И под чужим небом красные маки.

Они говорили, что война начинается с грохота. Они врали. Настоящая война началась с тишины. Той самой, что повисла в воздухе ровно на две секунды после выстрела. Потом — крики, беготня, гул вертолётов. 1976 год. На совместной конференции по демилитаризации высокопоставленный генерал КНДР Чан Мён Хо лежал на мраморном полу конференц-зала, и алая лужа медленно сливалась с узором на ковре: казалось, даже смерть пыталась замаскироваться под дизайн интерьера. Камеры зафиксировали снайпера в южнокорейской форме. Но те, кто видели запись, заметили странность — перед выстрелом он не дышал. Началась «Новая Корейская война» — быстрая, жестокая, без правил. *** Когда северокорейские войска начали двигаться от границ к городам, оккупируя их и руша покой мирных жителей, Юг начал восстанавливать военные силы для отпора. Под мобилизацию попадали практические все мужчины, начиная с самых юных, кто только-только встал из-за школьных парт и планировал начинать взрослую жизнь. Но, кажется, у судьбы на них были другие планы. Ёнджуну было всего восемнадцать, когда мир вокруг него рухнул. Он не поступил в университет. Провалил экзамены: не из-за глупости, а потому что в ночь перед тестами его мать слегла с температурой, и вместо зубрёжки он бегал по аптекам, варил бульон и менял холодные компрессы. Утром, с пустой головой и красными глазами, он уставился на вопросы по математике и понял, что жизнь даёт ему хороший пинок под зад. А потом началась война. Север перешёл границу. В новостях показывали горящие города, плачущих женщин, детей в подвалах. И призывные пункты, куда уже шли толпы парней вроде него. Здоровых. Крепких. Никому не нужных. — Чхве Ёнджун! — сержант окинул его взглядом с ног до головы. — Рост - 182, вес - 65, зрение - единица. Берём. Так он стал солдатом. Их отправили на границу — «очистить» деревню, где, по данным разведки, засели северокорейские диверсанты. — Там мирные ещё остались? — спросил Ёнджун у старшего. Тот лишь хмыкнул: — Теперь там нет ничего мирного. Деревня оказалась пустой. Выжженные дома. Разбитые бутылки соджу на дороге. И густая тишина, как дым от дорогих сигарет. — Странно… — пробормотал кто-то. Раздался выстрел. Первый — и сержант падает, хватаясь за горло. Второй — и пуля рикошетит от стены в сантиметре от Чхве. — В укрытие! Они стреляли наугад, в темноту. Кто-то кричал. Кто-то уже не дышал. А потом... Тишина, опять. — Где он, сука?! — шипел лейтенант, перезаряжая автомат. Ёнджун, дрожащими руками, пополз за сарай и увидел его. Северянин. То был капитан. Ёнджун разглядел белую форму и погоны даже в темноте. Тот лежал на боку, сжимая рану на животе. Кровь сочилась сквозь пальцы, чернея в лунном свете. Парень автоматически вскинул автомат, но палец не дёрнулся. — Чёрт… — прошипел Чхве, озираясь. Войска КНДР уже прорвали границу. Если найдут своего офицера с пулей от южного патрона, то сожгут пол-Сеула. Он должен был добить его. Должен был. Но когда северянин внезапно открыл глаза — чёрные, бездонные, как провалы в минном поле, — Ёнджун понял: Этот человек уже мёртв. Просто ещё не лёг в землю. — Не шевелись, — проскрежетал Ёнджун, разрывая упаковку гемостатика. — Ты теперь мой пленник. — Ты… — капитан бросил на него суровый взгляд. Ёнджун наставил на него ствол. — Не… двигайся… Капитан усмехнулся. Губы у него были в крови. — Ты первый раз убиваешь человека? Где-то рядом крикнули: — Ёнджун! Ты нашёл кого-то?! Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Выбор был ужасным: 1. Крикнуь «Да!» — и капитан умрёт. 2. Солгать — и… что тогда? — Нет! — выдохнул он. — Тут чисто! Северокореец замер. А Чхве уже падал на колени рядом, доставая бинты. — Если закричишь - пристрелю, — прошипел он. Северянин не ответил. Только стиснул зубы, когда бинт коснулся раны. Где-то вдали завыла сирена. А над ними, в чужом небе, уже пахло гарью и маками. Боль была белой. Именно так: не красной, не чёрной, а ослепительно белой, как экраны пропагандистских телевизоров в Пхеньяне. Капитан знал, он умирает. Но смерть пахла дешёвым мылом, порохом и… шоколадом? — Глотни, — сквозь зубы сказал тот парень: враг, южанин, предатель своей нации. Тот дёрнулся, но рана воплем напомнила о себе. — Убью… — он попытался сжать кулак. — Поздно. — Джун наклонился ближе. — Твой отряд уже в списках потерь. Ты для них призрак. Северянин зажмурился. Так вот как умирают боги. В полном одиночестве, без фанфар и под чужим небом. *** Заброшенный храм прятался в горах, как старая рана — его знали только местные старики, да ветер, выстукивающий буддийские мантры в прогнивших стенах. Ёнджун втащил капитана внутрь, спотыкаясь о разбитые курительницы и обрывки рисовой бумаги с полустёртыми иероглифами. — Держись, — сквозь зубы пробормотал он, сдирая с военного окровавленный мундир. Тот не стонал. Только сильнее стискивал челюсти, когда нож южанина копался в ране, выковыривая пулю. Кровь текла густо, смешиваясь с пылью на полу, что казалось, сам храм пил её, как подношение забытым богам. — Готово, — выдохнул Чхве, заматывая рану первыми попавшимися под руки тряпками, так как все бинты уже были окровавлены северной кровью. Капитан дёрнулся, открыл глаза и тут же попытался встать. — Ты идиот, — прохрипел он. — Тебя расстреляют за это. Ёнджун усмехнулся, вытирая руки, испачканные алой жидкостью о штаны. Говор этого человека немного отличался от привычного, южного. — Зато перед смертью я узнаю, почему у вас, северян, такие красивые глаза, капитан. — Тебя кто так научил разговаривать? Ты всего лишь солдат. — капитан с пренебрежением окинул его быстрым взглядом и фыркнул, но после стал морщиться от очередного приступа боли. — Никогда не хотел быть военным. — Чхве выгнул бровь, — А кстати, это же из-за тебя и твоих товарищей мне пришлось напялить на себя эту чёртову форму. Я бы жил спокойно, если бы вы не припёрлись на нашу территорию. — Что? — тот возмутился. — Вы начали это. — Ещё не доказано, вообще-то. — Нет, доказано. Юг сам узнал лицо того снайпера. Так что не бросайся обвинениями, мальчик. — Как будто ты старше меня на десять лет. — Ëнджун закатил глаза и отвернулся. — Твоё лицо выглядит молодо. — Мне двадцать. — Ох, так мы почти ровесники! — воскликнул солдат, и его ботинки с хлюпом опустились в чёрную лужу. — Я всего на два года младше тебя. Можем и поладить. — Никогда. — Ну-ну. Тогда мне лучше оставить тебя? Чтобы ты сдох в муках. Капитан посмотрел на его лицо, на котором появилось ужасно странное выражение, что сделало его похожим на хитрую лисичку. Северянин вздохнул и закусил нижнюю губу, покрытую сухими трещинками. — А что мне даст твоя помощь? Всё равно сделаете меня пленным. — Есть один интересный способ уберечь тебя от всего этого. Чхве указал на гильзу, валяющуюся в углу — там он сжёг все документы и одежду северокорейца. И, даже если им придётся вернуться к отряду, то никто не сможет подтвердить о шпионаже. Теперь от капитана КНДР осталось только имя да чип «Цикада-38» под кожей — крошечный шрам за ухом, похожий на след от пули. — Что это? — Ёнджун ткнул пальцем в этот шрам. Северянин резко отстранился: — Ничего. — Не похоже на «ничего». — Ты не должен этого знать. Ён нахмурился. Он слышал слухи — о чипах, которые вживляют северокорейским элитным бойцам. Говорили, они улучшают реакцию, гасят страх, стирают боль. Но сейчас, глядя на капитана, он видел не сверхсолдата, а загнанного зверя. — Он... жужжит, да? — вдруг сказал солдат. Северянин замер. — Как ты... — Слышал. Когда перевязывал тебя. Тишина. Где-то снаружи запели настоящие цикады — их треск напоминал передатчик на плохой частоте. — Они называют это «Цикада-38», — наконец прошептал капитан. — Чип для избранных. Он...связывает. — Связывает с кем? Тот коснулся своего шрама — и вдруг закашлялся, выплёвывая кровь. — С мёртвыми. Ёнджун сжёг форму, сжёг документы, но всё же не мог сжечь правду. Если его найдут северяне с их офицером — сиюминутный расстрел. Если чип активируют— офицер станет оружием. Если «цикады» уже здесь... Он посмотрел на капитана. Тот дрожал, но не от боли — от чего-то другого. — Ты слышишь их? — спросил Чхве. Он кивнул. — Они зовут. — Кто? — Те, кто уже умер. Снаружи завыл ветер, и Джун вдруг понял — он не просто спрятал врага. Он нашёл начало тайны, которая уничтожит обе Кореи. — Ох, ладно. — парень запустил ладонь в свои мокрые волосы. — Хватит на сегодня всякой ерунды. — Для тебя война - ерунда? — северянин с укоризной сомкнул губы. — Нет... Просто тяжело всё так сразу слышать и видеть. Итак, переждем здесь ночь, а дальше продолжу свой план. — И что он из себя представляет? — Пойдём к моему отряду. — Чего? — голос капитана дрогнул, но он поспешил скрыть своё удивление и живой испуг. — Не беспокойся, я всё продумал. Только не будь упрямым и подыгрывай мне, хорошо? — Ëнджун подмигнул, оставив северокорейца в лёгком недоумении. — Скажи сразу. Что ты придумал? — Тебе сейчас нужен отдых. Ты наверняка вымотался, а рана сделала тебя ещё более слабым. Так ведь, Чхве Субин? Капитан оттолкнулся руками от сырой земли, приподнимая отяжёлевшую поясницу. Его глаза округлились, хотя он всё ещё держал себя холодно и непоколебимо. — Что? — Ëнджун беззвучно посмеялся. — Когда я сжигал твой мундир, успел прочитать твои данные. — Ох, ну да. — тот облегченно прикрыл глаза. — А ты что подумал? Что я такой крутой и в курсе о тебе? — Нет. И ты не крутой. Всего лишь южанин с самым низким чином. — Эй, звучит грубо! — он обиженно надул свои пухлые губы, — Раз уж мы теперь вместе, давай обойдемся без этих унижений. — По-другому будет трудно. Ты с Юга, я - с Севера. — Ничего. Мы же оба корейцы, значит, можем и поладить. А ещё у нас одинаковая фамилия. Здорово, правда? — Ещё чего. И ничего не здорово. — Пойдём к моим сослуживцам, — повторил Ёнджун, видя, как у Субина дрогнули пальцы. — Ты сумасшедший, — капитан прижал ладонь к ране, будто проверяя, не разошёлся ли шов. — Они пристрелят меня раньше, чем ты скажешь «перемирие». — Не пристрелят. Потому что ты теперь - лейтенант Ким Манхи, мой старый друг из спецназа. Контужен, потерял память, но герой - спас наш патруль от засады. Северянин медленно поднял бровь: — Ты хочешь, чтобы я... — Притворился южанином? Да. — Это безумие. — Это единственный шанс. Ветер стучал в прогнившие ставни, а где-то вдали слышался далёкий гул вертолётов — свои или чужие, было не разобрать. — Почему? — Субин внезапно схватил Ёнджуна за запястье. — Почему ты рискуешь? Тот замер. Пальцы капитана были холодными, но в них чувствовалась стальная хватка. — Потому что... Он хотел сказать «потому что война — это ад» или «потому что ты человек», но вместо этого неожиданно брякнул: — Потому что у тебя красивые глаза. Субин отпустил его, будто обжёгся. — Ты... — Да, да, я придурок, — южанин поспешно вскочил, отряхивая штаны. — Но мой план сработает. Если, конечно, ты не будешь косить под зомби. — Под что? — Забудь. *** Утром они двинулись в путь. Ёнджун нашёл старую южнокорейскую форму в разрушенном доме, к счастью, капитан был худым и одежда идеально села на него. Он выбрил Субину чёлку — чтобы скрыть «северный» стиль и вручил ему свой запасной жетон с выцарапанным именем: «Ким Манхи». Субин молчал, хмурился, но подчинялся. — Запомни, — шептал Джун, когда они уже подходили к лагерю. — Ты не помнишь, как оказался здесь. Ты не знаешь, кто тебя ранил. И никогда не говори «ради Главнокомандующего, ради Великой Армии». Слышал, вы все на Севере помешаны на культе. — А что говорить? — Обращайся к сослуживцам просто «товарищ», без этих глупых восхвалений. Как все нормальные люди. Капитан скривился, но кивнул через силу. Первая проверка. У входа их остановил сержант Пак, коренастый, с лицом, как у бульдога. — Это кто? — Лейтенант Ким, — Ёнджун широко улыбнулся. — Спас нас вчера от северян. Сержант присмотрелся к Субину. — Почему молчит? — Контузия, — Чхве понизил голос. — Не помнит даже своего имени. Пауза. Субин почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ладно, — буркнул Пак. — Пусть идёт к медикам. Когда он отошёл, Ёнджун выдохнул. — Видишь? Сработало. Субин не ответил. Потому что впервые за долгое время он боялся. Не смерти. А того, что этот наивный южанин прав. Комната Ёнджуна в штабе напоминала каморку для убогого — узкая койка, рваный плакат с ободряющим лозунгом и единственный стул, который скрипел, как старый паровоз. Но теперь здесь было ещё теснее, потому что на краю койки, выпрямив спину, как будто сидел на военном совете, разместился Чхве Субин. — Ну что, капитан, готов к урокам? Выбьем из тебя этот северный акцент! — Ён ухмыльнулся, развалившись на стуле. Субин едва заметно вздохнул, но делать было нечего. — Начнём с простого. Повтори за мной: «Айщ, какого хрена, опять дождь!» Капитан замер. — Я не буду это говорить. — Будешь. Если хочешь выглядеть как настоящий южанин. — Это вульгарно. — Ага, особенно когда ты говоришь это с твоей северной строгостью. Субин сжал кулаки, однако попробовал. Звучало так, будто робот пытался прочитать похабный анекдот. — Боже, да ты как мой дед после инсульта! — Ёнджун закатился со смеху. — Я прекращаю это. — Нет, нет, давай ещё раз! Только расслабь челюсть! Северянин скривился, но снова повторил. На этот раз чуть естественнее. Джун склонился ближе, изучая артикуляцию парня. — Ты говоришь слишком… чётко. Будто читаешь доклад. На Юге все глотают слова. — Как? — Вот смотри. На Севере ты скажешь: «Я выполнил приказ». А на Юге более скомканно. Он показал пример, и Субин попробовал. Получилось чуть лучше, но всё равно как у иностранца, который только выучил язык. — Ладно, давай по-другому. Представь, что ты пьян. — Я не употребляю алкоголь. — Ну вот поэтому ты и не можешь говорить как нормальный человек! Офицер нахмурился. И вдруг неожиданно выдал: — Чёрт... Нахрен эту войну. Ёнджун замер, потом ярко рассмеялся. — О, вот это прогресс! — Это не смешно. — Да, особенно с твоей серьёзной мордой. Субин отвернулся, а Ёнджун еще какое-то время подтрунивал над ним, пародируя сказанную им фразу. К вечеру Субин уже мог: буркнуть «чё за херня» в ответ на невкусный ужин. Проклинать погоду так натурально, что даже сержант Пак кивнул: «Да, дождь — говно». Стонать «ай, вот ублюдок…», когда Ёнджун нечаянно задел его рану. Но главное испытание ждало впереди. — Теперь последний тест. — Опять? — Да. Сейчас придёт Чину - самый болтливый в отряде. Если он тебя не заподозрит... Ты спасён. Капитан напрягся и выпрямился, будучи готовым к новому "бою". Через минуту дверь распахнулась. — О, лейтенант! Слышал про твой героический поступок. Как самочувствие? Субин глубоко вдохнул и ответил: — Нормально. Правда уже задрали все в вашем отряде. Чину замер, а потом из его уст вырвался добрый смех. — Ого, да ты уже как наш! Ёнджун еле сдержал торжествующий визг. Субин не улыбнулся. Но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Позже, когда Чину ушёл, а в казарме воцарилась тишина, северянин неожиданно заговорил: — Ты хорошо учишь. Ён поднял брови. — Что, капитан, это комплимент? — Констатация факта. — Ага, конечно. Субин помолчал, потом тихо добавил: — Спасибо. Ёнджун мило улыбнулся. Может, не всё потеряно. Может, даже в этой войне есть что-то хорошее. *** Ночью Субин проснулся от очередного ужасающего жужжания. Не снаружи, внутри. «Цикада-38» вибрировала, как разбуженный скорпион. Перед глазами вспыхнули образы: Лаборатория. Белые стены. Боль. Голос: «Объект №7. Тест на лояльность начат». Приказ: «Убить южан. Всех». Он застонал, схватившись за голову. — Субин? Ёнджун присел рядом, но капитан отшатнулся. — Не подходи... — Что случилось? — Они... В моей голове... Чип активировался. И теперь кто-то с Севера искал его. Северянин впился пальцами в виски, словно пытаясь физически вырвать голос из своей головы. Его дыхание стало прерывистым, неровным. В темноте казармы только слабый свет луны выхватывал безумный блеск в его глазах. Джун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он осторожно протянул руку: — Субин, посмотри на меня. Ты здесь. Со мной. Это не... — Заткнись! — капитан внезапно рявкнул так громко, что тот инстинктивно отпрянул. В следующее мгновение он уже стоял у стены, дрожащими руками сжимая автомат. Его зрачки были неестественно расширены, в них отражались какие-то чужие образы. — Они... видят через меня... — он говорил сквозь стиснутые зубы, будто боролся с невидимой силой. — Командный пункт, координаты... Ёнджун вдруг понял весь ужас ситуации. Чип не просто передавал приказы, он превращал Субина в живой передатчик. Прямо сейчас северяне могли видеть всё, что видел капитан, слышать каждый звук вокруг. — Субин, слушай только мой голос, — солдат медленно поднялся, держа руки на виду. — Ты должен бороться. — Не... могу... — капитан судорожно сглотнул. Его пальцы непроизвольно сжимали и разжимали курок. — Он слишком сильный. Внезапно тело Субина резко дернулось, будто по нему пропустили электрический разряд. Его лицо исказила гримаса боли, когда он буквально выплюнул: — Скоро... Все они будут здесь... Ёнджун не раздумывая рванулся вперед и резко ударил капитана по челюсти. Тот рухнул на пол, потеряв сознание. Тишина. Только теперь южанин заметил, что его собственные руки трясутся. Он посмотрел на неподвижное тело офицера, затем на часы — 03:12. До рассвета еще три часа. Три часа, чтобы придумать, как спасти их обоих. Он наклонился к уху капитана и прошептал то, во что отчаянно хотел верить: — Я не дам им тебя забрать. *** Столовая гудела голосами и звоном металлических подносов. Ёнджун, сидевший напротив Субина, заметил, как его товарищ по несчастью аккуратно сложил использованные бумажные салфетки в идеальный квадрат, прежде чем выбросить их. — Эй, Манхи! — рядовой Бом шлепнулся рядом, размахивая парой носков. — Ты что, в цирке работал до армии? Или у тебя мамашка офицерская? Северянин медленно поднял глаза. Ён видел, как его пальцы слегка сжались вокруг ложки. — Моя бабушка работала прачкой, — ответил он ровным голосом, нарочито растягивая слова, как его учил Ёнджун. — Привыкла всё гладить и складывать. — Ну и ну! — Бом засмеялся, тыкая пальцем в аккуратно сложенное полотенце рядом с тарелкой Субина. — А это что? Тоже бабушка научила? Помещение взорвалась едким смехом. Капитан оставался невозмутимым, но Ёнджун заметил, как его рука, лежащая на колене, начала мелко дрожать. — Ага, — вдруг встрял он, хлопая Субина по плечу. — Его бабка вообще монстр чистоты! У него дома вся одежда по цветам рассортирована! Смех стал еще громче. Офицер бросил Джуну быстрый взгляд — в нём читалось и слабая благодарность, и раздражение. — Ну, зато у меня носки не воняют, как у некоторых, — неожиданно добавил Субин, кивая в сторону рюкзака Бома. Это вызвало новый взрыв хохота. Тот, покраснев, начал что-то бурчать про "маменькиных сынков", но общее внимание уже переключилось на новую тему. Только Ёнджун видел, как Субин, когда все отвернулись, сделал глубокий вдох и разжал кулаки. Как капли пота медленно скатились по его вискам. Как его глаза на секунду закрылись, будто он мысленно считал до десяти, чтобы успокоиться. — Ты держался молодцом, — прошептал южанин, когда они выходили из столовой. — Я чуть не сломал тому идиоту челюсть, — сквозь зубы ответил Субин. — Зато не сломал. Значит, прогресс есть. Офицер ничего не ответил, но когда они повернули за угол, его рука неожиданно на мгновение коснулась руки Ёнджуна быстро, почти случайно. Но оба знали, что это не было случайностью. Вдали громыхнул орудийный залп. Где-то шла война. Но здесь, в этой странной дружбе-вражде, рождалось что-то новое. Что-то, ради чего стоило держаться за эти за эту притворную улыбку, за эту опасную игру. Ёнджун вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгие месяцы он чувствовал себя живым. И это было... интригующе? Идиллию за завтраком нарушил командующий отрядом, вошедший в столовую громкими широкими шагами. Все военные тут же отвлеклись от своих тарелок и разговоров, и из глаза устремились на главного. Тот выглядел непоколебимо, стоял ровно и смотрел куда-то сквозь своих ребят. Он поднял руку, как знак того, что сейчас начнёт важную речь. Дождь стекал по козырьку фуражки генерала, когда он разворачивал перед отрядом потрёпанную карту. Его китель, туго застёгнутый на все позолоченные пуговицы с гербом Республики, отдавал парадным лоском даже здесь, среди развалин временного командного пункта. — Чхонван-дон, — его голос, привыкший командовать на плацу, теперь звучал приглушённо. — Северяне превратили школу в опорный пункт. Ёнджун, стоявший в первом ряду, машинально поправил ремень своего K2 — ствол автомата, заляпанный грязью трёхдневного марша, всё ещё блестел масляной плёнкой. Его камуфляж, когда-то яркий "дубовый" рисунок, теперь потемнел от пота и дождей, сливаясь с выцветшими стенами бункера. Рядом Субин замер в безупречной стойке "внимание". Его новая форма теперь стандартный южнокорейский камуфляж. Она сидела на нём неестественно, будто чуждая кожа. Но именно детали выдавали в нём профессионального военного: носки, заправленные в берцы с математической точностью, ремень, затянутый ровно на третью дырочку, воротник, аккуратно подогнутый вовнутрь — всё, как учили на Севере. Чип под его кожей вдруг заныл тупой болью. — Разберитесь с ними. Быстро. И чтобы никто не уходил с поставленного маршрута. — процедил командир и посмотрел в сторону одного стола. — Да, Чхве Ëнджун? Кажется, вчера ты явился в казарму позже остальных. — Простите, сэр. — солдат встал с лавки и глубоко поклонился. — Такого больше не повторится! Клянусь своей жизнью! — Ну-ну, прибереги свою героическую смерть на потом. — без капли каких-либо эмоций ответил старший и снова обратился ко всем, — Если на задании что-то пойдёт не так - сразу докладывайте в штаб. Полковник Юн и старшие сержанты, я на вас очень полагаюсь. Весь отряд вскочил на ноги и отдал генералу присягу, после чего он удалился, всё также держа свою голову высоко поднятой. *** Чхонван-дон встретил их запахом гари и тишиной. Разбитые витрины сверкали осколками, как слезами. На стене аптеки кто-то кроваво-красной краской вывел: «Здесь был капитан Ли». — Стой, — Ёнджун поднял кулак, и отряд замер. Его пальцы скользнули по гравировке на прикладе — «Чон Суён, 21-й полк». Девушка из его родного города, погибшая в первую неделю войны. Теперь её автомат стрелял в её же убийц. Субин стоял, вцепившись в рацию. Его ногти, обычно аккуратно подпиленные, теперь впились в кожу ладоней. — Там, — он кивнул на школу. Трое северокорейских солдат курили у входа. Их форма, тёмно-зелёные кители с красными петлицами, казалась чужеродной пятном на фоне разрухи. Старший из них, сержант с медалью «За боевую готовность» на груди, вдруг поднял голову. — О? Капитан Чхве Су... Выстрел Ёнджуна прозвучал как хлопок рвущейся ткани. Сержант рухнул как подкошенный, красные петлицы его мундира мгновенно почернели от крови. Остальные северяне застыли в оцепенении, их сигареты медленно тлели на мокром асфальте. В ушах южанина стоял звон. Он смотрел на дымящийся ствол своего оружия и не узнавал собственные руки — эти пальцы, только что игравшие с парнями из отряда в карты, теперь пахли порохом и смертью. «Я не хотел стрелять», — со скрипом пронеслось в голове. Но когда сержант открыл рот, когда его губы сложились в роковые слоги «Капитан Чхве...», тело Ёна среагировало раньше сознания. Причина была рядом. Субин стоял, превратившись в каменную статую. Только дрожь в веках выдавала, что он дышит. Его глаза, обычно такие тёмные и непроницаемые, теперь были широко раскрыты — в них отражалось искажённое лицо убитого военного. — Манхи... — сержант Пак потянул его за рукав. — Ты в порядке? Офицер кивнул, но его рука сжала рацию так, что пластик затрещал. Ёнджун вдруг понял: он убил не для того, чтобы выполнить приказ, не ради мести за Чон Суён. Он убил, потому что не мог допустить, чтобы кто-то произнёс имя Субина вслух. Эта мысль обожгла сильнее пороховых газов. Когда они вошли в здание школы, то старший лейтенант разделил отряд на небольшие группы. Субин и Ëнджун направились вместе на второй этаж. В пустом классе пахло мелом и смертью. Тишина здесь была особенной, густой, как мел, осевший за годы на школьных партах. Ёнджун провёл пальцем по вырезанному сердечку на деревянной поверхности, ощущая под ногтем застывший лак. Где-то здесь, на этой самой парте, когда-то сидел ребёнок, мечтавший стать космонавтом или врачом. — Он служил под моим началом в 12-м полку, — голос Субина прозвучал неестественно громко в этой тишине. Капитан стоял у доски, его пальцы медленно стирали детские рисунки — жёлтое солнце, зелёную траву. Белый рукав его формы оставлял на поверхности мутные полосы, словно слёзы. Ёнджун не отвечал. Его взгляд упал на открытый учебник на учительском столе. Страница с стихотворением о весне была испещрена заметками: «Мама, я выучил!», «Завтра контрольная!». — Почему ты сделал это? — вдруг вырвалось у Субина. Он замер, кусок мела застрял у него в ладони. Ёнджун подошёл к окну. За решёткой виднелся школьный двор, разбитые качели, футбольные ворота с прорванной сеткой. Когда-то здесь смеялись дети. — Он узнал бы тебя, — ответил он, глядя на свою винтовку. Имя «Чон Суён» на прикладе казалось сейчас особенно ярким. Внезапно ноги сами понесли его к парте в первом ряду. Южанин сел, и странное чувство сжало грудь. Парта была мала для его широких плеч, заросших в армии. «Здесь сидел второклассник», — подумал он, проводя рукой по выщербленной поверхности. Где-то глубоко внутри всплыло воспоминание — он, семилетний, тянет руку, чтобы ответить учительнице. Солнце через окно, запах выпечки из столовой... Голова сама опустилась на прохладную деревянную поверхность. — Если бы не война... — его голос прозвучал приглушённо, лицом к парте. На странице учебника перед ним кто-то детской рукой обвёл слова: «Мир начинается с нас». А если никого из нас не осталось в живых? Субин наблюдал за ним у доски. Его поза оставалась безупречно прямой — плечи развёрнуты, подбородок приподнят. Но в глазах, этих всегда таких холодных глазах, мелькнуло что-то непонятное. На Севере не учили состраданию. Там не было места мыслям о чужих детях, о чужих партах. «Солдат — инструмент революции» — вдалбливали им с первых дней службы. Но сейчас, глядя на согнувшуюся спину Ёнджуна, на его пальцы, сжимающие детскую парту, офицер вдруг ощутил странное сжатие в груди. Он сделал шаг вперёд. И остановился. Его ладонь, привыкшая только отдавать честь и нажимать на спусковой крючок, не знала, как утешать. — Вставай, — сказал он наконец, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Мы не можем их вернуть. Рядовой поднял голову. Его глаза были сухими, но в них стояла такая тоска, что Субин невольно отвел взгляд. На полу между ними лежал разорванный рисунок. Детская рука изобразила семью: папа, мама, девочка. Все улыбаются. Все вместе. Где-то за окном прогремел взрыв, и стёкла задрожали. Но в классе было тихо: как в могиле. *** Коридор школы встретит их гулким эхом шагов по пустым лестницам. Ёнджун шёл первым, его автомат скользил вдоль стены, где всё ещё висели детские рисунки. Внезапно из учительской раздались голоса — грубый смех и звон бутылок. — Готовы? — старший лейтенант жестом разделил группу. — По протоколу: предупредительный выстрел, затем... Субин стоял неподвижно, его пальцы белели на пистолете-пулемёте северокорейского производства. Капли пота стекали по его идеально подстриженным вискам. Взрыв гранаты со слезоточивым газом ворвался в комнату. Ёнджун первым ворвался внутрь: — НЕ ДВИГАТЬСЯ! Руки за голову! Пятеро северокорейских солдат в смятых зелёных мундирах с красными нашивками закашлялись. Один, молоденький, лет восемнадцати, инстинктивно потянулся к автомату. — Брось! — рявкнул Ёнджун, но его голос дрогнул. Субин видел, как дрожали руки южанина. Видел, как тот сознательно направил ствол в пол, хотя по уставу должен был стрелять на поражение. Капитан решил освободить солдата от тяжёлого выбора. Его пуля резко разорвала горло парня с севера. Кровь брызнула на стену, заляпав пыльный плакат. Второй солдат с ужасно дрожащими руками упал на колени: — Сдаюсь! Сдаюсь! Ёнджун уже опустил ствол, но Субин был быстрее. — На колени. Руки за голову. Рот закрыть. Голос офицера звучал, как удар хлыста. Было больно даже без физической силы. Молодой солдат затрясся, но подчинился. Третий, тот самый с гранатомётом, рванулся к окну. — Стой! — крикнул Джун. Субин выстрелил ему в спину. Два раза. Точно. Хладнокровно. Тело рухнуло на подоконник, кровь потекла по стене, смешиваясь с пылью. — Сука! — южанин резко развернулся к капитану. — Он же сдавался! Субин медленно снял с лица ткань, которой закрывался, чтобы его не узнали земляки. Его глаза были пустыми до потери сознания. — Он видел меня. — Так что?! — Он бы доложил. Ёнджун замер. Впервые за все время он испугался не войны, а того, кто стоял перед ним. Капитан шагнул к пленному. Тот, все еще дрожащий, сжался в комок. — Ты. Какой полк? — 45-й п-пехотный... — Командир? — Полковник Ко... Субин вздохнул, затем резко ударил прикладом в лицо. Хруст. Пленный захрипел, и кровь хлынула из носа. — Ложь. 45-м командует генерал Чон. Ёнджун отпрянул. — Что за херня?! Субин промолчал. Он наклонился к пленному, его голос стал тихим, почти ласковым: — Последний шанс. Кто твой командир? — П-полковник Ан! — выдохнул солдат. Капитан выпрямился. — Правильно. Затем выстрелил ему в колено. Крик разорвал воздух. — Теперь ты никуда не побежишь. Ёнджун стоял, не двигаясь. В горле пересохло. Это был не тот Субин, который медленно начинал раскрываться ему. Это был капитан КНДР. Жестокий. Равнодушный. Субин резко отвернулся, но Ёнджун видел — его веко дёрнулось. Капитан сжал рацию, поднося её к своим белым губам. — Блок "Б" очищен. Когда они выводили их во двор, один из северянинов вдруг обернулся: — Твоё поведение напоминает нашего генерала... Ты похож на нас. Субин не дрогнул. Но когда пленных увезли, он вдруг упал на колени у школьного фонтана и набрал в ладони жёлтую воду, плеща её на свои позеленевшие щеки. Его спину трясло, а пальцы впились в бетон, пока кровь не стала сочиться из-под ногтей — Ты... — начал Ёнджун, осторожно становясь за ним. — Они бы меня узнали. — Ты мог просто... — Нет. Капитан посмотрел на свои руки. Они не тряслись. — Я сделал то, что должен был. Южанин вздохнул, не найдя хорошего ответа. Он смотрел на кровь на полу. На разорванный дневник с детскими оценками. На человека, который вдруг снова стал чужим. *** Задание было выполнено — южнокорейские солдаты освободили школу и её окрестности, на которые посягнули северяне. Военные грузили раненых пленных в бронетранспортёр, их чужие зелёные мундиры с красными петлицами теперь покрылись пылью и кровью. Ёнджун стоял у разбитых качелей, его автомат болтался на ремне, ствол был еще тёплым. В ушах всё ещё звенело от выстрелов. — Задание выполнено, — пробормотал он, глядя на свой окровавленный рукав. Рядом Субин молча перезаряжал пистолет-пулемёт. Его движения были чёткими, механическими, точно его тело само помнило каждое действие, а разум где-то далеко. — Командир. Они обернулись. Старший лейтенант подходил к ним, его камуфляж был пропитан гарью, а лицо покрыто сажей. — Отчёт. Офицер вскинул руку в идеальном армейском приветствии: резко, по-северокорейски. — Четверо убито. Трое взято в плен. Школа зачищена. Джун заметил, как старший на мгновение замер, уловив что-то странное в интонации. — Хорошая работа, лейтенант, — наконец кивнул он, а теперь обращался к Ёнджуну. — И... ты, Чхве. Он ушёл, оставив их среди обломков детства. Субин сжал кулаки. — Он что-то заподозрил. — Нет. — Ты плохо лжёшь, южанин. Ёнджун резко развернулся к нему. — А ты слишком хорошо убиваешь, северянин. Тишина. Капитан медленно выдохнул. — Хватит. Ты на войне. Здесь нет места человечности. — Да? Может, вас всех учат беспощадности. И звериным инстинктам. Но мои друзья, но я... Не могу так. У меня хотя бы есть чувства. Руки Субина ослабли и упали вдоль тела. Он не решился посмотреть в глаза парню, чувствуя его злость и какую-то странную обиду даже на расстоянии. И это оказалось неприятно. Когда кто-то считает тебя замёрзшей ледышкой, не умеющей проявлять эмоции. Возможно, оно и было так. Но он с Севера. Там не церемонятся. Колонна растянулась по разбитой дороге, солдаты шли усталым шагом, спотыкаясь о выбоины от снарядов. Ёнджун намеренно ускорил шаг, оставляя Субина позади. Его сапоги шлепали по грязи, брызги летели на пропитанный потом камуфляж. — Эй, Манхи! — сержант Пак обернулся. — Ты чего отстаёшь? Северянин шёл последним, буравя взглядом сырую землю, пропитанную кровью падших военных. Он предпочёл не отвечать на вопрос сержанта и сделал вид, что выдохся и не нашёл сил на это. Ён даже не оглядывался. Он не мог перестать думать о всех событиях, которые успели произойти с ним за эти несчастные несколько дней. «Я ошибся. Ошибся с самого начала». Но когда он закрывал глаза — перед ним вставал тот момент. Когда Субин, весь в крови, лежал в заброшенном сарае у самой границе и не мог пошевелиться от пронзающей боли. Тогда он выглядел как обычный человек, который может чувствовать себя плохо, который знает, что перед ним враг, но принимает от него помощь. «Почему ты не мог остаться таким?» На привале у разрушенного моста Ёнджун сидел отдельно, разминая затекшие пальцы. Вода в фляге пахла железом — как кровь. Тени от разбитых ферм ложились на землю, как следы гигантских когтей. — Ты избегаешь меня. Субин стоял в двух шагах, и его серая тень падала на солдата. — Догадался? — Ёнджун не поднял глаз. — Ты думаешь, мне нравится убивать? Тот резко встал, что его стул с грохотом упал на бетон. — А что мне думать?! Ты стреляешь, бьёшь, даже не моргнёшь и не дрогнешь! — Потому что иначе нас убьют! — впервые за всё время капитан строго повысил голос. Его акцент, обычно почти незаметный, прорвался наружу. — Ты видел, что они делают с пленными? С теми, кто проявляет слабость? Ветер донёс запах гари с северной стороны. Где-то там ещё горел Чхонван-дон. Джун сжал кулаки. — А мальчишку? Ты мог просто ранить! Он вообще-то из твоего народа! — Он узнал бы меня. — Субин вдруг схватил его за рукав. — Не лицо - движения, голос... Они учат замечать это! Его пальцы дрожали. По-настоящему. Ёнджун замер. Капитан резко отвернулся, его дыхание было неровным: — На Севере есть... Специальные лагеря. Для тех, кто провалил задание. — он провёл рукой по лицу. — Ты не представляешь, что там... Тень от разрушенного моста легла между ними, как пропасть. — И ты не можешь судить - нормально ли мне стрелять в своих. — закончил офицер и встал к Ëнджуну спиной. То ли закрывая лицо от ветра, то ли скрывая покрасневшие глаза. — Прости. Ты прав, я ничего не смыслю во всём этом. Южанин поспешил затеряться среди своих товарищей, заставляя капитана почувствовать себя до странного тошно — хотелось накричать на Джуна, отчитать за что-то, а потом... Потом, возможно, взять его руку и ощутить её тепло. Когда отряд тронулся дальше, Ёнджун неожиданно остановился у обочины. — Иди, я догоню. Они наткнулись на поле маков. Субин остановился, его сапоги утонули в грязи по щиколотку. — На Севере их нет, — сказал он неожиданно. — Только искусственные. У Вечного Президента на груди. Джун сорвал один алый цветок и вложил ему в нагрудный карман. — Теперь есть. Капитан не отстранился. Его ладонь почти коснулась нежных лепестков, но побоялась испортить их. — Зачем ты это сделал? Зачем... — он не договорил, но вопрос висел в воздухе: зачем спасать врага? Солдат посмотрел на закат, окрашивающий руины в кровавые тона. — Потому что твои глаза... — он запнулся, — Они красивее, чем этот закат. Ветер рвал лепестки маков, разбрасывая ярко-красные пятна по серой земле. Субин стоял неподвижно, пальцы в чёрных перчатках сжимали ствол автомата, но взгляд был прикован к хрупкому цветку в нагрудном кармане. — Ты... Голос его, обычно стальной, дал трещину. Ёнджун не отводил взгляда. В глазах капитана, таких тёмных и глубоких, он увидел отражение чего-то запретного — тоски по миру, где цветы растут просто так, а не становятся символами. — Я не жалею, что спрятал тебя, — тихо сказал южанин. Субин резко повернулся, его сапоги с хрустом раздавили пустую гильзу. Офицер КНДР не имел права на сантименты. — Это глупость. — Знаю. Офицер вдруг снял перчатку. Его пальцы, бледные от напряжения, дрогнули, когда он все-таки коснулся лепестков. — На Севере... — он замолчал, подбирая слова, которых не знал. — Такие вещи называют слабостью. Ёнджун шагнул ближе. — А как называют вот это? Он накрыл своей ладонью руку капитана. Ту, что сжимала цветок. Субин не отпрянул. Его дыхание стало глубже, будто он впервые за долгие годы вдыхал не дым войны, а запах жизни. — Предательством, — хрипло прошептал он. Но не отнял руку. И это значило больше всех слов. Другие уже ушли далеко вперёд, оставив их среди поля. Капитан так и стоял, сжимая в одной руке оружие, а в другой хрупкий алый цветок. — Мы должны идти, — сказал он, но не сделал ни шага. Ёнджун кивнул. Его рука медленно разжалась, отпуская северянина, но тепло осталось как обещание. Как росток надежды сквозь бетон ужасов настоящего. — Когда-нибудь... — начал Джун. — Не надо, — Субин резко поднял голову. Глаза сухие, голос твёрдый. Но мак он аккуратно переложил во внутренний карман - поближе к сердцу. — Просто иди. И когда они шагали назад к своим, между ними было ровно три шага. Южанин бросил небрежный взгляд в сторону офицера и вздохнул с особой печалью. Их сапоги оставляли разные следы на раскисшей дороге — Ёнджуна легкие и беспорядочные, Субина — глубокие, размеренные, как строчки в военном уставе. Три шага. Не больше. Не меньше. Капитан шел, устремив взгляд вперед, его профиль на фоне кровавого заката казался вырезанным из льда. Но в складках его мундира, там, где лежал тот самый мак, угадывался едва заметный трепет - будто спрятанное сердце билось слишком громко для этого безмолвного марша. «Как странно, — подумал Ёнджун, спотыкаясь о камень. - Мы могли убить друг друга. Должны были. Но...» Теперь он знал, что под строгой формой северянина все-таки бьется живое сердце, хотя оно ещё не умело по-настоящему чувствовать. Знал, что за стальным голосом скрывается тот, кто бережно хранит хрупкий цветок. Знал — и эта тайна жгла сильнее, чем стыд за свою слабость. Впереди замаячили огни лагеря. Субин неожиданно ускорил шаг, сокращая расстояние между ними до двух, потом до одного шага. Его рука в черной перчатке случайно задела рукав Ёнджуна. Случайно ли? — Завтра... — капитан произнес это так тихо, что слова едва не утонули в вечерней мгле. — Слышал, что завтра на рассвете будут проверять оружие. Ищут предателей. Сможешь предоставить мне что-нибудь из вашего? Ёнджун замер. Это был не просто солдатский разговор. Это был код. Предупреждение. — Да, — он кивнул, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди, несмотря на холодный ветер. — Могу. Если это касается тебя. Субин уже отходил, его фигура растворялась в сумерках, когда вдруг обернулся: — И... — он сделал паузу, будто борясь с собой, — Цветы. Они действительно красивые. *** Казарменная столовая гудела приглушёнными голосами. Пластиковые подносы с едой стояли на столах: липкий переваренный рис, мутный суп с плавающими кружками лука, консервированная рыба с неестественно розовым оттенком. Ёнджун ковырял вилкой в своей порции, разминая рис в кашу. — Опять этот дерьмовый паёк, — пробормотал он, выковыривая из рыбы мелкие кости. Субин сидел напротив, его тарелка оставалась нетронутой. Он держался прямо, как всегда, но пальцы его слегка дрожали, сжимая ложку. Чип под кожей снова активировался. Пульсирующая боль растекалась от шеи к вискам, сжимая череп как тисками. — Ты не ешь? — южанин нахмурился. — Не голоден. Капитан прикрыл глаза на секунду, когда очередная волна боли пронзила челюсть. Они точно искали его. Через чип. Через его же собственные нервы. Джун заметил, как тот стиснул зубы, в попытках хоть как-то уменьшить ужасное чувство, делающее ему плохо. — Опять?.. Субин лишь кивнул, не в силах говорить. Ёнджун молча отодвинул свою тарелку и достал из кармана завёрнутый в фольгу рисовый шарик — самодельный, с кунжутом. Он наверняка был невероятно вкусным, не то что эта дрянь, которую выдавали всем служащим. — Держи. Субин посмотрел на него, потом на еду. — Откуда? — У старухи возле казармы купил. Капитан колебался, но голод и боль сделали своё дело. Он развернул фольгу и откусил. Соль, кунжут, что-то похожее на нормальную еду. — Спасибо, — он прошептал так тихо, что Ёнджун еле расслышал. — Не за что. Субин медленно пережевывал рисовый шарик, стараясь не выдать, как непривычно сладок оказался его вкус. На Севере кунжут выдавали только высшему командованию: здесь же старуха у казармы, видимо, щедро сыпала его в еду для всех. — Тебе... нравится? — Ён прислонился к столу, наблюдая, как обычно строгие черты капитана смягчаются с каждым кусочком. Офицер сделал паузу, его пальцы сжали фольгу. — Это не по уставу. — Что именно? — Принимать пищу от сослуживцев. — он произнес это механически, словно цитируя армейский кодекс КНДР. Солдат фыркнул, толкнув свою тарелку с недоеденной рыбой: — Да ладно тебе. Ты же не на Севере. Капитан резко поднял глаза. Где-то в глубине — вспышка резкой боли. — Я всегда на Севере. Грубое молчание. Потом Ёнджун неожиданно протянул руку и стер крошку с уголка губ капитана. — Даже здесь? — его пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно. — Даже когда я пытаюсь помочь тебе сбежать и забыть о дебильном диктате? Субин замер. Его дыхание участилось, но не от боли чипа. От чего-то другого, такого приятного. — Ты... — Да, я знаю. Я ужасный наглец, я без спроса нарушаю дистанцию. — южанин ухмыльнулся, однако глаза его были как никогда серьезны. — Но мне плевать. Северянин опустил взгляд на остатки рисового шарика. Почему-то именно сейчас чип горел меньше. — Спасибо, — он повторил, на этот раз глядя прямо в глаза парню. — Ага, — Джун наклонился ближе, и его голос стал гораздо тише. — Просто запомни... Здесь тоже есть что-то хорошее. Субин не ответил. Но когда они выходили из столовой, их плечи почти соприкоснулись. А в кармане капитана, рядом с запасными пулями, лежал смятый кусочек фольги — как напоминание. О том, что даже в самой крепкой крепости могут быть щели. Для света. Для тепла. Для одного бесстыдного южанина.