Тени ищущие спасения

Беверли не проронила ни слова. Отель остался позади, словно отрезанный, и теперь вечерняя тьма втягивала машину, как вода уносит лодку от причала. За окнами мелькали пригородные дома, пустые и недружелюбные — всё было незнакомым, как будто мир после убийства стал совершенно другим. Она держала руль мёртвой хваткой, фаланги побелели, а ноги странно не слушались, то ли дрожали от усталости, то ли из-за не ушедшего адреналина. Майлз, казалось, чувствовал, что разговаривать сейчас опасно. Он сидел смирно, разглядывая её почти из-под лба — в янтарном свете фонарей её профиль был резким, почти мужским, но в этом новом лице было и что-то из детства, это выражение, когда ребёнок впервые испугался по-настоящему. Он попытался было пошевелиться, чтобы спросить, не пора ли свернуть, но тут же передумал. Филлипс будто срослась с дорогой и с рулём, и вмешиваться было бы, пожалуй, даже опаснее, чем молчать. Девушка сбросила скорость только тогда, когда перестала видеть даже очертания полыхающего здания. Медленно, будто ей кто-то приказал, Беверли отпустила педаль газа и дала машине катиться накатом, почти теряя управление. В этот момент она впервые за вечер глянула на Майлза, и тот уловил в её взгляде страх, который был сродни ненависти, к само́й себе, к тому, что пришлось сделать, к нему — за то, что всё это началось. Он отвернулся в окно, притворившись, что внимательно следит за дорожными указателями. Филлипс ловила себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к тому короткому, невозможному моменту. Звук выстрела был не таким, как в кино или на тренировке, не резкий, а словно округлый, почти глухой, с едва заметной вибрацией в ладонях. Она помнила запах гари и металла, и то, как девочка напротив неё вдруг стала не девочкой, а объектом — массивом, который надо было просто удалить из уравнения. Для этого ли она училась стрелять? Для этого ли тренировала дыхание, когда отец загонял её на стрельбище под самым солнцем? Она не была уверена, что сможет рассказать об этом кому бы то ни было. Она даже не знала, что скажет Майлзу, если тот вдруг заговорит. Машина въехала в зону редких фонарей, и в этом неярком, пыльном освещении ночная дорога выглядела сюрреалистически: линия асфальта уходила в темноту, где не было ничего — ни прошлого, ни будущего. Только этот момент, когда чьи-то кости ещё лежат на мостовой, а ты пытаешься убедить себя, что дальше всё будет иначе. Беверли ненадолго закрыла глаза, прямо за рулём, считая до трёх. Она вспомнила, как держала пистолет, как прицеливалась в грудь — не в голову, чтобы не испортить лицо, в надежде, что это потом не будет преследовать её во снах. Она не думала, что смогла бы выстрелить ещё раз, даже если бы кто-то попросил. Всё, что оставалось — по инерции двигаться дальше, разгоняя внутри себя это странное, вязкое чувство вины, которое упиралось где-то под рёбрами и не желало сдаваться. Дальше было только шоссе, мертвецки пустое, и надвигающийся рассвет где-то впереди. Майлз откинулся на спинку сиденья и впервые за вечер позволил себе вздохнуть полной грудью. Он знал, что это ещё не конец их ночи, но почему-то чувствовал: если сейчас не сказать хоть что-то, то Филлипс просто рассыплется по дороге, как осколки фар. В полумраке ночи крест, что свисал с её груди, блеснул, Майлз, заметив этот блеск на украшении, перевёл взгляд. – Это мой крест? – еле слышно, пробормотал он. – А? – она кинула взгляд на него, а затем вниз, где свисала подвеска. – А, да. Ты уж прости, пришлось покопаться в твоих вещах, и я подумала, что это тебе нужно, – она аккуратно сняла с себя цепь с крестом и передала ему, не выпуская руль из второй руки. В руках у Майлза цепь казалась тяжелее, чем могла бы быть на самом деле — он перекинул её меж пальцев, потом сжал ладонью и прижал к груди, будто та могла хоть как-то сдержать внутреннюю дрожь. На лице у него застыла сосредоточенность, глаза непроизвольно зажмурились, губы беззвучно двигались, формируя знакомые с детства слова. Беверли скользнула взглядом по его профилю, заметив, как в неровном свете панели приборов тень на лице становится глубже. Она хотела сказать что-то утешающее — что всё закончится, что они уже спасены — но слова застревали в горле, сталкиваясь с непроницаемой стеной его молчаливого упрямства. Так они и ехали — безмолвно, каждый в своих мыслях, пока за окном не начал вырисовываться неясный силуэт. Сначала Майлз решил, что это просто оптическая иллюзия: игра влаги на стекле и пролетающих мимо дорожных фонарей. Но чем ближе они подъезжали, тем увереннее Майлз понимал, что это здание. Он был уверен — церковь, хоть и не мог вспомнить, чтобы в этих краях была хоть какая-то церковь. С каждой секундой очертания становились отчетливее, вырастая из тьмы — узкие стрельчатые окна, остроконечная крыша, а над всем этим возвышался крест, покрытый слоем времени, дождя и, может быть, мха. Вокруг ничего — только чёрная, безмолвная ночь и цепкая тишина, в которой даже шорох шин о мокрый асфальт казался кощунством. – Останови, Беверли, – глухо сказал он, не отрываясь от окна. – Что? Зачем, нам надо ехать вперед, у тебя кровотечения на лице?! – Беверли посмотрела на него с тревогой, но на лице его не было страха, только холодная решимость. – Останови, пожалуйста, – повторил он, и это «пожалуйста» прозвучало почти с мольбой. Беверли резко затормозила. Машина доехала до обочины, и Майлз, едва успев дождаться полной остановки, выскочил наружу, погружаясь в непроглядную тьму. Она смотрела, как он, отбросив голову назад, несколько секунд стоял неподвижно. Затем быстрым шагом, почти бегом, направился к церкви. От неожиданности и растерянности Беверли какое-то время просто сидела, вцепившись в руль и бездумно глядя на следы дождя, стекающие по лобовому стеклу. Она не знала, что делать: догонять его или остаться в машине? Его поступок парализовал её, всё суетное отступило, уступив место глухой тревоге. Но через минуту, переборов оцепенение она выбиралась из салона, плотно притворив за собой дверцу. Улица, по которой они ехали, исчезла почти сразу, стоило ей сделать пару шагов в сторону. В воздухе разливался терпкий запах мокрых листьев и сырой земли, и только редкие вспышки молний освещали грязную, размывшуюся дорожку, ведущую к церкви. Беверли шла, стараясь не оступаться, и прислушивалась — сначала ничего, только собственный, хриплый и слишком громкий для такой тишины, выдох. Потом впереди послышался голос — сначала неразборчиво, затем всё чётче. Она замедлила шаг, пригляделась и увидела: Майлз стоял на коленях перед воротами, сложив руки в замок, и что-то бормотал почти беззвучно. Его плечи ходили ходуном, будто он сдерживал рыдания, но звуков не было. Церковь оказалась больше, чем казалось издалека, и ещё более заброшенной. Витражи были выбиты, кое-где из стен торчали гнилые доски, и только крест на крыше сохранял относительную невредимость — он казался всевидящим. Всё вокруг, казалось, проникнуто безысходностью: трава перемешана с грязью и мусором, ступени крыльца наполовину обвалились, а дверь в храм даже не заперта — просто прижата ветром. Майлз стоял перед этим входом, в свете молний он становился похож на одну из статуй, что обычно ставят на замки, вроде горгулий. Беверли остановилась в паре метров. Она не знала, как подступиться: нарушить его молитву, спросить, что случилось, просто стоять рядом? Решения не было, и она, не придумав ничего лучше, просто медленно присела рядом, ощущая, как через тонкую ткань джинсов в колени впивается холод и сырость. Она осторожно положила ладонь ему на плечо, и Майлз вздрогнул — не от испуга, скорее оттого, что вернулся из какого-то внутреннего пространства обратно в этот мир. Он не обернулся. Просто продолжал сидеть, почти уткнувшись лбом в собственные руки, цепь с крестом болталась на запястье, и каждое движение казалось последним. Слова молитвы случайно попадали ей в ухо — сначала смазанные и сбивчивые, потом, когда Майлз немного пришёл в себя, более громкие и отчётливые. Он молился за себя, просил простить и отпустить все его грехи, голос срывался на плач, по щекам катились одинокие слезы отчаяния. Беверли просто сидела рядом, наблюдая за ним, не вмешиваясь. В ее взгляде читалось лишь сочувствие. Она гладила его по плечу, потом по спине, чувствуя, как сквозь ткань проходит его дрожь. Всё, что казалось важным, в один момент стало нелепым. Исподтишка она смотрела на него, ловила в его лице нечто новое, незнакомое — уязвимость, беспомощность, которых до сегодняшнего дня в нём не было. Так они просидели минут пять — может больше. Дождь становился всё гуще, холод пробирался под одежду, но назад без него возвращаться не хотелось. Наоборот, казалось, что, если уйти сейчас, всё окончательно разрушится. Вдруг Майлз тихо, даже не глядя на неё, сказал: – Прости, за то, что тебе пришлось пережить всё это. Беверли хотела ответить, что не о чем просить прощения, что она сама выбрала, что она — не жертва. Но вместо этого лишь сильнее сжала его плечо. Когда Майлз поднял голову, дождь уже стекал по его лицу вместе со слезами, и Беверли не сразу поняла, что его щёки мокры не только от воды. Он вытер лицо рукавом, вздыхая, не поднимая своих глаз. – Беверли, прости меня, – он не поднимал взгляда на неё, – прости, что врал тебе. Мне пришлось, они сказали, чтобы ты ничего не знала об этом, а если узнаешь, сказали, чтобы я им сообщил. Я не знаю, что они с тобой бы сделали, – он поднял голову, продолжая смотреть вниз. – Ты так добра ко мне, почти никто не проявлял ко мне такой доброты, я…я не знаю, чем заслужил это, ведь я ужасный человек, – наконец найдя в себе силы, он посмотрел на девушку, с глазами полных разочарования в себе. – Я должен был умереть там… Филлипс молча смотрела и выслушивала всё, что говорил парень, а затем, чуть помедлив, ответила: – Не говори так, ты не должен умирать, никто не должен так умирать. Я понимаю, почему ты не говорил мне, – она сделала паузу, обдумывая слова, – просто это всё, так неожиданно…я думала, что приеду и будет спокойная жизнь, хотя бы на несколько месяцев и тут…такое. Но ты не должен себя винить, я знаю, что не ты в этом виноват. – Нет, Беверли я, это ведь я следил за гостями – его тон сорвался – Да и даже если не брать в расчёт это, то я ведь наркоман Бев. Я просто отчаянный в себе наркоман, да к тому же еже и убийца. – Ну перестань, если бы не ты, то они нас бы убили. – Нет, Бев, я убивал и до них – сделав небольшую паузу, он говорил чуть тише – я ужасный человек… – В каком смысле? – она не осуждала, лишь интересовалась. 1965г. Земля содрогается от взрывов. Пули свистят мимо ушей. Крики раненых смешиваются с командами офицеров. «МИЛЛЕР! КАКОГО ДЬЯВОЛА ТЫ НЕ СТРЕЛЯЕШЬ?!» — голос сержанта врезается в сознание Майлза как нож. Его пальцы сжимаются на автомате до боли. Прицел. Выстрел. Перезаряд. Выстрел. Перезаряд. Механически. Бесконечно. Мир сужается до точки на мушке. Крики и взрывы растворяются в белом шуме. Есть только враг и палец на спусковом крючке. Майлз моргает, и реальность меняется. Он лежит среди трупов. Металлический привкус крови во рту. Лёгкие горят от дыма. Он с трудом поднимается на колени, затем на ноги, шатаясь, как пьяный. Вокруг — ад. Тела лежат слоями. Глаза мертвецов смотрят в никуда. Свои. Чужие. Уже нет разницы. Догорающий вертолёт выплёвывает чёрный дым в небо. Запах горелой плоти и кордита душит. Майлз спотыкается, падает на колени и поднимает дрожащие руки к небу. Его лазурные глаза, единственное чистое пятно среди этого кошмара, наполняются слезами, когда его губы начинают шептать молитву, которую он думал, что давно забыл. 1969г. Беверли беспомощно смотрит на парня. Она даже не догадывалась о подобном прошлом. С виду милый, слегка растерянный и стеснительный парень, способный пережить то, что не каждый взрослый мужик способен. – Майлз, – она сделала паузу, дабы подобрать слова, – ты убивал не по своей воле. Я знаю, ты ищешь прощения у небес, у бога, но как же ты сам? Сможешь ли ты сам себя простить и отпустить это прошлое? Можно бесконечно скитаться по земле, так и искать забытьё в алкоголе или наркотиках, но…Тебе нужно просто простить себя и главное — принять это, и жить дальше. – А ты? Ты бы простила меня? – он словно с надеждой в глазах смотрел на девушку. – А тебе есть разница от этого? – она чуть смягчила взгляд. – Я к тому, что, не все люди способны это понять или даже принять, но главное ведь…Чтобы ты жил с этим и смог справится с этой болью, – она посмотрела прямо в глаза. – Я это приму, но мне было бы важно, чтобы ты не искал прощения у других. Беверли нежно склонила голову, а затем, словно стараясь запечатлеть этот момент навсегда, медленно обвила его руки вокруг его спины и обняла его с такой теплотой, что у него защемило сердце. Это было, возможно, впервые за долгое, бесконечно долгое время, когда он почувствовал такое тепло и утешение. Последний раз он испытывал нечто подобное, прощаясь с матерью перед отправлением на фронт. Они сидели, обнявшись, будто существовал только этот миг, ещё пять минут, прежде чем Филлипс, мягкими и заботливыми словами, убедила его вернуться к машине. Ночная трасса освещалась лишь фарами автомобиля, ехать предстояло ещё долго, а истекающее кровью лицо Майлза, давало о себе знать. – В больницу тебе ехать нельзя… – она глянула на его окровавленную щеку и лоб – придётся искать ближайшую аптеку. – Почему ты не можешь отвезти меня в медпункт? – он отвлёкся от рассматривания местности за окном и взглянул на Беверли. – Будет слишком много вопросов, а если ещё и вскроется, где ты работал, то, когда они все выяснят насчёт отеля и что там проводилось, то тебя посадят – она сглотнула – если вообще не расстреляют. Его глаза ужаснулись и, задумавшись над ситуацией, работникам положено узнавать, в чём причина того или иного ушиба, перелома и так далее. Но, а если уж у него настолько серьёзная травма, то простым «упал, поранился» не сойдёт за оправдание. Спустя полчаса езды, когда стали всё больше виднеется частные жилые дома, они наткнулись на парковку, с различными магазинами, по типу продуктового, табачного, и самой необходимой и нужной — аптеки. Они припарковались, сбоку, прямо рядом с огромным уличным фонарём, свет от которого бил в стёкла. Беверли рассмотрела магазины, аптека работала круглосуточно, чем несказанно повезло, видимо, удача после всего пережитого решила вернуться. – Я нормально выгляжу? – обратилась с вопросом к Майлзу, смотря на свою одежду. – Я не хочу у них вызывать вопросов. – У тебя, слегка окровавлена майка, – он осмотрелся и снял с себя кофту, накидывая ей на плечи, – вот если ей прикроешься незаметно. Девушка накинула кофту и с благодарным взглядом, окинула его ещё раз и вышла из автомобиля, прихватив сумку. Перед тем как зайти внутрь, она выдохнула и с уверенным лицом открыла дверь. На стуле за кассой сидела молодая фармацевт, и сонным лицом втыкала в телевизор, что стоял у неё на столешнице перед кассой. Заприметив вошедшую девушку, она выпрямилась и улыбчиво поздоровалась. – Доброй ночи, чем могу помочь? – сказала она слегка уставшим голосом. – Здравствуйте, ам, мне нужны некие медицинские принадлежности, понимайте у моего отца ам, – она сделала паузу, – сильно расцарапана спина, он упал с дерева вот, и я ему обрабатываю её на дому. – О, я вам сочувствую, что так произошло с вашим отцом, что вам понадобится? – Мне нужны марлевые салфетки, перекись водорода, йод, вата…ам, – она задумалась, вспоминая что может, понадобиться для случая Майлза, – липкая лента, — о да, и пинцет. – М, хорошо, сейчас принесу, – стараясь запомнить всю информацию, она удалилась на склад. Беверли стояла, рассматривая аптечные оборудования, различные лекарства на прилавках, и задумавшись, о чём-то, она интуитивно поднесла ткань от кофты ближе к лицу и вдохнула его аромат. Она прикрыла глаза, ведь кофты веяло именно запахом Майлза, который не с чем нельзя было перепутать, веяло ароматом чая с травами, а также немного порошком, которым она стирала его кофту и возможно немного пота, но всё это лишь привлекало, заставляя будто лечь и наслаждаться этим ароматом, прижимая кофту к себе ближе. Но внезапный звук ударяющихся о столешницу медицинских принадлежностей, вывел её из мыслей и резко отпрянув часть кофты от себя. – Вот, вроде здесь всё, что вы просили – она выкладывала поочерёдно товары из рук. – с вас пятнадцать долларов. Она достала из сумочки свёрнутые купюры, и, высчитав нужную сумму, отдала девушке. – Спасибо, – она сложила товары к себе, – и доброй ночи. – И вам. Желаю удачи с отцом. – Я тоже ему желаю удачи… – уходя, она прошептала себе под нос. Подходя к машине, она села внутрь, рассматривая парня. Он выглядел чуть сонным, но по приходу девушки, тут же оклемался. – В общем, я сейчас обработаю тебе все эти порезы и раны, сразу скажу, будет больно. Анестезии у меня нет, поэтому придётся немножко потерпеть, иначе у тебя просто начнёт гноиться это всё. – А ты что, умеешь подобным заниматься? – он с опаской поглядывал то на девушку, то на ее сумку. – Да, доводилось как-то, – голос её был, словно безжизненным. - Не волнуйся, хуже я тебе точно не сделаю, – уже чуть бодрее отозвалась Беверли. Девушка осмотрела салон автомобиля, а затем прошлась взглядом по парковке, где было отчасти пару машин, и лишь пустая улица без души. – Так, ам, давай я откину кресло сиденья, ты просто ляжешь, так чтобы свет попадал на твоё лицо, и я могла бы рассмотреть твои раны и обработать их, поскольку фонарика у меня нет, да и держать неудобно, – она нашла у сиденья Майлза регулятор и опустила его вместе со спинкой. А сама вышла и пересела на заднее сиденье салона. – Ложись и переверни лицо чуть набок. Майлз послушно лёг на импровизированную кушетку, и, прикрыв глаза, перевернул лицо на не задетую сторону. При свете от уличного фонаря было сложно разглядеть всё, но другого выхода не было и пришлось действовать на ощупь. Осмотрев будущую работу на следующий час, Беверли достала из сумки необходимые материалы, приступила к работе. Она смочила кончики своих пальцев в йоде, а затем перекисью смочила ватку. Дыхание чуть ускорилось, как стук сердцебиения, в этой тишине можно было даже расслышать, как её сбивчивое дыхание нарушало эту идиллию. – Волнуешься? – он чуть приподнял уголки своих губ, не поворачивая лица. – Да…- она сбивчиво выдохнула девушка, натянуто улыбаясь, – я очень давно этого не делала и честно боюсь навредить тебе, но понимаю, что это нужно сделать сейчас – откровенно призналась Беверли. – Всё хорошо, – он нащупал колено и положил свою ладонь, успокаивая её, – я доверяю тебе. Слова чуть вселяли уверенности, но не до конца, поэтому, глубоко вдохнув и выдохнув, Беверли продолжила подготовку. Обеззаразив предварительно медицинский пинцет, она вложила в него ватку и аккуратно убирала излишки крови, и подтёки. Нанося другой ваткой, йод, в области глубоких ран, она аккуратно, стараясь не задевать, продолжила кропотливую работу. Наконец, чуть приблизившись к его лицу, она взяла в руки только лишь пинцет и принялась вытаскивать поочерёдно обломки стекла. Нащупав одно, она принялась аккуратно его вытаскивать. Майлз зашипел, чувствуя, как острое стекло, начинают вытаскивать из его щеки. – Чшщщ, потерпи, – она пристально, смотрела на его раны, наблюдая за каждым своим движением. И наконец, извлекая осколок, она оборачивается и выкидывает его в открытое окно. – Откуда ты знаешь, как правильно обращаться с ранениями, вроде моего? – вдруг прервал гнетущею тишину парень. – Ходила на курсы медсестёр при военном колледже, – равнодушно ответила Беверли, осматривая следующую рану. – Ты хотела пойти на медсестру? – Отец хотел, чтобы я везде преуспела, – выдохнула она. – И в медицине, и в спорте, и творчестве — везде. – Отец хотел? – он зашипел, когда девушка снова начала вытаскивать осколки. – Потерпи, тут их несколько и мелкие, надо всё вытащить, – она сосредоточила взгляд. – А насчёт отца, да, он хоть и был единственным, по сути, кто любил и заботился обо мне, но всё же был и очень требовательным. Знаешь, такой человек, которому нужно чтобы всё выполнялось, как ему хочется. – А почему единственным? – всё расспрашивал Майлз. – Потому что матери было всё равно на меня, её волновала лишь она сама, – наконец вытащив все осколки, она смочила ватку в перекиси и поднесла к ране, что по новой начала кровоточить. – Забавно, что вначале он очень уступал маме во всём, что она хотела делать, вот и наступил на грабли, – она усмехнулась. – Ты никогда не упоминала о своей семье – он чуть нахмурился, но девушка этого не видела, лишь одну из сторон, над которой продолжала усердно работать. – Ну знаешь, это не та семья, о которой очень хочется рассказывать. Мать — нарциссистка думающая лишь о своей карьере и о себе любимой. Папа — человек, жаждущий добиваться своих целей и амбиций, но совмещает в себе роль доброго и заботливого отца, что даже удивительно. Знаешь, будь ты нашим соседом, никогда бы не подумал, что у нас всё так плохо в семье… – А у вас всё плохо? – с осторожностью в голосе спросил Майлз. – Папа изменил маме с секретаршей у него на работе, – она опечаленно вздохнула, – но, как позже выяснилось, мама изменяла отцу ещё давно, очень давно. Знаешь, в их случае развод — это самое лучшее, что могло произойти, – она убирала пинцетом осколки. – А смотаться работать на несколько месяцев в отель, было моим лучшим решением, – чуть усмехнувшись, ответила она. – Сочувствую, что тебе пришлось пережить это, и возможно до сих пор переживать. – Да уж… я просто хочу, чтобы мама скорее уехала из нашего дома и всё. Освобождая одну рану за другой от стекла, Беверли старалась как можно осторожнее действовать, причиняя наименьшее количество боли. Но Майлз всё равно чувствовал боль, чем глубже был всажен осколок, тем громче он постанывал, иногда чуть выгибаясь спину. Беверли старалась делать небольшие перерывы около нескольких секунд, дабы дать парню чуть прийти в себя и настроиться. И подходя к последней ране, что красовалась на его лбу, она прочистила по новой пинцет, как и перед каждым новым ранением, но эта оказалась больнее всего, стекло было глубоко засажено, и участок был чуть больше, чем у остальных. Девушка внимательно осмотрела ранение, а затем перевела взгляд на Майлза, что уже лежал ровно на спине, смотря в потолок, дабы не смущать Беверли. – Так, сейчас глубоко вдохни, – она взяла его за руку и чуть сжала её – я думаю, это будет ощутимее всего. Он перевёл взгляд на неё, затем тоже сжав её руку, глубоко вдохнул и закрыл глаза. Получив подтверждение о том, что он готов, Беверли, аккуратно нащупав крупный осколок, начала медленно вытаскивать его. Острые края начинали по новой впиваться в кожу, и Майлз, приоткрывая губы, сжал зубы, обнажая их. Девушка продолжала медленно, аккуратно, стараясь чуть отклонять угол, дабы как можно меньше доставлять дискомфорт, хотя больше по ощущениям это казалась как открытая боль. Достав главный самый большой окровавленный осколок, она разжала руку и выкинула его, парень облегчённо вдохнул. – Погоди, там, скорее всего, ещё мелкие осколки есть. Разочарованно прикрыв на секунду глаза, Миллер перевёл глаза на сосредоточенное лицо Филлипс, чтобы чуть отвлечься от боли. Её скулы были сжаты, а глаза выглядели очень сосредоточенно, поблёскивая от уличного фонаря. Вытаскивая мелкие осколки, один за другим, она, наконец, отстранилась от парня. –Поздравляю, – приподнимая один уголок губ, – самое сложное ты пережил, осталось лишь избавиться от лишней крови и наложить повязки. – Мне будто заново выстрелили через стекло, только длилась эта боль гораздо медленнее и дольше. – Я старалась, как могла, – она пожала плечами. – Давай мне нужно закончить работу. Тщательно убирая ватой, пропитанной перекисью водорода, последние следы крови, она аккуратно накладывала марлевые салфетки, обильно смоченные антисептическим раствором, на очищенные раны. Затем с сосредоточенной осторожностью, она приклеивала липкую ленту, надёжно закрывая повреждённые участки, чтобы защитить их от внешних воздействий. Беверли отстранилась и взглянула на полученный результат. – Можешь подниматься, – она начала складывать инструменты. Поправляя спинку и фиксируя её, он взглянул в зеркало, для заднего вида, осматривая свой вид, аккуратно трогая повязку. – Я сильно плохо выгляжу? – вздохнул он. Девушка повернулась к нему лицо, и, склонив голову чуть набок, осматривала всего лицо, приходясь взглядом по каждому его сантиметру. Она чуть улыбнулась. – По-моему, так даже лучше смотрится, – бодро отозвалась она, обнажая свою улыбку. Майлз глупо улыбнулся, отводя взгляд, и будто с нежностью в глазах смотрел куда-то вниз, думая о своём. Беверли пересела снова, на переднее сиденье автомобиля. Взглянув на парня, снова, она озадаченно склонила голову, рассматривая его. – Всё в порядке? – вполголоса спросила она. – Да…просто, – апатично сказал он, погружаясь в размышления. – Ладно. Не. Забудь, – он покачал головой, чуть отдаляясь. – Майлз, – она приблизилась к нему, положив ладонь ему на колено, смотря чётко в его глаза. – Мы вместе столько пережили, ты можешь мне доверять, всё хорошо. В конце концов, мы здесь одни, без всяких прослушек. Он взглянул на неё, и в его невинном взгляде отразилось всё невысказанное желание. Её нежные глаза, мерцающие в темноте ночи, словно далёкие звёзды, пленили его душу. В них плескалась такая искренность и тепло, что сердце его замирало. Он не мог оторваться от неё, будто заворожённый, не в силах произнести ни слова, боясь разрушить хрупкость момента. Когда её рука, лёгкая как крыло бабочки, коснулась его колена, он прервал зрительный контакт, опустив взгляд. Она проследила за его взглядом, и в этот миг что-то вспыхнуло между ними — неудержимое, пламенное. Не владея больше собой, он подался вперёд и с трепетной страстью прильнул к её губам, ощущая, как весь мир исчезает вокруг них. Погружаясь в поцелуй, он нежно положил руку на её бархатистую щеку, ощущая тепло её кожи под своими пальцами, и медленно наклонил голову в сторону. Беверли замерла, широко распахнув глаза от неожиданности действий Майлза, её сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Первые пару секунд она застыла в оцепенении, но затем её ресницы затрепетали и опустились, а губы мягко раскрылись, отвечая на его поцелуй. В этом мгновении слились все невысказанные чувства, что копились между ними, — каждый взгляд украдкой, каждое случайное прикосновение, каждая недосказанная фраза, всё это вырвалось наружу в одном головокружительном моменте близости. Майлз отстранился от Беверли, его дыхание сбилось, словно после долгого бега. Он смотрел куда-то в сторону, будто боясь встретиться с её взглядом, но затем, собрав всю свою храбрость, повернулся к ней. Её губы дрожали, приоткрывшись, как лепестки цветка на рассвете. Она глубоко вздохнула, словно пытаясь сохранить его запах навсегда, и медленно выдохнула, будто отпуская все свои страхи. Облизнув пересохшие губы, она, наконец, посмотрела на него — в её глазах отражалась вся вселенная. Эта ночь пронзила их сердца, как молния — дерево, оставив неизгладимый след в душе каждого. – Я хочу быть с тобой рядом, всегда, – прошептал он, его голос дрожал от переполнявших эмоций, а взгляд излучал такое тепло, что могло бы растопить лёд, — ты даришь мне чувство спокойствия, которого мне так не хватало – его слова, нежные как шёлк, обволакивали её сердце, – будь со мной, – будто спрашивал разрешение. Её улыбка расцвела, как первый подснежник после долгой зимы, она пыталась скрыть её ладонями, но счастье невозможно было сдержать. Поцеловав его коротко, но с такой страстью, что земля, казалось, перестала вращаться, она прильнула к нему всем телом, обнимая так крепко, словно боялась потерять. Беверли, казалось, нашла то, что искала всю жизнь — человека, который дарит ей заботу и любовь, не требуя ничего взамен, кроме её присутствия. Время остановилось для них двоих, растворилось в бесконечности момента, где существовало только их дыхание, биение сердец и тепло, разливающееся между ними, как золотистый мёд.