предательством. Любые намёки на романтику или, не дай бог, чувства вызывали немедленное отторжение — ведь настоящие пацаны должны думать только о драках, жуках и сладостях из магазина тётушки Хан. Ин Хо первым оправился от смущения и швырнул в Ки Хуна горстью земли. Тот взвизгнул и тут же ответил тем же. Через секунду они уже вовсю возились в пыли, смеясь и крича, а жук, воспользовавшись моментом, поспешно уполз в траву, оставив мальчишек наедине с их детскими тайнами. Внезапно Ки Хун перестал бороться, отряхнул с коленей прилипшие травинки и поднял взгляд на раскидистые ветви каштана. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на его лице золотистые узоры. — Давай залезем наверх! — предложил он, ткнув пальцем в гущу зелени. — Оттуда весь город видно! Нахмурившись, Ин Хо вытер грязную ладонь о шорты. Взгляд скользнул по шершавой коре дерева, где кое-где торчали старые сучки, словно специально оставленные для маленьких лазальщиков. — И что? Ты же знаешь, что твоя мама нас убьёт, если мы свалимся и сломаем ноги. — Ну и что! — Ки Хун уже подбежал к стволу и обхватил его руками, словно собирался побороть. — Я уже залезал! В прошлом году! Ну… почти залезал. Ин Хо закатил глаза. «Почти» в исполнении Ки Хуна обычно означало, что он забирался на метр от земли, а потом висел, как мешок с рисом, пока его не снимали. Но сегодня в его глазах горел особый огонёк — тот самый, перед которым даже самые разумные доводы рассыпались в прах. — Ладно, — вздохнул Ин Хо, подходя ближе. — Но если ты упадёшь, я тебя ловить не буду. Пусть тётушка тебя отшлёпает. Ки Хун только фыркнул в ответ и, плюнув на ладони для верности, вцепился в кору. Босые ноги неуверенно нащупали первый сучок, и он, кряхтя, начал подтягиваться. Ин Хо скептически наблюдал за этим, но через пару секунд не выдержал и тоже полез следом — не столько из-за азарта, сколько из страха, что мальчишка действительно свернёт себе шею. Кора была тёплой и шершавой под пальцами, пахла смолой и пылью. С каждым движением вверх мир внизу становился всё меньше: вот уже крыши домов кажутся игрушечными, вот магазин тётушки Ли — просто коробочка с открытой дверцей, откуда всё ещё доносится музыка. А там, за последними домами, — рисовые поля, зелёные и ровные, как огромный шахматный стол, и узкая лента реки, сверкающей в лучах заката. Но, конечно, это только кажется. Они не залезли выше трех метров. — О-о-о! — захлебнулся от восторга Ки Хун, уцепившись за толстую ветку. — Я же говорил! Видишь? Вон там даже мост видно! Стараясь не показывать, что ему тоже интересно, Ин Хо пробормотал: — Ну и что? Мост как мост. Но сам не мог оторвать глаз от далёкой глади воды, по которой скользили последние солнечные блики. Где-то там, за горизонтом, был большой город — Сеул, куда уехал его старший брат и откуда иногда присылал открытки с небоскрёбами. Может, когда-нибудь и он… — Эй, смотри! — вдруг зашептал Ки Хун, тыча пальцем куда-то вниз. Ин Хо нахмурился и последовал за его взглядом. Под деревом, у самого его основания, стояла девочка. Не просто какая-нибудь девочка, а та самая, с которой они вчера чуть не подрались из-за того, что она назвала их «сопливой малышнёй». Её тёмные волосы были собраны в два аккуратных хвостика, а в руках она сжимала какую-то коробку. — Чёрт, — прошептал Ин Хо. — Это же Сэ Бёк. — Она нас не видит! – подло хихикнул Ки Хун. - Давай что-нибудь бросим! — Ты идиот?! — Ин Хо попытался дотянуться до него, но тот уже отламывал сухую веточку. Щёлк. Ветка упала прямо перед Сэ Бёк. Она вздрогнула, подняла голову… и два мальчишки, затаив дыхание, прижались к стволу, будто надеясь, что листья их скроют. Тишина. Потом снизу раздался голос: — Я вас вижу, придурки. Ин Хо застонал. Ки Хун, напротив, засмеялся и высунулся из листвы: — Привет, Сэ Бёк! Что у тебя в коробке? — Не твоё дело, — она скрестила руки на груди. — Слезайте, пока я не позвала взрослых. Ин Хо тут же начал спускаться, но Ки Хун, к его ужасу, повис вниз головой, болтая ногами: — А мы тут на дереве сидели и жуков ловили! Хочешь, я тебе одного покажу? — Нет! — Сэ Бёк сделала шаг назад. — Вы оба противные. — А ты сама противная! — парировал Ки Хун, но тут его нога соскользнула с ветки. Наступил момент, который потом все трое будут вспоминать по-разному. Сэ Бёк утверждала, что он специально упал на неё. Ин Хо клялся, что пытался его поймать. А Ки Хун… Ки Хун просто лежал в куче сухих листьев, хватаясь за живот от смеха, потому что коробка в руках у Сэ Бёк раскрылась, и оттуда высыпались конфеты — те самые, жевательные, с клубничным вкусом, которые продавались в магазине тётушки Хан. — Мои конфеты! — завопила девчушка. — Наши конфеты! — тут же исправил Ки Хун, хватая одну из них. И началась настоящая война. Клубничные конфеты рассыпались по земле, как драгоценные камни, и в следующий миг все трое бросились их собирать, но не для того, чтобы вернуть, а чтобы урвать себе как можно больше. — Это мои! — Сэ Бёк яростно рванула к ближайшей конфете, но Ки Хун ловко подкатился под неё и схватил её первым. — Кто первый взял, того и конфета! — закричал он, тут же суя её в рот. — Ворюга! — девчушка в ярости швырнула в него горсть земли, но Ин Хо неожиданно встал между ними. — Хватит! — важно сказал он, но тут же сам споткнулся о корень и рухнул прямо на Ки Хуна. Два мальчика покатились по земле, смешно размахивая руками, а Сэ Бёк, воспользовавшись моментом, стала хватать конфеты одну за другой. Но торжество её длилось недолго — Ки Хун, вырвавшись из-под Ин Хо, прыгнул на неё с криком: «Отдаааай!» Сэ Бёк отчаянно дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, но тут Ин Хо, уже вдохновлённый хаосом, схватил её за один из хвостиков — не сильно, но достаточно, чтобы она взвизгнула от неожиданности. — А-а-а! — её голос дрогнул. — Вы… вы… И тут случилось то, чего мальчишки не ожидали. Глаза Сэ Бёк наполнились слезами. Не теми капризными, которые бывают у малышей, а настоящими — обидными, горячими. Она резко вырвалась, отступила на шаг, и её нижняя губа дрогнула. — Вы оба — дураки! — прошипела она. Ки Хун замер с полуразжёванной конфетой во рту, а Ин Хо почувствовал, как у него внутри что-то неприятно сжалось. — Эй… — начал Ки Хун, но Сэ Бёк уже развернулась и побежала прочь, вытирая лицо рукавом. Мальчишки переглянулись. Внезапно конфеты уже не казались такими вкусными. — Мы что… её обидели? — неуверенно пробормотал Ки Хун. — Нет, — быстро сказал Ин Хо, но в его голосе слышались сомнения. — Она сама начала… Но тут из-за поворота улицы донёсся голос — резкий, громкий и очень знакомый. — КИ ХУ-У-УН! Оба мальчика вздрогнули, как зайцы, заслышавшие выстрел. — Мама?! — пискнул Ки Хун. — И моя тоже! — Ин Хо уже видел, как вдали показалась фигура его матери, а рядом — тётушка Хан, размахивающая каким-то полотенцем. — Они сан! — кричала тётушка. — Опять вы что-то натворили?! Мальчишки переглянулись ещё раз — и в тот же миг, без лишних слов, схватились за руки и рванули прочь. — Бежим! — прошептал Ин Хо. — Куда?! — задыхался Ки Хун. — К реке! Их босые ноги стучали по пыльной дороге, оставляя за собой облачко пыли. Они свернули за угол, проскочили мимо лавки со старьёвщиком, перепрыгнули через низкий забор — и вот уже перед ними открывался вид на реку, спокойную и блестящую в лучах заката. Оба рухнули в траву на самом берегу, едва переводя дыхание. — Думаешь… они нас… найдут? — выдохнул Ки Хун. — Нет, — Ин Хо уставился на розовеющее небо. — Но нам всё равно влетит. — Но оно того стоило! - вздохнул Ки Хун, а потом засмеялся. Ин Хо хмыкнул, но через секунду тоже рассмеялся. Вдали кричали их имена, но здесь, у реки, под шёпот воды и стрекот цикад, они чувствовали себя неуловимыми — как два маленьких разбойника, которым всё нипочём. Даже если ненадолго. Тени становились длиннее, а воздух прохладнее, но вечер ещё не наступил полностью. В камышах трещали кузнечики, а над самой водой, едва не касаясь её крыльями, кружили стрекозы — синие, прозрачные, словно сделанные из тонкого стекла. Сев на корточках у самой кромки воды Ки Хун пристально разглядывал её поверхность, как будто надеясь увидеть там ответы на все свои детские вопросы. — Давай порыбачим, — вдруг заявил он, подбирая с земли плоский камешек и запуская его «блинчиком» по воде. Камень три раза отскочил от гладкой поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги, и с тихим плюхом исчез в глубине. — Чем? У нас же нет удочек, - скучающе поднял бровь Ин Хо. — Ну и что! — Ки Хун озорно сверкнул глазами. — Мы можем поймать рыбу руками! — Ты идиот, — фыркнул Ин Хо, но в голосе уже слышалось любопытство. Ки Хун не стал ждать одобрения. Он снял свою полосатую майку, оставшись в одних шортах, и начал усердно завязывать её нижнюю часть. — Смотри, — он торжествующе поднял своё творение. — Сетка! Это была, конечно, не сетка, а жалкая пародия на неё — майка, перекрученная так, что образовался нечто отдалённо напоминающий мешок. Но в глазах Ки Хуна читалась непоколебимая уверенность в гениальности этого изобретения. — И что ты собираешься с этим делать? — Ин Хо скрестил руки на груди, но уже пододвинулся ближе. — Ловить рыбу, я же сказал! — Ки Хун подбежал к воде и, не раздумывая, зашёл по колено. Вода была тёплой, почти как парное молоко, а ил на дне мягко обволакивал его ступни. — Заходи! Ин Хо колебался ещё секунду, но детское любопытство перевесило. С недовольным ворчанием он скинул сандалии и закатал штаны выше колен. — Если я сейчас порежу ногу о какой-нибудь хлам, я тебя убью. Но Ки Хун уже не слушал. Он сосредоточенно замер, держа свою «сетку» перед собой, как будто ожидал, что рыба сама запрыгнет в неё из вежливости. — Так, — прошептал он. — Надо её заманить. — Чем? — Хлебом! — Ки Хун вытащил из кармана смятый кусок булки, оставшийся с обеда. — Рыбы любят хлеб! Он размял хлеб в пальцах и бросил несколько крошек перед собой. Крошки медленно опустились на дно, но никакого движения вокруг не последовало. — Может, они не голодные? — предположил Ин Хо. — Не может быть! — Ки Хун нахмурился. — Может, им не нравится этот хлеб… Он задумался на секунду, потом вдруг осветился щербатой улыбкой. — Ага! Надо поймать червяка! — Фу, — поморщился Ин Хо, но Ки Хун уже выскочил на берег и начал копаться в земле под деревом. Через минуту он вернулся с торжествующим видом, держа в руке извивающегося дождевого червя. — Вот! Это же лучшая приманка! Ин Хо скептически посмотрел на червя, потом на воду, потом снова на червя. — И что, ты думаешь, это сработает? — Конечно! — Ки Хун насадил червяка на палку - совершенно бессмысленное действие, но он видел так делают взрослые - и осторожно опустил его в воду. Прошло несколько минут. Ничего не происходило. — Может, рыбы сегодня спят? — пробормотал Ки Хун. — Или они просто не такие тупые, как ты, — вздохнул Ин Хо. Но вдруг — лёгкое движение у самой поверхности. Маленькая серебристая рыбка, привлечённая шевелением червя, подплыла ближе. Ки Хун замер, широко раскрыв глаза. — Видишь?! Видишь?! — прошептал он, дрожа от возбуждения. — Тихо! — Ин Хо пригнулся - боялся спугнуть добычу. Рыбка осторожно приблизилась к червяку, тыкнулась в него носом… И в этот момент Ки Хун с торжествующим криком «Поймал!» рванул палку вверх. Червяк полетел в воздух. Рыбка мгновенно исчезла. А майка-сетка, забытая в пылу охоты, бесславно утонула в мутной воде. Наступила тишина. — …ты гений, — наконец сказал Ин Хо. Ки Хун виновато посмотрел на воду, потом на своего друга, и вдруг оба расхохотались. — Ладно, — Ин Хо вытер слёзы смеха. — Может, просто поплаваем? Ки Хун, уже забыв о рыбалке, радостно кивнул. Вода приняла их легко, словно тоже соскучилась по детскому смеху. Первым нырнул Ки Хун — с разбегу, поджав колени к животу и громко крикнув: «Бомбааа!» — так, что брызги взметнулись до самого неба. Ин Хо, не желая отставать, прыгнул следом, но уже с грацией (если это слово вообще можно было применить к его угловатым движениям) цапли — руки по швам, нос торчком, и лишь в последний момент он поджал ноги, чтобы ударить по воде с максимальным шумом. — Ты прыгаешь, как старая черепаха! — заливаясь смехом крикнул Ки Хун, вынырнув и тут же шлёпнув ладонью по воде, чтобы обрызгать друга. — А ты как слепой ёжик! — огрызнулся Ин Хо, но его лицо тоже расплылось в ухмылке. Он нырнул под воду, схватил Ки Хуна за ногу и дёрнул. Тот взвизгнул, захлебнулся, но вместо того, чтобы сердиться, зашелся в смехе, выплюнув струйку воды. — Подожди, подожди! — захлёбываясь от восторга, закричал он. — Давай так: ты меня поднимешь на плечи, и я прыгну! — Ты с ума сошёл? — Ин Хо нахмурился, но Ки Хун уже подплыл к нему, цепляясь мокрыми пальцами за его плечи. — Ну давай же! Ты же сильнее! Лесть сработала. Стараясь сохранить серьёзное выражение лица (хотя глаза уже предательски блестели), Ин Хо наклонился, чтобы Ки Хун мог вскарабкаться ему на спину. Тот, кряхтя и скользя коленками, уселся на плечи, как на трон. — Вооооо-о-о-о! — завопил он, размахивая руками, будто это не речка, а бушующее море. — Не дёргайся, дурак! — ворчал Ин Хо, но сам еле сдерживал смех. — Поехали! — Ки Хун оттолкнулся от его плеч и полетел в воду, раскинув руки и ноги, как лягушонок. Плюх был оглушительным. Оставшись один Ин Хо тут же почувствовал себя обделённым. — Теперь я! — потребовал он, когда Ки Хун вынырнул, фыркая и отряхивая воду с волос. Тот, конечно, начал ныть, что Ин Хо слишком тяжёлый, что у него «кости полые, как у птички», но в итоге сдался. Правда, когда Ин Хо взгромоздился на его плечи, Ки Хун тут же закачался, сделал вид, что вот-вот упадёт, и с воплем «Ой, всё пропало!» нарочно плюхнулся в воду, увлекая за собой друга. Они всплыли, давясь от смеха, и тут же начали бороться — не злобно, а так, по-детски: толкали друг друга под воду, хватали за ноги, дурачились, пока у них не свело животы от хохота. — Смотри! — вдруг крикнул Ки Хун, указывая на воду. — Я могу ходить по воде! Он начал бешено барахтаться, создавая иллюзию, будто стоит на поверхности. Ин Хо, конечно, тут же разоблачил его: — Дурак, ты же просто дрыгаешь ногами! — А ты попробуй! И вот уже оба они «ходили по воде», смешно топая ногами и размахивая руками, пока не устали и не рухнули обратно в реку. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в золотисто-розовые тона, но им было всё равно. Они ныряли, брызгались, пускали пузыри ртом под водой — словом, делали всё то, что делают дети, когда вдруг понимают, что лето, детство и эта река — бесконечны. Они вывалились на траву только через час, как два выброшенных волной тюленя — мокрые, довольные, с кожей, покрасневшей от воды и солнца. Ки Хун раскинулся на спине, растрепанный и сияющий, его живот вздымался от смеха и быстрого дыхания. Ин Хо лежал рядом, закинув руки за голову, и щурился в оранжевое небо, где уже зажигались первые робкие звёзды. — Эх, хорошо... — выдохнул Ки Хун, перекатываясь на бок и выплевывая травинку, которая прилипла к его губам. — Ага, — удовлетворенно буркнул Ин Хо, сохраняя серьёзный вид. Тишина. Только цикады трещали в кустах, да лягушки начинали свою вечернюю песню где-то у кромки воды. — Слушай, — вдруг сказал Ки Хун, подпирая голову рукой. — А помнишь, как мы в прошлом году с Сан У воевали? — Ну и воевали, - хмыкнул Ин Хо. - Он тебя тогда шваброй по лбу огрел. — Зато я ему ведро на голову надел! — захихикал Ки Хун, явно гордясь этим сомнительным достижением. — Он потом весь день как слепой кот ходил! — Да уж. Только из-за этого потом всю неделю мама заставляла меня полы в доме мыть. — Стоило того! — Ки Хун с размаху шлёпнул ладонью по луже, оставшейся после их купания, обрызгав обоих. — Эй, а давай завтра снова с ним подеремся! — Ты совсем дурак? — Ин Хо поднял бровь. — Он теперь в шестом классе. И на карате ходит. — Ну и что! Мы же вдвоём! Мы можем... э-э-э... заманить его в сарай за школой и закидать лягушками! — Лягушки — это неплохо... - задумчиво протянул Ин Хо. - Но лучше вонючими тапками. — О-о-о! — Ки Хун чуть не подпрыгнул от восторга. — А можно и тем, и тем! Они замолчали, оба представляя эту славную картину. Вдали кричала сова, и её голос звучал как одобрение их планам. — Эх, — вздохнул Ки Хун, снова плюхаясь на спину. — Жаль, Сэ Бёк не видела, как мы сегодня с тобой здорово прыгали. Она бы обзавидовалась. — Ты ещё про девчонок... - скривился мальчишка. — Ну а что! — Ки Хун надул щёки. — Она же сказала, что мы сопливые. А мы вот — не сопливые! Мы... мы... — Мы мокрые, — констатировал Ин Хо, отжимая подол своей футболки. Они снова засмеялись. Над рекой поднимался лёгкий туман, и в нём уже угадывались очертания приближающегося вечера. — Эй, Ин Хо... — Ки Хун зевнул. — М? — А давай завтра снова сюда придём? — Ладно, — пробормотал Ин Хо. — Только без дурацких идей с рыбалкой. Темнота постепенно накрывала берег, но им не хотелось уходить. Они лежали на спине, уставившись в небо, где уже загорались первые звёзды, и чувствовали себя хозяевами этого кусочка мира. — Слушай, а давай придумаем правила, — вдруг сказал Ки Хун, тыча пальцем в Млечный путь, словно там была написана какая-то важная истина. — Какие ещё правила? — Ин Хо повернул голову. — Ну, типа… кодекс. Настоящий. Для нас. Ки Хун сел, скрестив ноги, и вытянул перед собой палку, будто это был меч, которым он собирался посвятить их в рыцари. — Первое правило: никогда не сдаваться. Даже если тебя бьют, или если взрослые орут, или если… ну, там, страшно. — Даже если Сан У снова замахнётся шваброй? — усмехнулся Ин Хо. — Особенно тогда! — Ки Хун стукнул палкой по земле для важности. — Второе правило: друзья — это главное. Никогда не предавать. Никогда не оставлять в беде. И всегда делиться жвачкой. — Это уже три правила, — заметил Ин Хо, но Ки Хун проигнорировал замечание. — Третье… нет, четвёртое: врагов нужно побеждать хитростью. Если не можешь победить в честном бою, значит, надо подкрасться сзади и насыпать песка в трусы. — Гениально, — засмеялся Ин Хо, но потом задумался. — А если это нечестно? — Это не нечестно! Это стратегия! — Ки Хун возмущённо взмахнул руками. — Как в войнах! Там же тоже не договариваются, кто как будет драться. Ин Хо не нашёл что возразить. — Ладно. Пятое правило? — Пятое… - Ки Хун замялся, потом улыбнулся своей фирменной улыбкой с дыркой вместо зуба. — Никогда не ныть. Даже если больно. Даже если обидно. Мальчишки не ноют. Они… они плюют и трут. — Плюют и трут? — Ну да! Плюёшь на ладонь, трёшь ушибленное место — и всё, как новое! Ин Хо фыркнул, но в душе согласился. — Шестое: всегда защищать слабых. — Ты же сам слабый, — заметил серьезный мальчишка. — Ну и что! Я про щенков, про котят… про тех, кто ещё слабее! Ин Хо кивнул. Это правило ему нравилось. — Седьмое: никогда не рассказывать девчонкам секретов. — А если это Сэ Бёк и она даст конфету? — Особенно тогда! — Ки Хун скрестил руки на груди. — Конфета — это проверка. Если сдашься из-за конфеты, значит, ты ненастоящий. Они замолчали, обдумывая кодекс. — И последнее, — сказал Ин Хо, приподнимаясь на локтях. — Никогда не взрослеть. Ки Хун замер. — Но… мы же всё равно вырастем. — Ну и что? — ухмыльнулся Ин Хо. — Взрослеть — не значит становиться скучным. Можно вырасти, но остаться. — Остаться? — Ну да. Вот такими. Ки Хун задумался, потом вдруг рассмеялся. — Значит, когда нам будет по сорок лет, мы всё равно будем сюда приходить и кидаться лягушками? — Ага. И Сан У, когда станет старым и лысым, всё равно будет бегать за нами с шваброй. Они снова захохотали, и их смех разлетелся над рекой, смешавшись с треском цикад и шепотом воды. — Клянёмся? — вдруг серьёзно спросил Ки Хун, протягивая мизинец. — Клянёмся, — Ин Хо зацепил его своим. Постепенно темнота сгущалась, но она уже не казалась такой пугающей — теперь она была их союзницей, покрывалом, под которым можно спрятаться от взрослых и их нудных правил. Ки Хун первым поднялся с травы, отряхнул мокрые шорты и ухмыльнулся, смотря на тропинку, убегающую в лес. — Всё равно ведь отлупят дома. Давай тогда уж по полной! — Ты серьёзно? - мальчишка приподнял бровь. - В рощу? Сейчас? — А то! — Ки Хун уже подбирал с земли подходящие камни и засовывал их в карманы. — Ты же сам говорил, что токкэби выходят ночью. Вот мы его и поймаем! — Чтобы он нам печень съел? — Ин Хо брезгливо поморщился, но встал. — Не съест! — Ки Хун торжествующе потряс самодельным амулетом — рваным носком, в который набил траву и привязал ниткой. — Моя бабушка говорила, они боятся красного. А у меня тут… э-э-э… почти красное! Носок был грязно-серым. — Ладно, - театрально вздохнул Ин Хо. - Но если он нас всё-таки сожрёт — я тебя первым в пасть пихну. Они двинулись вдоль реки, где тропинка терялась в густых зарослях. Тени деревьев становились длиннее, сливаясь в одну чёрную массу, а ветви скрипели над головами, будто предупреждая: «Не ходите». — Слышал? — прошептал Ки Хун, хватая Ин Хо за рукав. — Что? — Шуршит… Тишина. Потом — действительно: лёгкий, едва уловимый шелест в кустах. Они замерли. — Может, ёжик? — неуверенно предположил Ин Хо. — А может, ОН! — Ки Хун уже приседал в боевую стойку, готовый швырнуть камень. Из кустов выскочила лягушка. Оба выдохнули, потом фыркнули. — Гениальный охотник, — пробормотал Ин Хо. Но Ки Хун уже шёл дальше, раздвигая ветки. — Вон там! Видишь? Сквозь деревья слабо мерцал огонёк — бледный, зеленоватый, подвешенный в воздухе. — Светлячок, — сказал Ин Хо. — Слишком большой для светлячка, — прошептал Ки Хун. Огонёк дёрнулся, затем начал двигаться, не прямо, а зигзагами, дразня их. — За мной! — Ки Хун рванул вперёд. Они бежали, спотыкаясь о корни, хватаясь за стволы, но огонёк всегда оставался впереди — то приближаясь, то исчезая. Воздух стал густым, сладковатым, как после дождя, а под ногами хлюпала невидимая вода. Вдруг Ки Хун остановился так резко, что Ин Хо врезался в него. — ЧТО? — Смотри… Прямо перед ними, в просвете между деревьями, стоял… кто-то. Невысокий, сгорбленный, с кожей, похожей на кору. Его глаза — два тех самых зелёных огонька — горели в темноте. — Т-т-токкэби… — выдавил Ки Хун. Существо повернуло голову. Ин Хо схватил друга за руку. — БЕГИ! Мальчишки понеслись назад, не разбирая дороги, с криками и воплями, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Огонёк мелькал за ними, то слева, то справа, и казалось, что лес смеётся — скрипом ветвей, шепотом листьев. Когда они вывалились на берег, огонёк исчез. — Ты… ты видел?! — Ки Хун задыхался, но глаза его горели. — Видел, — Ин Хо тоже дышал тяжело. — Мы его нашли! Мы настоящие охотники! — Охотники? Мы чуть не обосрались! Ки Хун засмеялся — сначала тихо, потом громче, пока смех не разнёсся над рекой. — Завтра вернёмся! С фонариками! И… и с солью! Бабушка говорила, они соли боятся! — Ладно. Но если он нас съест — я тебя ненавижу. — Справедливо! Тень от старой груши падала на покосившийся забор, огораживающий сад старика Иль Нама. За ним, в гуще зелени, виднелись спелые сливы — тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с лёгким сизым налётом, будто присыпанные сахарной пудрой. Они висели тяжело и соблазнительно, переливаясь на заходящем солнце, как драгоценные камни. Азартно сверкая глазами Ки Хун уже прижался носом к щели в заборе. — Видишь? — прошептал он, толкая Ин Хо локтем. — Вон те, на верхней ветке. Просто мечта! Ин Хо нахмурился, потому что знал, чем обычно заканчивались «гениальные планы» Ки Хуна. — Ты с ума сошёл? Старик Иль Нам — он же как тот токкэби из рощи! Если поймает, нам не просто влетит — он нас закопает в этом саду вместе с костями своей собаки! — Да ладно тебе, — фыркнул Ки Хун, отряхивая руки и готовясь к подвигу. — Его собака та ещё развалюха. Она даже лаять разучилась. А сам он спит уже как убитый. Мы быстренько, тихо-тихо… Он приложил палец к губам, изображая тишину, но в его глазах читалось столько возбуждения, что даже цикады вокруг затихли в ожидании катастрофы. Ин Хо только горестно вздохнул. Он уже понимал, что сопротивляться бесполезно. Раз Ки Хун загорелся — остановить его мог только гнев матери, да и то не всегда. — Ладно. Но если нас поймают — я скажу, что это всё твоя идея. — Естественно! — Ки Хун даже не стал спорить. Он уже подбирал место, где забор был пониже, и облизывал губы, словно сливы уже текли по его подбородку сладким соком. Через минуту они перелезли через покосившиеся доски, стараясь не зацепить ржавые гвозди. Ки Хун, конечно, зацепился — его шорты издали громкий звук рвущейся ткани, но он только зашипел: «Всё нормально!» — и прыгнул вниз, прямо в заросли мяты. Аромат ударил в нос, пряный и холодный, но он даже не чихнул — слишком был сосредоточен на цели. Сад встретил их тишиной. Даже ветер не шевелил листья, будто затаился, наблюдая. Вдалеке, за домом, слышался храп — старик Иль Нам и правда спал. — Пошли, — Ки Хун подался вперёд, пригибаясь, как заправский ниндзя - если ниндзя это пухлый мальчишка с дыркой вместо зуба. Сливы висели высоко, но не настолько, чтобы не дотянуться. Проблема была в другом: самая аппетитная гроздь качалась прямо над бочкой с водой — старой, ржавой, наполненной до краёв дождевой жижей. — Ты не промахнёшься? — беспокойно спросил Ин Хо. — Конечно нет! — Ки Хун уже карабкался на нижнюю ветку, которая тревожно затрещала под его весом. Ин Хо закатил глаза, но встал рядом на всякий случай, чтобы ловить. Ки Хун тянулся изо всех сил, высунув язык от старания, пальцы вот-вот должны были схватить сливу… Щёлк. Ветка сломалась. Наступила секундная тишина. Потом громкий плеск, брызги во все стороны, и Ки Хун уже сидел в бочке по пояс, с круглыми от ужаса глазами. В руке он сжимал одну-единственную сливу, как трофей, добытый ценой невероятных страданий. — …ты гений, — сказал Ин Хо. Из дома донёсся звук: скрип кровати, кашель. — КТО ТАМ?! — голос старика Иль Нама прогремел, как гром. Мальчишки переглянулись. — Бежим! — во всё горло заорал Ки Хун, вываливаясь из бочки. Они рванули к забору, но старик оказался быстрее — он уже стоял на крыльце, с граблями в руках и лицом, покрасневшим от ярости. — АГА! Опять вы, сорванцы! Не раздумывая, Ки Хун швырнул в него подобранную гнилую сливу. Та попала старику прямо в лоб и размазалась по морщинам, как варенье. На секунду воцарилась тишина. — …Нам пиздец, — по-взрослому констатировал Ин Хо. — Ходу! — Ки Хун уже летел через забор, оставляя за собой мокрый след. Они неслись по улице, а за ними летели грабли и крики: «Я вас найду! Я вас узнал!» — Завтра… — задыхался Ки Хун, — …завтра вернёмся за остальными! — Ты совсем… — Ин Хо тоже еле дышал, — …безнадёжен. Но в кармане у него лежала одна слива — тёплая, липкая и самая вкусная на свете. Босые ноги шлёпали по пыльной обочине, оставляя мокрые следы — с Ки Хуна всё ещё капало водой из бочки, но это его нисколько не смущало. В руке он сжимал свою половину сливы, изредка откусывая и причмокивая от удовольствия. — Всё равно она была бы наша, — рассуждал он, вытирая сок по лицу. — Старик Иль Нам их даже не ест. Они бы просто сгнили! Ин Хо молча жевал свою долю, но в глубине души соглашался — слива и правда была волшебной: сладкой, с лёгкой кислинкой, и даже привкус воды из бочки не портил её. Вдруг Ки Хун остановился, его глаза загорелись новой идеей. — Слушай… а давай подерёмся? — Опять? — нахмурился Ин Хо. — В прошлый раз ты чуть мне глаз не выбил. — Не просто так! — Ки Хун уже озирался в поисках подходящего оружия. — Как настоящие воины! С доспехами, щитами… вот! Он ткнул пальцем в кучу мусора у края свалки — старые картонные коробки, битые крышки от кастрюль, обломки деревянных ящиков. Для обычного человека — хлам. Для Ки Хуна — бесценные сокровища. Через пять минут они уже облачались в «доспехи». Ки Хун привязал себе на грудь крышку от ведра, скрепив её верёвкой из обрывков мешковины. На голову водрузил коробку из-под телевизора с вырезанными расщелинами для глаз — получился шлем, правда, немного кривой и мешающий обзору. — Как я выгляжу? — торжествующе спросил он, размахивая палкой, обмотанной тряпками, для «безопасности», как он утверждал. — Как мусорный бак после урагана, — честно ответил Ин Хо, но тоже поддался азарту. Он нашёл кусок фанеры — это был его щит, а вместо меча выбрал длинную рейку, напоминающую меч самурая. — Готов? — Ки Хун принял боевую стойку, но его «шлем» тут же сполз набок. — Ты хотя бы видишь меня? — Вижу! — соврал Ки Хун, тыча палкой в пустое пространство слева от Ин Хо. Бой начался. Первый удар Ки Хуна пришёлся по фонарному столбу — он промахнулся на метр. Ин Хо, хихикая, лёгким движением ткнул его рейкой в бок. — Ай! Нечестно! — завопил Ки Хун, пытаясь снять шлем, но запутался в верёвках. — В реальном бою тебе бы не дали поправить доспехи, — философски заметил Ин Хо и тут же получил удар палкой по ноге. — Ха! Попал! — Это не считается! Ты ж вообще не видел, куда бьёшь! Вскоре битва превратилась в хаотичное месиво: картонные доспехи трещали, «мечи» ломались, а «щиты» разваливались от первого же удара. Ки Хун, наконец скинув шлем, атаковал с криком «Банзай!», но споткнулся о собственную верёвку и рухнул в куст крапивы. — А-а-а-а! Горячо! — взвыл Ки Хун, вскакивая как ошпаренный. Его руки метались по телу, сбивая невидимые огненные языки, а ноги в панике топтали землю. Лицо перекосилось в смешной гримасе: брови домиком, рот кривой чертой, нос сморщился, словно втягивая в себя весь ужас мира. Не в силах сдержаться Ин Хо залился смехом. Он согнулся пополам, хватаясь за живот, и слезы брызнули из глаз, оставляя мокрые дорожки на запыленных щеках. — Х-х-ха! Ты… ты как… как пьяный цыпленок! — выдавил он между приступами хохота, тыча пальцем в друга. — Ты… ты… — Ки Хун тряс кулаками, пытаясь найти достойное оскорбление, но крапива жгла неумолимо, и он снова задергался, почесывая ляжки. — Ай-ай-ай! Да помоги же, идиот! Ин Хо, все еще фыркая, сделал шаг вперед, но тут его босая нога наступила на что-то скользкое. Глаза расширились, руки взметнулись вверх, как у падающего с крыши кота, и… Плюх! Он рухнул рядом с Ки Хуном, подняв облако пыли. Кусочек раздавленной сливы — той самой, что они так героически добыли — теперь представлял собой лишь липкое пятно с торчащей косточкой, бесславно размазанное по земле. Наступила тишина. Они лежали на спине, плечом к плечу, уставившись в небо. Картонные доспехи трепались на ветру, палки-мечи валялись в стороне, а крапива продолжала свое коварное дело, но ничто не могло омрачить этот момент. — Мы… проиграли… — выдавил Ки Хун, драматично закатив глаза. Голос мальчишки задрожал, будто он был смертельно раненным героем в последней сцене дешевого боевика. Ин Хо повернул голову, уставившись на него. — Кому? Враг-то где? Ки Хун глубоко вздохнул, поднял дрожащую руку и тыкнул пальцем в небо. — Жизни… — прошептал он так трагично, что даже воробей на ближайшем кусте встревожено чирикнул. — Она… она нас сломала… Фыркнув, Ин Хо поднял с земли обрывок картона — последний клочок их «доспехов» — и швырнул его Ки Хуну прямо в лицо. — Дурилка, — сказал он, но в голосе не было злости. Только тепло, только смех, только это — их вечное, бесконечное лето. Ки Хун снял картон со лба, посмотрел на него, потом на друга, и вдруг оба снова залились смехом — громким, звонким, таким, от которого щемило живот и слезы текли по щекам. Тропинка, ведущая к домам, казалась короче обычного — земля сама подсказывала им, что возвращаться всё равно придётся. Ки Хун шаркал босыми ногами по пыльной дороге, потому что где-то потерял шлепанец, время от времени потирая ухо, которое вот-вот должно было пострадать от материнской руки и обожжённый крапивой зад. Угрюмо ковыряя зацепку на шортах рядом шел Ин Хо, уже мысленно примеряя на себя роль невинно обиженного — вдруг сработает? — Ну… удачи, — буркнул Ин Хо, когда их пути разошлись. — Ага. Не помирай, — кивнул Ки Хун и, перед тем как зайти в свой двор, украдкой сунул другу в руку последнюю жвачку — ту самую, «клубничную», из магазина тётушки Хан. Двери захлопнулись почти одновременно. Тишина. Потом — голоса. Сначала громкие, потом ещё громче. Потом что-то вроде: «Я тебе сколько раз говорила?!» и «Да что я такого сделал?!» Потом шлепки, ворчание, и наконец, одновременно — повелительное: «Марш в кровать!» В окнах погас свет. Казалось, всё. Конец приключениям. Но тут в тёмном окне Ки Хуна мелькнул огонёк — слабый, жёлтый, мигнувший раз, потом два. Уже забившийся под одеяло Ин Хо приподнялся. Потянулся к фонарику на тумбочке. Миг. Миг. Длинный миг. — Идиот… — прошептал он, но губы сами растянулись в ухмылке. Из-под подушки вытащил жвачку, сунул в рот, затем ответил: Два коротких. Один длинный. Код. «Всё в порядке» Фонарик в окне напротив сделал то же самое, потом погас. Утром, когда ещё даже не рассвело по-настоящему — небо только начало светлеть на востоке, окрашиваясь в бледно-розовый цвет, словно кто-то осторожно разбавил тушь водой, в воздухе висела прохладная дымка, трава под ногами была мокрой от росы, а в городке царила такая тишина, что слышно было, как где-то за сараем скрипит старый флюгер… в эту предрассветную мглу уже неслось два силуэта — босые, растрёпанные, в помятых пижамах, с разлетающимися на ветру волосами. Ки Хун выскочил первым — протиснулся в узкую щель окна, зацепился штаниной за гвоздь, оторвал кусок ткани, но даже не заметил. Босые ступни шлёпали по холодной земле, оставляя мокрые следы. Ин Хо был чуть аккуратнее, он хоть и прыгнул с подоконника, но успел прихватить с собой фонарик и пару печенек, завёрнутых в бумагу. Мальчишки встретились посередине дороги, у старого каштана, который служил им ориентиром все эти годы. — Ты видел?! — Ки Хун задыхался, но не от бега, а от восторга. — Что «видел»? — нахмурился Ин Хо. — Токкэби! Ночью! Он прямо под моим окном ходил! — Это могла быть кошка, — Ин Хо важно скрестил руки на груди. — Кошка не светится! — мальчишка схватил его за руку и потащил к себе во двор. — Смотри! На земле, прямо под окном, среди росы, отпечатались следы — маленькие, с длинными когтями. И они... светились. Слабый зеленоватый отблеск, едва заметный, но реальный. Ин Хо замер. — Мы... мы правда нашли токкэби? Ки Хун сиял, как само солнце, которое как раз выбралось из-за горизонта и залило всё вокруг золотым светом. — Конечно! И мы поймаем его! — Как? — Как всегда! Вдвоём! И они рассмеялись, потому что это было правдой. Они могли всё, даже поймать духа. Где-то в домах скрипнули двери — мамы проснулись. Но было уже поздно. Мальчишки уже бежали к реке — босые, смешные и непобедимые. Потому что лето только начиналось. А значит, всё самое интересное — впереди. Правда? Детство — это страна, которую все мы покидаем, даже не успев осознать её волшебных границ. Оно ускользает, как песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь смутное ощущение тепла, словно от солнца, уже скрывшегося за горизонтом, но всё ещё ласкающего кожу отсветами своих лучей. Время тогда течёт иначе — не линейно, не вперёд, а по кругу, как карусель, каждый новый виток приносит не открытие неизбежности взросления, а лишь ещё один день, полный бесконечных возможностей. Взрослые часто говорят, что детство — это пора неведения, но они ошибаются. Это пора чистого знания, того, что стирается годами. Ребёнок ещё помнит, что мир огромен и полон чудес, что трава пахнет не просто травой, а целой вселенной, что каждая букашка — это не просто насекомое, а герой великой саги, разворачивающейся под ногами. Взрослея, человек перестаёт видеть эти тонкие нити волшебства, связывающие всё вокруг, но в детстве они очевидны, как узор на ладони. Каждый день тогда — это приключение, не требующее ни денег, ни планов, ни одобрения. Вот ветка, лежащая на дороге, — уже не просто ветка, а меч, способный поразить дракона. Вот лужа — не препятствие, а океан, через который нужно переплыть на хрупком корабле из коры. Даже самые обычные вещи становятся частью великой игры, потому что детство не делит мир на важное и неважное — оно превращает всё в значимое. А дружба… дружба в детстве — это священный договор, скреплённый не словами, а совместно пролитой кровью из разбитой коленки, общим секретом, спрятанным от взрослых, и немыслимой уверенностью, что этот человек никогда тебя не предаст. Потому что в детстве ещё нет этого взрослого расчёта, этой привычки взвешивать выгоду и риск. Ты просто знаешь, что ваш союз нерушим, как скала, даже если вчера вы дрались из-за последней конфеты. И страх тогда совсем другой. Он ярок, как вспышка молнии, но так же быстро и исчезает. Боишься темноты? Чудовищ под кроватью? Злого пса за забором? Но уже через минуту этот страх растворяется в смехе, потому что рядом есть кто-то, кто крикнет: «Давай проверим!» — и мир снова становится безопасным. Взрослые страхи куда страшнее — они тихие, въедливые, они не исчезают от крика или бегства. Но самое главное — детство не боится быть счастливым. Оно не ждёт повода для радости, не копит её на чёрный день, не требует объяснений, почему сейчас можно смеяться. Оно просто смеётся. Бежит босиком по лужам, падает, вскакивает и снова бежит — не думая о том, что когда-то это закончится. И когда взрослый, уставший от бесконечных «надо» и «должен», вдруг ловит себя на том, что улыбается, глядя, как ребёнок запускает в небо мыльный пузырь, — это не просто ностальгия. Это воспоминание о том, что счастье — не цель, не награда, не что-то далёкое и сложное. Оно было вот здесь, в этом умении радоваться просто потому, что солнце светит, потому что ветер дует в лицо, потому что сегодня — ещё один день, полный возможностей. Мы все родом из детства. И где-то глубоко внутри, под слоями обязанностей, разочарований и «взрослости», каждый из нас хранит того самого ребёнка, который знал главную тайну: Жизнь — это чудо. И оно уже происходит.

Пора вторая – юность

Герои – Пока мы молоды

Рося Федин – По 17

Ткач – Наушники

Лисицын - Сильно

Young Lari – Кусай

Густой и тягучий как мёд солнечный свет лился через высокие окна старого школьного класса, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе. Парты, испещрённые поколениями учеников — выцарапанными признаниями в любви, похабными рисунками и бессмысленными цифрами — стояли ровными рядами, но давно потеряли былую строгость: дерево потемнело от времени, покрылось царапинами и следами чернил. Ки Хун сидел у окна, подперев голову одной рукой, а второй лениво складывал из тетрадного листа очередной самолётик. Пальцы, уже не по-детски крупные, но всё ещё сохранявшие какую-то мальчишескую неуклюжесть, аккуратно загибали уголки, выравнивали крылья. Он прищурился, оценивая аэродинамику своего творения, потом украдкой посмотрел вперёд — на спину Ин Хо, сидевшего за первой партой. Тот, как всегда, сидел идеально прямо — плечи расправлены, спина ровная, будто даже здесь, в этом душном классе, он не позволял себе расслабиться. Только по едва заметному движению его левой руки — пальцы постукивали по парте в ритм какой-то несуществующей мелодии — можно было догадаться, что и он не слишком поглощён лекцией. Старый учитель истории, низенький, с лицом, напоминающим высохшую грушу, монотонно бубнил что-то про династии Чосон, временами шамкая и путая даты. Ровный и безжизненный голос сливался с гулом вентилятора на потолке, который безуспешно пытался бороться с жарой. — ...и в эпоху правления Седжона Великого... ммм... было изобретено... э-э-э... Не став дожидаться конца фразы Ки Хун прицелился, задержал дыхание — и запустил самолётик. Бумажный снаряд пролетел над головами одноклассников, сделал изящную петлю и приземлился прямо на учебнике Ин Хо. Тот не повернулся, но Ки Хун видел, как напряглись его плечи — признак сдерживаемого смеха. Через секунду Ин Хо поднял самолётик, развернул его и что-то быстро написал на крыле. — Сон Ки Хун! — вдруг раздался скрипучий голос учителя. — Вы, кажется, не согласны с моим мнением о реформах Тхэджо? Класс затих. Ки Хун медленно поднялся, чувствуя, как десятки глаз уставились на него. — Я... э-э-э... — Простите, сонсэнним, но, кажется, вы перепутали, - поднял руку Ин Хо. - Это был не Тхэджо, а Тхэджон. Ки Хун ухмыльнулся, а в классе повисла еще более давящая тишина. Учитель покраснел, закашлялся и, бормоча что-то про «неуважение», вернулся к доске. Ин Хо не обернулся, но Ки Хун видел, как дрогнули его плечи — он смеялся. В окно дул тёплый ветер, пахнущий травой и свободой. Им было шестнадцать. «Опять не спишь на уроке? - вывел Ин Хо округлыми буквами, так непохожими на его обычно острый почерк. - Или просто не можешь прожить и часа без моего общества?» Записка, превращенная в плотный треугольник, совершила обратный путь по той же траектории, будто невидимая нить связывала двух друзей через пространство класса. Ки Хун поймал послание и тут же развернул его, губы растянулись в широкой ухмылке, обнажив слегка неровные зубы. Он тут же схватил ручку и начал писать ответ, время от времени закусывая нижнюю губу в порыве творческого вдохновения. «Старик бубнит так монотонно, что даже тараканы в углу уснули. Если я не займу себя чем-то, то засну и рухну лицом в чернильницу. Спаси меня - расскажи что-нибудь интересное». Бумажный комочек пролетел обратно, но на этот раз его траектория оказалась нарушена - учитель неожиданно повернулся, и записка приземлилась прямо на парту перед сонной одноклассницей. Ин Хо замер, пальцы непроизвольно сжались, но девушка лишь сонно зевнула и оттолкнула записку в его сторону кончиком карандаша. «Идиот, - написал Ин Хо, подчеркивая слово с такой силой, что бумага едва не порвалась. - Хочешь, чтобы нас обоих оставили после уроков? В прошлый раз мы отмывали доску три часа!» Но даже сквозь показное раздражение в строчках угадывалось привычное снисхождение, то самое, что всегда было в их дружбе. Получив послание Ки Хун закатил глаза и написал ответ, на этот раз сделав записку совсем крошечной: «Но зато мы нашли тот старый шкаф с журналами в подсобке! Помнишь?» Он прицелился и запустил миниатюрный бумажный шарик с неожиданной точностью - он приземлился прямо в затылок Ин Хо. Тот не смог сдержать улыбку, читая записку. Он уже начал писать ответ, но в этот момент резкий голос учителя прорезал воздух: - Хван Ин Хо! Вы, кажется, нашли что-то более интересное, чем реформы короля Седжона? Ин Хо медленно поднялся с совершенно невозмутимым лицом, только легкий румянец выдавал смущение. - Простите, сонсэнним, я просто... сверял даты в учебнике. Из задних рядов донесся едва слышный смешок. Учитель, тяжело вздохнув, покачал головой: - Садитесь. И пусть ваше внимание будет направлено на урок, а не на... - он бросил выразительный взгляд в сторону главного нарушителя спокойствия, - ...бумажные самолетики. Когда учитель снова повернулся к доске, Ин Хо украдкой обернулся и встретился взглядом с Ки Хуном. Без слов, только легкое поднятие брови - и оба поняли, что переписка на этом не закончится. Просто теперь им придется быть осторожнее. А за окном летнее солнце продолжало свой путь по небу, и тень от старого вяза во дворе школы медленно ползла по стене класса, отсчитывая минуты до звонка, до свободы, до того момента, когда можно будет выбежать во двор и продолжить разговор уже без этих глупых бумажек. Но пока - пока бумажные самолетики оставались их тайным оружием против скуки, их маленькой революцией в мире правил и школьных уставов. Звонок прозвенел резко, как всегда, неожиданно разрезая монотонную тишину урока. Одноклассники тут же оживились, захлопывая учебники и спешно собирая вещи, но Ки Хун и Ин Хо не торопились. Они выходили из класса последними, плечом к плечу, как всегда — Ки Хун слегка раскачивался на ходу, походка была разболтанной, будто он все еще не привык к своему внезапно вытянувшемуся за лето телу, а Ин Хо шел рядом, держа спину прямо, словно даже сейчас, после восьми уроков, не позволял себе расслабиться. Двор школы был залит послеобеденным солнцем, асфальт нагрелся и отдавал тепло, смешиваясь с легким ветерком, который гнал по дорожкам клубы пыли. Началась застройка района — за низким забором уже виднелись остовы будущих многоэтажек, груды кирпичей и гулкая какофония работающей техники. Но пока здесь, на этой стороне улицы, еще оставался старый мир: покосившиеся заборы, узкие переулки и запах жареных блинов хотток, доносившийся из придорожной палатки. — Ну что, выпускной скоро, — Ки Хун закинул руки за голову, растягивая слова. — Представляешь? Последний звонок, потом экзамены... а потом — свобода. — Свобода? — усмехнулся Ин Хо, подбирая с земли камешек и запуская его «блинчиком» по пыльной дороге. — Ты про армию, что ли? Или про институт, куда тебе еще поступить надо? — Да ладно тебе, - скривился Ки Хун, - как будто ты не понимаешь. Просто... всё, конец школе. Больше не будет этих дурацких звонков, домашних заданий, старика с его династиями... — Зато будет что-то другое, — Ин Хо бросил еще один камень, на этот раз попав в ржавую банку, валявшуюся у обочины. — Работа. Учеба. Долги. Взрослая жизнь не такая уж и свободная, если подумать. Ки Хун нахмурился, но тут же рассмеялся, толкнув друга плечом. — Ты всегда так, всё усложняешь. Ну да, ладно, взрослая жизнь — это не каникулы. Но зато... - Он замолчал, подбирая слова. — Зато мы сами будем решать, что делать. Куда идти. С кем общаться. — Ты серьезно думаешь, что после выпуска что-то изменится? — А ты нет? — Не знаю. Может, и изменится. Но мы-то останемся теми же. — Ну и ладно. Главное, чтобы ты не стал слишком серьезным. А то вдруг через пару лет встретимся, а ты уже в костюме и с портфелем, будешь мне про акции и кредиты рассказывать. — А ты, значит, так и будешь бумажные самолетики на работе запускать? — Конечно! — развел руками Ки Хун. — Это же моя фирменная фишка. Без них я не я. Они дошли до перекрестка, где их пути расходились — Ин Хо налево, к дому с маленьким садиком, где его мама наверняка уже готовила обед, а Ки Хуну направо. Их дома так и стояли рядом. Но ни один из них не спешил сворачивать. — Ладно, — наконец сказал Ин Хо. — Увидимся. — Ага. И не вздумай засыпать на истории, без твоих подсказок я точно облажаюсь. Они разошлись, но через несколько шагов Ки Хун обернулся и крикнул: — Эй, Ин Хо! Тот остановился. — Что? — Как думаешь, через десять лет мы все еще будем дружить? Ин Хо замер на секунду, потом улыбнулся — по-настоящему, без обычной сдержанности. — Если ты не надоешь мне за это время, то да. Засмеявшись, Ки Хун помахал рукой и наконец пошел своей дорогой. После обеда комната Ин Хо казалась островком тишины в шумном мире. Стерильно чистая, с аккуратно расставленными книгами и единственной фотографией на стене — семейный снимок, где он, еще ребенок, стоял между родителями, — она была полной противоположностью хаотичному уголку Ки Хуна. Низкий столик, за которым они сидели друг напротив друга, был завален учебниками по истории, исписанными листами конспектов и двумя чашками остывшего чая. Склонившись над учебником Ки Хун водил пальцем по строчкам, бормоча что-то про реформы Седжона. Покрытые тонким слоем уличной пыли босые ступни то и дело невольно касались чистых, почти белых пяток Ин Хо. От каждого такого прикосновения по телу обоих пробегала легкая дрожь, как от внезапного дуновения ветра. Ин Хо делал вид, что не замечает, но пальцы, сжимавшие ручку, чуть подрагивали. — Ты вообще слушаешь? — Ин Хо поднял глаза, встретившись взглядом с Ки Хуном, который наклонился к нему слишком близко, пытаясь разобрать его почерк. — Конечно, — ухмыльнулся Ки Хун. Дыхание коснулось щеки парня, теплое и чуть сладковатое от съеденного на обед хоттока. — Просто твои записи выглядят, как шифровка. Ты что, специально так пишешь, чтобы никто не списал? Ин Хо фыркнул, но не отодвинулся. Комната была наполнена влажным послеобеденным воздухом, смешанным с ароматом бумаги и едва уловимым запахом пота — юность, запертая в четырех стенах. — Если бы я хотел усложнить, я бы писал иероглифами, — проворчал он. Вместо того чтобы вернуться на свое место Ки Хун оперся локтем о стол, подперев голову рукой. Его колено теперь касалось ноги Ин Хо под столом, и оба делали вид, что не чувствуют этого: теплая и чуть влажная от пота кожа, перекаты мышц под кожей. — Ладно, ладно, — Ки Хун махнул рукой. — Давай лучше поговорим о чем-нибудь нормальном. Ну, например… как ты думаешь, почему старики так помешаны на этих династиях? Как будто от того, что мы запомним все даты, мир изменится. Ин Хо вздохнул, но в его глазах мелькнуло облегчение — он тоже устал от бесконечных дат и имен. — Может, они просто хотят, чтобы мы помнили, что все уже было до нас. Все эти войны, реформы, глупые ошибки… — Он замолчал, глядя на свои руки. — Чтобы мы не повторяли их. — И что, это работает? — Ки Хун протянул руку, чтобы поправить страницу учебника, и скользнул кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Ин Хо. — Нет, — пробормотал Ин Хо. — Но они все равно пытаются. — Ладно, — Ки Хун потянулся к своей чашке, делая вид, что все в порядке и он не чувствует сладкого томления внизу живота. — Тогда давай закончим этот дурацкий конспект, а потом… может, пойдем куда-нибудь. Но Ки Хун, который не мог долго молчать, снова завел пластинку. — Ты знаешь, что самое странное? — он разлёгся на полу, раскинув руки, словно пытаясь занять как можно больше места в этой аккуратной комнате. Его голова оказалась рядом с коленями Ин Хо, и тот невольно вздрогнул, когда прядь тёмных волос коснулась его обнаженной кожи. — Вот мы сидим, учим эту ерунду, а скоро всё изменится. И мы... — он запнулся, будто не решаясь договорить. Ин Хо медленно опустил руку и чуть потянул край футболки парня, как будто пытаясь удержать что-то неуловимое. — Мы что? — Мы тоже изменимся. Он повернул голову и уставился в потолок, чтобы не видеть выражения лица парня. Но Ин Хо всё равно почувствовал — в этих словах была та же странная тоска, что и у него. — Мы и так меняемся каждый день. Ты вон сколько за лето вымахал. Теперь даже дверной косяк головой задеваешь. Ки Хун фыркнул, но не поднялся. Вместо этого он перевернулся на бок, лицом к Ин Хо, и подпер голову рукой. — Не в росте дело. — А в чём тогда? — В этом. — Ки Хун жестом обозначил пространство между ними. — Раньше мы просто дрались подушками и всё. А теперь... Он не договорил. Но Ин Хо понял. Теперь каждое случайное прикосновение отдавалось где-то под рёбрами странным теплом. Теперь они замечали, как голоса друг друга стали глубже, как плечи стали шире, как иногда по утрам, если ночевали вместе, приходилось прятать следы снов, о которых не говорили вслух. — А теперь что? — Ин Хо всё же посмотрел на него, и в его обычно спокойных глазах было что-то новое — тревожное и живое. Ки Хун замер. Потом поднял руку и, словно проверяя, дотронулся до его запястья — там, где под кожей отчётливо бился пульс. — А теперь я вот так вот трясусь, когда до тебя дотрагиваюсь. Ин Хо не отдернул руку. Пальцы дрогнули, потом разжались, и он перевернул ладонь вверх, едва касаясь кончиками пальцев руки парня. — Идиот, — сказал он. — Это просто... гормоны. — Да? — Ки Хун приподнялся на локте, приблизив лицо. — А почему тогда у тебя аж уши красные? Ин Хо резко вдохнул, но не отстранился. - А у тебя тоже красные, дурилка. — Может, хватит конспектов? — Ки Хун улыбнулся, но в глазах у него было что-то неуверенное, почти испуганное. — Да, — пробормотал Ин Хо, отводя взгляд. — Хватит. Тропинка к реке заросла гуще, чем в детстве. Крапива хлестала по голым икрам, но они почти не замечали этого — слишком громко смеялись, слишком часто толкали друг друга плечами, пытаясь сбросить напряжение, накопившееся в той тихой комнате. Река встретила их тёплой, почти парной водой. Не раздумывая долго Ки Хун скинул футболку через голову и прыгнул с разбега, подняв фонтан брызг. Ин Хо остался на берегу, медленно расстёгивая пуговицы рубашки слегка дрожащими пальцами. — Чего тормозишь? — крикнул Ки Хун, вынырнув. Вода стекала по его шее, оставляя мокрые дорожки на внезапно очерченных за лето мышцах плеч. Ин Хо не ответил. Он лишь сбросил рубашку, и ткань, тяжелая от влажного воздуха, мягко шлепнулась на прибрежные камни. Движения парня были нарочито медленными, словно он боялся, что любое резкое действие разорвет эту хрупкую, невысказанную нить между ними. Вода приняла его нежно, обвивая лодыжки, затем колени, и вот уже дрожь пробежала по животу, когда прохлада добралась до низа оголенного торса. Ки Хун не сводил с него глаз. Взгляд был тяжелым, осязаемым — он скользил по бледной коже живота, по ребрам, вырисовывающимся при каждом вдохе, по темной линии, едва виднеющейся ниже пупка, где вода скрывала остальное. — Чего тормозишь? Голос Ки Хуна звучал хрипловато от недавнего ныряния. Ин Хо не успел ответить. Резкий всплеск — и пальцы обхватили его икру под водой. Но это не была детская щекотка. Ки Хун провел рукой вверх, медленно, намеренно задерживаясь на каждом сантиметре кожи, запоминая ее текстуру. Пальцы были шершавыми от загара и речного песка, и это сочетание — нежность движения и грубость прикосновения — заставило Ин Хо резко дернуться. Он пошатнулся. Вода сомкнулась над головой, и на мгновение мир погрузился в зеленоватую тишину. Потом сильные руки обхватили его талию, вытягивая на поверхность. Они всплыли одновременно, кашляя, выплевывая воду, но не отпуская друг друга. Голые торсы, скользкие от речной влаги, бёдра, случайно задевающие друг друга. Ки Хун дышал часто, и Ин Хо чувствовал каждое движение его ребер под своими ладонями. Вода капала с их ресниц, делая взгляды ещё более тёмными. — Ты... — начал Ин Хо, но голос предательски сорвался. Он видел, как капля за каплей скатывается по шее Ки Хуна, исчезая в яремной впадинке. Видел, как собственные пальцы, бледные от воды, контрастируют с загорелой кожей парня. Видел, как подрагивают веки Ки Хуна, когда его взгляд опускается ниже... Пальцы Ки Хуна скользнули по лицу, смахивая воду, но не остановились там — они продолжили движение, едва касаясь влажной шеи Ин Хо. Прикосновение было легким, но в нем чувствовалась настойчивость, желание задержаться, ощутить тепло кожи под каплями речной влаги. — Холодно? – хрипло спросил Ки Хун. Не отводя взгляда Ин Хо покачал головой. Дыхание сбилось, стало прерывистым, а губы слегка приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова растворились в пространстве между ними. Он видел, как грудь Ки Хуна ритмично поднимается — слишком быстро для обычного дыхания, слишком глубоко для простого волнения. Под водой, где никто не видел, их пальцы начали медленное движение навстречу друг другу. Ки Хун первым коснулся его ладони, скользнув между пальцами, как будто проверяя — можно ли? В ответ Ин Хо разжал кулак, позволив тому войти в это немое согласие. Их руки сплелись под толщей воды, скрытые от мира, но явные только для них. Кожа была гладкой от влаги, теплой, несмотря на прохладу реки. Ки Хун провел большим пальцем по внутренней стороне запястья Ин Хо, ощущая пульс, который бешено стучал под тонкой кожей. Казалось, даже плеск волн затих вокруг, уступив место этому стуку — громкому, настойчивому, как признание без слов. Вода вокруг них будто нагрелась, пульсируя в такт их учащенному дыханию. Ки Хун слегка наклонился, и теперь губы были так близко, что Ин Хо чувствовал тепло его дыхания — сладковатое от недавно съеденных ягод, которые они сорвали по дороге. Ин Хо сжал пальцы чуть сильнее, и в этом жесте было что-то большее, чем просто ответ. Это было обещание. Страх. Желание. Все сразу. Вечером в старом клубе душный воздух был пропитан запахом пережаренного масла, сигаретного дыма и дешевого одеколона, который щипал глаза. В углу телевизор с выпуклым экраном транслировал бейсбол, звук приглушен до шепота, но яркие вспышки голубоватого света отражались в стеклянных бутылках на стойке. Развалившись на потрепанном кожаном диване, Ки Хун небрежно вытянул под низким столиком длинные ноги в потертых джинсах. Ин Хо сидел напротив, чуть склонившись вперед. Бутылка соджу была уже наполовину пуста. Пластмассовые рюмки с надписями какого-то завода давно потеряли прозрачность, но алкоголь все равно жег горло, оставляя послевкусие сладковатой горечи. — Все-таки старик сегодня перегнул, — Ки Хун швырнул на стол скрученную крышку. — Две страницы конспекта к завтрашнему дню! У него крыша поехала окончательно. — Ты бы лучше думал, как экзамены сдавать, - усмехнулся Ин Хо, подкручивая пальцем край этикетки на бутылке. – Осталось немного... — О, вот и она пошла! — Ки Хун закатил глаза и налил еще, на этот раз небрежно, так что жидкость перелилась через край. — Ин Хо, блядь, пророк нудный. Выпей лучше. Он протянул стакан, но Ин Хо уже не смотрел на него. Его взгляд застыл где-то за спиной Ки Хуна. Тот обернулся. Дверь клуба распахнулась, и в оранжевом свете уличного фонаря стояла Сэ Бёк. Она тоже выросла. Не та щупленькая девчонка с косичками, что гоняла их по двору, а... девушка. Волосы, собранные в небрежный хвост, открывали шею, тонкую и белую. Джинсы облегали бедра, а свободная рубашка съехала с одного плеча, обнажив бронзовую кожу. В руках — пачка книг, прижатая к груди. Ки Хун чувствовал, как у него перехватывает дыхание. Но не от вида. А из-за другого... Когда он повернулся обратно к столу, то поймал на себе взгляд Ин Хо, который сжал челюсть, а пальцами схватил стаканчик так, что кажется, вот-вот треснет пластмасса. Сэ Бёк заметила их и улыбнулась — не той злой ухмылкой из детства, а чем-то теплее, сложнее — и прошла мимо, к другому столику. Клуб гудел вокруг них — смех, звон рюмок, приглушенные разговоры под аккомпанемент старенького караоке-аппарата, игравшего народную песню с хрипящими высокими нотами. Но в их углу повисло тягучее молчание, прерываемое только стуком бутылки о край стола, когда Ки Хун наливал себе еще. Алкоголь уже разлился теплом по жилам, но вместо расслабления он лишь обострил то странное напряжение, что висело между ними с тех пор, как Сэ Бёк вошла и села за соседний столик, бросив через плечо лишь короткое «Привет, ребята». — Ну что, великий мыслитель, — Ки Хун налил ещё соджу. — Так и будешь пялиться, или хотя бы выпьешь со мной, как нормальный человек? — Я не пялюсь. — Ага, конечно, - фыркнул Ки Хун, откидывая чёлку со лба. — Ты смотрел на неё, как будто впервые увидел. Хотя может, так и есть? Может, наш холодный, расчётливый Ин Хо наконец-то влюбился? — Ты говоришь глупости, - процедил Ин Хо. — О, а вот это уже интересно. Ты злишься. Значит, попал в точку. — Я не злюсь. — Лжёшь. Они замолчали, сцепившись взглядами. — Ты сам пялился на неё, — тихо пробормотал Ин Хо, первым отводя взгляд. Ки Хун замер, а потом резко откинулся на спинку дивана, растягивая губы в наглой ухмылке. — Ага, поймал. Значит, следил за мной. — Не следил. — Врешь. Опять тишина. Ки Хун выпил еще. — Знаешь, что? Мне плевать на Сэ Бёк. И тебе тоже. Мы оба это знаем. — Тогда о чём это? - закатил глаза Ин Хо. — О том, что ты смотрел на мою реакцию. Ин Хо задержал дыхание, а потом пожал плечами. - Иди ты... - Боишься потерять контроль? — Контроль? — Ин Хо произнес это слово тихо, почти шепотом, но в нем явственно прозвучал вызов. — Это ты сейчас о чем? Ки Хун почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он не планировал заходить так далеко, но алкоголь и это странное, гнетущее чувство, которое он не мог назвать, заставили его продолжить: — Да о чем угодно. О том, что ты никогда не позволяешь себе ничего, кроме идеально выверенных движений. Не выпьешь лишнего, не скажешь лишнего, не сделаешь лишнего... — он наклонился вперед, и теперь его голос звучал тише, но жестче. — Как будто боишься, что если хоть на секунду расслабишься, то случится что-то ужасное. Ин Хо не ответил. Он лишь смотрел на Ки Хуна, и в глазах было что-то невысказанное, что-то, что висело между ними уже годами, но так и не нашло слов. — Может, я просто не хочу быть таким, как ты, — наконец сказал он. — Может, мне не нравится терять голову. Может, я не хочу проснуться однажды и понять, что натворил чего-то, о чем буду жалеть. — Например? — с вызовом бросил Ки Хун чувствуя, как в районе сердца что-то сжалось. — Например, сказать что-то, что разрушит все, что есть между нами. Ки Хун понимал, что должен ответить. Должен отшутиться, должен толкнуть Ин Хо плечом, сказать что-то вроде «Да ладно тебе, как будто ты вообще способен что-то разрушить». Но вместо этого он просто сидел, чувствуя, как слова застревают у него в горле. — Ты прав, — наконец произнес он. — Это было бы ужасно. Парни смотрели друг на друга, и в их взглядах было слишком много всего — и та ревность, что они оба чувствовали, когда видели, как другой смотрит на Сэ Бёк, и та злость, что рождалась от невозможности просто сказать правду, и то странное, тянущее чувство, которое они оба так тщательно прятали за колкостями и поддразниваниями. — Нам стоит идти, — Ин Хо наконец оторвал взгляд и поднялся. — Завтра утром занятия. Ки Хун кивнул, не доверяя себе произносить слова. Они вышли на улицу, где холодный ночной воздух обжег легкие после душного клуба. И ни один из них не обернулся, чтобы посмотреть, как Сэ Бёк провожает их взглядом, будто понимая что-то, чего они сами не решались признать. Темный переулок за баром пах мочой, пережаренным маслом и влажным деревом старого забора, который вот-вот рассыплется от времени. Стиснув зубы, Ин Хо тащил Ки Хуна, который, хоть и был пьян, но все равно упирался — его тело, горячее и неуправляемое, то обмякало, то вдруг напрягалось, словно он то забывал куда идет, то внезапно вспоминал, что злится. Их плечи сталкивались, руки скользили по вспотевшей коже, и Ин Хо чувствовал, как под пальцами проминается мокрая от пота ткань футболки Ки Хуна, как его собственные ладони становятся липкими от этой близости. А потом ладонь Ки Хуна скользнула по его бедру. — Ты совсем сдурел? — Ин Хо толкнул его к забору, и тот, потеряв равновесие, ударился спиной о древесину, издав глухой стон. Ки Хун не ответил. Он стоял, опершись о забор, грудь быстро поднималась и опускалась, а глаза, блестящие в темноте, были полны чего-то дикого — злости, обиды, желания. Чуть приоткрытые губы дрожали в желании что-то крикнуть, но слова застревали в горле. Стоя перед ним, Ин Хо тоже тяжело дышал, обычно безупречная осанка сломалась, спина сгорбилась от напряжения. Он чувствовал, как пот стекает по его вискам, как рубашка прилипла к спине, как ночная духота обволакивает их обоих, делая каждый вдох густым, осязаемым. Парни смотрели друг на друга, и между ними висело все, что они не осмеливались сказать. Ин Хо видел, как капля пота скатилась по шее Ки Хуна, исчезла в вырезе футболки, и ему вдруг страшно захотелось проследить за ней языком, почувствовать солоноватый вкус кожи, вдохнуть этот запах — смесь дешевого алкоголя, табака и чего-то неуловимо своего, того, что было просто Ки Хуном. Казалось Ки Хун читал его мысли. Его взгляд упал на губы Ин Хо, и он облизнул свои, нервно, быстро, словно боясь, что тот заметит. Вдалеке залаяла собака, из открытого окна верхнего этажа донесся смех, но все это было где-то там, за пределами их мира. Ин Хо сделал шаг вперед. Ки Хун замер. Они были так близко, что Ин Хо чувствовал тепло, исходящее от тела Ки Хуна, слышал его прерывистое дыхание, видел, как дрожат его ресницы. Он мог бы. Он должен был бы. Просто протянуть руку, притянуть его к себе, наконец понять, что значит прикоснуться к нему не как к другу, не как к назойливому спутнику детства, а как к тому, кто сводит его с ума годами. Но вместо этого Ин Хо стиснул зубы и отступил. — Иди домой. Протрезвей. — Да пошел ты, — прошептал Ки Хун, отталкиваясь от забора. Он пошатнулся, но не упал, и Ин Хо не стал его ловить. Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Но в итоге через пять шагов оба развернулись. Ки Хун цапнул Ин Хо за запястье и потащил в узкую подворотню, с силой прижал его к шершавой стене. Их груди соприкоснулись, сердца колотились так близко, что казалось, будто они бьются в унисон — бешеный ритм, сбивающий дыхание. — Ты… ты… — бормотал что-то бессвязное Ки Хун, его горячее дыхание, пахнущее соджу и мятной жвачкой, обжигало губы Ин Хо. - Бесишь меня, блять. Он не умел целоваться. Это было ясно с первой же секунды. Его губы нашли губы Ин Хо неуверенно, слишком жестко, со смешным детским натиском, словно он боялся, что тот оттолкнет, и потому решил действовать напролом. Врезался в него всем телом, нос к носу, зубы к зубам, с тихим клацаньем, от которого у Ин Хо вырвался короткий, сдавленный звук. Но он не отстранился. Они стояли, слипшиеся, мокрые от пота и дрожи, и этот поцелуй был нелепым, неловким, слишком влажным, слишком неумелым, но самым настоящим. Ки Хун держал его так, будто боялся, что земля уйдет из-под ног, если он разожмет пальцы. Обычно такие развязные и неуклюжие руки теперь дрожали, вцепившись в бока Ин Хо, а губы, хоть и не знали, что делать дальше, все равно не отрывались — просто прижались сильнее, будто пытались передать то, что не могли сказать словами. Ин Хо зажмурился, он тоже не знал, как это должно быть. Руки повисли в воздухе, потом медленно, осторожно обвили шею Ки Хуна, пальцы скользнули в его мокрые от пота волосы, вплелись в них, чувствуя, как под ладонью вздрагивает затылок парня. Он ответил на поцелуй так же неловко — губы слишком напряжены, движения резкие, но где-то между их соприкосновениями, между смешными тычками носами и случайным стуком зубов, родилось что-то правильное. Ки Хун крепче вжался в него, и Ин Хо почувствовал, как по животу пробежала горячая волна, сладкая и тревожная, сжимаясь где-то внизу. Их дыхание смешалось — прерывистое, неровное, слишком громкое в тишине. Кончиком языка Ки Хун провел по его нижней губе, неловко, вопросительно, и Ин Хо ответил тем же, хотя не был уверен, как это делается. Этот поцелуй был липким от слюны, нелепым, слишком жадным, но в нем не было ни капли фальши. Только соль на губах, только дрожь в коленях, только сладкий, томительный жар, растекающийся по животу и заставляющий пальцы впиваться в кожу крепче. Их губы разъединились на мгновение — ровно настолько, чтобы дрожащий вздох Ки Хуна смешался с прерывистым дыханием Ин Хо. В этом крошечном промежутке они почувствовали вкус друг друга на своих губах — чуть солоноватый, теплый, чужой и от этого еще более манящий. Ки Хун облизнул свои губы, ловя остатки этого вкуса, и Ин Хо, не выдержав, потянулся к нему снова, уже смелее, уже жаднее. На этот раз их рты сошлись мягче, но не менее жадно. Ки Хун приоткрыл губы, и Ин Хо почувствовал, как его язык осторожно касается его собственного — робко, почти несмело, спрашивая разрешения. В ответ он впустил его глубже, и их дыхание переплелось в горячем, влажном танце. Слюна смешивалась, становилась общей, и этот странный, интимный обмен казался теперь не неловкостью, а чем-то невероятно сладким. Руки Ин Хо скользнули вниз, обвивая торс Ки Хуна, ощущая под пальцами каждую напряженную мышцу, каждый вздымающийся вдох. Ки Хун, в свою очередь, вцепился в его спину, прижимая его ближе, еще ближе, словно пытаясь стереть последние миллиметры между ними. Их тела слиплись от пота, одежда мешала, но ни один из них не осмеливался прервать этот момент — даже когда дыхание стало сбиваться, а в груди заныло от нехватки воздуха. Ки Хун оторвался, чтобы перевести дух, но тут же вернулся, целуя уголки губ Ин Хо, затем его подбородок, шею оставляя на ней горячие, влажные следы. Ин Хо запрокинул голову, подаваясь навстречу, пальцы вцепились в волосы Ки Хуна, удерживая его там, не отпуская. — Подожди… — прошептал он, но его голос звучал как чуждый, хриплый, полный желания. Ки Хун не ответил. Он лишь прижал лоб к его плечу, чувствуя, как бешено бьется его сердце — так же часто, как его собственное. Их объятия стали крепче, крепче, будто они боялись, что если ослабят хватку, то все это окажется сном. — Вот… вот блядь… — прохрипел он. А Ин Хо просто притянул его обратно, на этот очередь уже целуя по-настоящему — медленно, осторожно. За подворотней хлопнула дверь, засмеялись пьяные голоса, но они уже не слышали ничего, кроме стука собственных сердец. Им было шестнадцать. Они не умели целоваться. Но в этом неловком, горячем первом поцелуе было больше правды, чем во всех словах, что они не решались сказать годами. Ки Хун вышел из магазина, сжимая в руке пакет с бутылкой воды и пачкой сигарет. Ночь была душной, фонари мигали, отбрасывая желтые пятна на потрескавшийся асфальт. Он уже хотел закурить, зажав сигарету в зубах, когда из-за угла раздался свист. — Эй, педик! Пальцы Ки Хуна непроизвольно крепче сжали полиэтиленовый пакет. Сан У стоял, расставив ноги, руки засунуты в карманы потертых джинс. Мерзкая ухмылка обнажала кривые, желтые от табака зубы — типичная пасть парня, который считал, что возраст и пара лишних сантиметров в плечах дают ему право судить всех вокруг. За спиной у него переминались с ноги на ногу два его клона — такие же узколобые, с жирными волосами, зачесанными в дурацкие «футбольные» челки, модные среди уличной шпаны. — Тебе чего? Сан У фальшиво захихикал, оглянулся на своих, будто ища поддержки, и выплюнул: — Слышал, ты сегодня сосался в подворотне. — Он нарочито медленно провел языком по губам, изображая поцелуй, и его приятели загоготали, как гиены. — Бля, ну и ублюдки пошли. Слова повисли в воздухе. В Корее такое обвинение не просто оскорбление. Это клеймо. Позор, который может прилипнуть навсегда, разнесясь по всему району шепотками бабулек у лавки, пересудами рабочих у фабрики, злобным хихиканьем школьников. Ки Хун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, от ярости. Видя его молчание Сан У наглел: — Что, сука, язык проглотил? Или уже привык в жопу... Пакет с бутылкой грохнулся на землю. Кровь ударила в виски с такой силой, что мир на мгновение сузился до точки. Ки Хун даже не почувствовал, как его кулак сжался, только внезапную отдачу в костяшках, когда они врезались в мокрое от слюны лицо Сан У. Тот отлетел к покосившемуся забору, плечом врезавшись в прогнившие доски. На его подбородке уже расплывалось багровое пятно. — Ах ты сука! Голос Сан У взлетел до визга. Он плюнул на асфальт розоватой слюной и рванулся вперед, но Ки Хун уже развернулся к остальным — как волк, загнанный в угол. Первый удар пришел слева — тупой, тяжелый, прямо под ребра. Воздух с хрипом вырвался из легких, но Ки Хун лишь скривился, не сгибаясь. Второй парень, пахнущий дешевым одеколоном и вонючим потом, попытался обхватить его сзади, но Ки Хун резко дернул локтем назад. Удар пришелся во что-то мягкое — раздался хрип, и объятия ослабли. Сан У не заставил себя ждать. Он плюнул кровью прямо перед собой и бросился снова, как разъяренный бык. Его кулак пролетел мимо виска, задев ухо — в черепе звякнуло. Ки Хун ответил ударом в челюсть, почувствовав, как под пальцами хрустнуло что-то твердое. Схватившись за лицо Сан У завыл, но тут же получил коленом в живот. — Ты конченый, блять! Чья-то нога в грубом ботинке врезалась Ки Хуну в колено сбоку. Сустав хрустнул, и он рухнул на асфальт, проехавшись ладонью о битое стекло. Острая боль пронзила руку, но Ки Хун не закричал, лишь перекатился, уворачиваясь от следующего удара. Губа была разбита. Во рту — теплый, металлический вкус крови. — Давай, давай, падаль! Сан У стоял над ним, поднимая ногу для удара. Лицо, искаженное злобой, казалось чужим в мерцающем свете фонаря. Рванувшись вперед, как змея, Ки Хун вцепился в его штанину. Дернул на себя со всей силы. Сан У рухнул на асфальт с глухим стоном. В следующее мгновение они уже катались по земле, как дикие звери — царапаясь, кусаясь, хватая друг друга за волосы. Сан У попытался вдавить Ки Хуна лицом в грязный асфальт, но тот вывернулся, вонзив зубы в его ладонь. — А-а-а, сука! Где-то в конце переулка резко взвизгнула тормозящая машина, и чей-то голос рявкнул: — Копы! Словно стая крыс, почуявших свет фонаря, прихвастни Сан У метнулись врассыпную. Один шмыгнул за мусорные баки, второй в зияющий подворотней черный провал между домами. Сан У вырвался из хватки Ки Хуна, откатился и поднялся на одно колено. Его лицо было измазано грязью и кровью, футболка порвана на груди. Он плюнул в сторону Ки Хуна — слюна, густая и розовая, шлепнулась на асфальт между ними, как последний вызов. — Ты еще пожалеешь, ублюдок. Фары полицейской машины уже выхватывали из темноты стены домов, блики скользили по мокрому асфальту, задевая их ноги. Сан У в последний раз окинул Ки Хуна взглядом, в котором смешались ненависть, злорадство и что-то еще и рванул в темноту, сливаясь с ночью. Ки Хун остался сидеть на асфальте, тяжело дыша. Раскинув руки Ин Хо лежал на спине, все еще чувствуя на губах жар того неловкого, пьяного поцелуя в подворотне, когда внезапный стук в окно заставил его вздрогнуть. Парень даже не успел приподняться на локтях, как створка распахнулась с скрипом, и в комнату ввалилась знакомая тень — Ки Хун, запыхавшийся, с растрепанными волосами, пахнущий ночным ветром, кровью и чем-то неуловимо своим. — Черт, ты... — Ин Хо не успел договорить. Не говоря ни слова Ки Хун навалился на него всем телом, горячим и потным, пригвоздив к кровати. Дрожащие от адреналина руки обхватили плечи Ин Хо, а губы нашли его губы в темноте — уже увереннее, чем в подворотне, но все так же жадно, все так же неумело. Поцелуй со вкусом железа. — Ты... к тебе не лезли? — Ки Хун оторвался на секунду, но так и не договорил. – Я их убью в следующий раз. Вместо этого Ин Хо скользнул пальцами по его талии, выше, ощущая под ладонями ребра, горячую кожу, пульсацию крови где-то глубоко внутри. Ки Хун резко вздохнул, приподнялся, схватил края своей футболки и одним движением стянул ее через голову, обнажив торс — узкий, но уже с рельефом первых настоящих мышц, с темными сосками, напрягшимися от ночного воздуха. В полумраке кожа отливала бледным золотом, а по лицу струились капли пота, оставшиеся после бега через весь район. Не отрывая от него взгляда, глядя на него снизу-вверх, Ин Хо медленно потянулся к подолу собственной футболки. Ткань скользнула вверх по животу, обнажая сначала плоский живот, затем грудь — и вот он уже сбрасывает ее на пол, и они оба полуголые, дрожащие, не верящие, что это вообще происходит. — Мама... дома? — выдохнул Ки Хун. — Нет, — шепот в ответ и этого одного слова хватило, чтобы все сомнения рассыпались в прах. Ки Хун навалился на него снова, и на этот раз их тела прижались друг к другу кожа к коже, и от этого контакта обоих бросило в дрожь. Ладони скользнули по спине Ин Хо, ощупывая каждый позвонок, впадинку между лопатками, а губы прижались к шее — горячие, влажные, неуверенные. — Я... я не знаю, как... — пробормотал Ки Хун, обхватив широкой ладонью бедра парня под ним и притягивая ближе. — И я тоже, — выдавил из себя Ин Хо, но его руки уже скользили вниз, к поясу джинсов Ки Хуна, дрожа от нетерпения и страха. Они справлялись неуклюже: путались в молниях, задевали локтями, смешно пыхтели, пытаясь стянуть друг с друга оставшуюся одежду, но в этой неловкости была какая-то святость — они не просто раздевались, а срывали с себя годами копившиеся маски, обнажая не только тела, но и все те чувства, что тлели под слоем дружеских поддразниваний и случайных толчков плечом. И когда наконец не осталось ничего, что могло бы разделить их, Ки Хун замер над Ин Хо в немом вопросе. — Ты... ты уверен? Ин Хо в ответ лишь обхватил его за шею и притянул к себе, и их тела слились в первом, неловком, их ритме — порывистом, прерывистом, слишком быстром, но от этого не менее настоящем. Колени Ки Хуна по обе стороны от бедер парня дрожали от напряжения, капли пота скатывались по шее и исчезали где-то в впадине между ключицами. Неуверенная, но решительная рука скользнула вниз по животу Ин Хо, ощущая каждый мускул, каждый вздох, каждую пульсацию крови под тонкой кожей. Пальцы наткнулись на жесткие волоски, уже твердое тепло, и оба одновременно выдохнули - Ки Хун от неожиданности того, что держит в руке именно то, Ин Хо - от прикосновения, которого никогда прежде не испытывал. - П-погоди... - прерывисто прошептал Ин Хо, но его бедра сами потянулись навстречу ладони Ки Хуна. Тот закусил губу, пальцы сжались чуть сильнее, скользнули вверх, затем вниз - неумело, слишком резко, но для Ин Хо, который вцепился в простыни обеими руками, даже эта неловкость была огнем. Он закинул голову назад, обнажив горло, по которому пробежала тень от проезжающей за окном машины. - Ты... т-так нормально? - прошептал Ки Хун, обжигая дыханием шею Ин Хо. В ответ Ин Хо протянул руку, нащупал между ними горячий член Ки Хуна и сжал - сначала осторожно, затем увереннее, когда услышал, как тот застонал прямо в ухо. Они двигались вразнобой - то ускоряясь, то замирая, то снова начиная, их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, а свободные руки цеплялись друг за друга, как будто боялись, что один исчезнет, если отпустить хоть на секунду. - Я... я не... - Ки Хун внезапно замер и напрягся. Ин Хо понял без слов - он ускорил движения, чувствуя, как дрожь в теле парня становится все сильнее, как его собственное тело отвечает той же волной жара, тем же неудержимым нарастанием. Когда волна накрыла их почти одновременно, они застыли, прижавшись лбами друг к другу, не в силах вымолвить ни слова. В тишине комнаты было слышно только их прерывистое дыхание и далекий гул ночного города за окном. Ки Хун первым опустился рядом, обнял Ин Хо, словно пытался вдавить тело парня в свое. - Это... - Да... За окном шумела ночь, вдалеке проехала машина, осветив на секунду стену полоской света, но они уже ничего не видели, не слышали — только жар кож, стук сердец, прерывистые вздохи, смешанные с шепотом имен. И пусть это было еще не по-взрослому. И пусть они не знали, как это должно быть. Им было шестнадцать. Было в них что-то от нераспечатанного письма — дрожь в кончиках пальцев, когда пальцы случайно касались друг друга у общей парты; взгляд, слишком быстро отводимый в сторону; смех, обрывающийся на полувздохе. Их тела, ещё вчера угловатые и нелепые, будто собранные наспех из палок и верёвок, теперь наливались скрытой силой — плечи Ки Хуна, ещё недавно худые, теперь чётко вырисовывались под тонкой тканью рубашки, а на сгибе локтя, когда он поднимал руку, чтобы поправить волосы, проступала жилка, тонкая и синяя. Ин Хо, всегда казавшийся стройным до хрупкости, теперь нёс себя иначе — спина выпрямилась, а между лопатками, когда он наклонялся за упавшей ручкой, проступали тени первых настоящих мышц. Они менялись, даже не замечая этого, каждое утро открывая в зеркале что-то новое: тень на щеке после бритья, каплю пота в ямочке у ключицы, внезапную силу в руках, когда раньше хватало лишь на то, чтобы подбросить учебник с парты на парту. Их первая близость случилась как-то естественно, будто не они сами, а их тела давно знали, куда вести. Пальцы, сначала неуверенные, быстро находили дорогу — вот здесь, под ухом, он зажмуривается; вот тут, на внутренней стороне бедра, вздрагивает; а когда губы касаются этой родинки у левого соска, срывается тихий стон, которого сам Ин Хо никогда прежде от себя не слышал. Они учились друг на друге, как на живых картах: Ки Хун, всегда такой разговорчивый, теперь молчал, закусывая губу, когда пальцы Ин Хо скользили по его животу; Ин Хо, обычно собранный, терял контроль, когда Ки Хун выцеловывал его шею. А потом — после, когда они лежали, прижавшись голыми плечами, и слушали, как за окном шумит дождь, — наступало самое сладкое. Ки Хун вполголоса напевал какую-то глупую песенку, а Ин Хо, закрыв глаза, чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с сердцем рядом. Они ещё не знали, что будет завтра, не думали о том, что скажут другие, — они просто были. Два тела, два дыхания, одна тень на стене от уличного фонаря. Юность лилась сквозь них, как сок через перезревший персик — сладкая, липкая, невозвратимая. Они кусали её, не боясь испачкаться, зная, что таких лет больше не будет. Никогда. Юность — это когда твоё тело становится чужим. Просыпаешься утром и пальцы уже не те, что вчера: костяшки выпирают резче, вены на тыльной стороне ладони проступают синими реками. В зеркале — чужой: скулы заострились, бриться теперь приходится чаще, и каждый раз — это маленькое предательство детства. Ты учишься ходить заново, потому что за лето вымахал на десять сантиметров, и коленки, которые раньше не замечал, теперь предательски путаются друг о друга. Голос ломается в самый неподходящий момент — посреди урока, когда вызывают к доске, и весь класс фыркает, а ты стоишь, краснея, и чувствуешь, как жар разливается от шеи до самых мочек ушей. Но есть в этом и сладость — тайная, постыдная. Когда впервые замечаешь, что можешь поднять девушку на руки и она смеётся, а не кричит, чтобы отпустил. Когда после футбола раздеваешься в душевой и краем глаза видишь, что твои плечи не уже, чем у старших парней. Когда понимаешь, что чьи-то глаза - карие, с золотистыми крапинками - задерживаются на тебе дольше, чем нужно, и в животе вспыхивает что-то тёплое и незнакомое. А потом первая близость. Неумелая, смешная - нос уткнулся в щёку, коленки стукнулись, губы пересохли. Но святая. Потому что это твоё тело, ещё пахнущее детским мылом, вдруг становится взрослым — сильным, нужным, желанным. Ты трогаешь другую кожу, и она отвечает тебе мурашками, и ты понимаешь: вот оно. Ты больше не ребёнок. Но самое сладкое после. Когда лежишь, прижавшись голым плечом к голому плечу, и слушаешь, как дождь стучит по подоконнику. Когда его пальцы лениво переплетаются с твоими, и ты думаешь: «Господи, пусть это никогда не кончается». А оно кончается. Конечно, кончается. Но пока длится — это похоже на самый спелый, самый сочный плод, который ты кусаешь, не боясь, что сок потечёт по подбородку. Юность. Она уходит и только потом понимаешь, что никогда уже не будешь так чувствовать: ни кожу под пальцами, ни вкус чужого пота на губах, ни эту смесь страха и восторга, когда понимаешь, что тебя хотят. По-настоящему. В первый раз. Им шестнадцать. И это было прекрасно.