И под чужим небом красные маки.

Душная общая комната казармы наполнилась мерцанием крошечного телевизионного экрана. Солдаты, развалившись на старых койках и ящиках из-под боеприпасов, лениво жевали армейские галеты. На экране замелькали кадры южнокорейской пропаганды:

«Северные свиньи сожгли детский сад в Тэджоне!»

Громкий голос диктора резал воздух, сопровождаясь жуткими кадрами — якобы северокорейские солдаты в зелёных мундирах швыряли коктейли Молотова в здание с нарисованными на стенах мультипликационными персонажами. Субин сидел на краешке табурета, его поза оставалась безупречно прямой, но под столом его левая рука сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь до кровяных следов. — Гнилые коммуняки! — один рядовой плюнул на пол, размахивая банкой пива. — Их всех к стенке! Ёнджун, сидевший рядом с капитаном, почувствовал, как тот внезапно замер и затаил неровное дыхание. На экране показывали "интервью" с перебежчиком — тощим мужчиной с дикими глазами:

«Нас заставляли есть младенцев! Каждый офицер КНДР — чудовище!»

— Это бред. Как можно в это верить! Грохот опрокинутого табурета оглушил комнату. Субин стоял, трясясь всем телом, его обычно бледное лицо пылало краской. — Ты чего, Манхи? — ухмыльнулся болтун Чину. — За северян вступиться решил? Офицер сделал шаг назад, его глаза метнулись к Ёнджуну. В них читалась не просто злость, а самая настоящая боль дикого зверя, попавшего в глубокий капкан, из которого выбраться было практически невозможно. — Я... На экране тем временем показывали "документальные кадры", якобы северокорейские офицеры вешали мирных жителей. Фальшивка была грубой, но убедительной для тех, кто хотел верить. — Выключите это, — вдруг сказал Ёнджун, вставая. — Чё? — Выключите. Надоело. Он подошёл к телевизору и резко дернул шнур из розетки. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Субин стоял у стены, его дыхание постепенно выравнивалось. В уголке рта дрожала капля крови, он прикусил губу, чтобы не закричать. — Идиоты,— пробормотал Ён, встав рядом с ним. — Как будто у нас своих преступлений нет. Он незаметно просунул Субину в руку носовой платок. Офицер развернул его и замер. В уголке была вышита крошечная веточка сакуры. Не мак, но всё же цветок. — Ты помог мне. — еле слышно проговорил он Субин сжал платок в кулаке, ощущая, как тонкая ткань впитывает кровь из его ладони. Вышитая вишня жгла пальцы, будто раскалённый металл. — Ты не должен был так бездумно поступать. — прошипел он, бросая взгляд на выключенный монитор. Ёнджун лишь пожал плечами, его глаза смеялись, хотя губы сохраняли серьёзное выражение: — А что, мне было смотреть, как тебя корёжит от этой тупой лжи? Капитан резко схватил его за запястье и оттащил в угол, за стеллажи с боеприпасами. Его дыхание было горячим и прерывистым: — Ты идиот. Если бы кто-то догадался, если бы они поняли... Голос его сорвался. Впервые за долгие годы ледяной тон капитана КНДР дал трещину. Солдат не отстранился. Наоборот — он наклонился, так что их лбы почти соприкоснулись: — Пусть пробуют. Капитан замер. Его пальцы разжались, но не отпустили запястье южанина. — Немыслимо. Ты... — Я что? — Совершенно недисциплинированный, — парень выдохнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — А ещё... — А ещё? — Слишком добрый для этой войны. Повисла тишина, перебиваемая звуками за дверью — это солдаты из отряда смеялись над очередной похабной шуткой. Ёнджун вдруг звонко рассмеялся, по-мальчишески: — Значит, буду твоей личной катастрофой, капитан! Субин не ответил. Но когда они вернулись к остальным, его плечо на мгновение коснулось плеча Ёнджуна — не специально. Или нет. Иногда даже в самой строгой системе координат есть место для ошибки. Для бунта и перемен. *** Сон начался с белого света — слепящего, безжалостного. Субин снова оказался в лаборатории. Это было знакомое до неприятной дрожи место, которое внушало ничего кроме паники и ощущения безвыходности. Холодный металл операционного стола впивался в спину, ремни сдавливали запястья. Над ним склонились фигуры в защитных костюмах с затемненными визорами. «Объект №7. Пятый этап тестирования начинается». Голос из динамиков звучал механически. — Не сопротивляйтесь. Это во имя Родины. Игла вошла в шею с жгучей болью. Субин пытался закричать, но рот был зажат пластиковым загубником. Во сне сознание капитана метались по коридорам памяти: детские казармы, где мальчиков учили разбирать автомат раньше, чем писать. Первое задание и первый труп по приказу — глаза невинного старика, широко открытые перед выстрелом. Лаборатория, где "отличников службы" награждали чипами. «Капитан Чхве! Вы слышите нас?» Голос начальника штаба КНДР резал сознание как нож. «Доложите о расположении южнокорейских войск!» Субин во сне сжал кулаки. Он не хотел. Но чип разрушал клетки мозга, заставляя отвечать. Вдруг капитан резко сел на койке, как будто его ударили током. Глаза широко раскрылись в темноте, зрачки расширились от крупной дозы адреналина. Горло сжалось спазмом, воздух со свистом проходил через стиснутые зубы. Он машинально схватился за шею — там, где во сне вновь вводили иглу. Пальцы наткнулись на шрам от чипа, пульсирующий раздражающей болью. «Объект №7. Сигнал устойчивый». Голос в голове звучал настолько четко, что Субин на мгновение замер, не понимая — это эхо кошмара или реальный сигнал через чип? Капитан одевался в темноте, каждое движение отточено годами армейской муштры: носки натянуты без единой складки, сапоги зашнурованы тугими узлами, пистолет на месте, магазин проверен, предохранитель снят. Он вышел в коридор, прислушиваясь к храпу сослуживцев. Пол под ногами отвратительно скрипел, но усталость военных брала верх, никто не просыпался. В подсобке связистов Субин нашел старый приемник "Sony". Его пальцы, обычно такие точные, дрожали при настройке нужной частоты, которая была известна только им, детям жестокого Севера: Шшшш... 7.325 МГц... Шшшш... И вдруг: «Говорит радио Пхеньян. 04:15 по пекинскому времени». Голос диктора, знакомый до боли, произносил утренний бюллетень: «На заводе имени Ким Ир Сена перевыполнен план...» Субин прикрыл глаза. Внезапно он снова был ребенком: 6:00 утра — построение во дворе школы, запах дешевого мыла и металла от бляхи ремня, голос отца перед отправкой на службу: «Стань достойным членом Великой Армии». Радио продолжало вещать: «Южные марионетки продолжают...» Капитан резко уменьшил громкость. Его рука сжала приемник так, что треск материала эхом раздался по помещению. Он не заметил как в уголках глаз собрались солёные слезы. Парень спешно утер их рукавом спальной рубашки и вобрал в себя весь воздух, с трудом сдерживая порыв слабости. Радио шептало: «Слава трудовому народу!» Субин прижал кулак ко рту, заглушая рык ярости. — Почему я должен это ненавидеть? Вдруг чужая тень упала на пол. — Опять кошмары? Ёнджун стоял в расстегнутой кофте, а его волосы были смешно взъерошены. На его левой щеке остался след от подушки. Северянин не ответил. Его глаза были красными, но сухими — слезы испарились за секунду. Южанин сел рядом, их плечи почти соприкоснулись. — Что слушаешь? — он кивнул на радио. — Ничего. Джун взял приемник, его пальцы случайно коснулись Субина. «...погода на завтра: Ясно, минус 10 градусов...» — Боже, — парень фыркнул. — Даже прогноз погоды у вас звучит как приказ. Офицер резко встал: — Заткнись. Но в его голосе не было злости. Только усталость. Ёнджун выключил радио. Тишина повисла между ними, плотная, но не неудобная. Он достал из кармана сигарету: южнокорейскую, с ментолом и зажигалку, что блестела издалека. — Куришь? — Тебе восемнадцать. Не рано? — Я не зависим. Субин колебался секунду, затем взял сигарету. Их пальцы встретились, и капитан одернул руку, будто обжегся. Первую затяжку он сделал как новичок, закашлялся. — Дрянь, — прохрипел он. Ёнджун рассмеялся: — Зато наша, отечественная. Они курили молча. Пепел падал на пол, смешиваясь с пылью. Субин вдруг заговорил полушепотом: — Они вживили мне это... — он тронул чип, — Наверное, чтобы я не скучал по дому. Брови южанин с печалью опустились вниз. Он взглянул в серое лицо офицера, поджав свои пухлые губы: — Но? — Но я скучаю. Рассвет окрасил стены в розовый. У кого-то уже зазвонил резвый будильник. Ёнджун раздавил окурок, затем неожиданно обнял Субина — быстро, крепко, и сразу отпустил. — Что ты творишь, идиот? — пробормотал капитан. Но когда солдат отпрянул, он прикоснулся к месту, где его плечо касалось груди Субина. Там, где под униформой лежал последний мак. — Иногда даже самым серьёзным военным нужны понимающие объятия. Как думаешь? — Я не знаю. Мне нехорошо сейчас. — Тогда просто позволь мне исправить это. Рассветные лучи, пробивающиеся сквозь пыльные казарменные окна, рисовали на полу длинные полосы света, в которых танцевали частицы пыли. Субин стоял неподвижно, наблюдая, как Ëнджун прижимает ладонь к виску — туда, где под кожей пульсировал проклятый чип. В его жесте было что-то почти интимное, как будто он пытался удержать разрывающуюся изнутри боль, не дать ей вырваться наружу. Южанин вдруг остолбенел, изучая лицо парня. В утреннем свете капитан выглядел невероятно уязвимым: тени под глазами глубже, чем обычно, губы слегка дрожат от напряжения. — Ты веришь им? – неожиданно спросил он, указывая на радио. – Тем, кто вживил в тебя эту штуку? Верит тем, кто с детства лепил из него идеального солдата, кто вживил в его мозг эту адскую машину, кто сейчас, в эту самую минуту, возможно, пытается стереть последние крупицы его настоящего "я". Субин резко поднял голову. Его глаза, обычно такие непроницаемые, горели странным внутренним огнём. — Я верю в то, во что должен верить. — Это не ответ. Тот гневно сжал кулаки, недоумевая о том, что же ему стоило сказать. — Ты не понимаешь. Там, на Севере... – голос его сипло сорвался. – Мой отец, мой дед - все служили. Это честь. Это... Он замолчал, будто слова застряли в горле. Ёнджун шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы. — А что ты чувствуешь? Не твой долг, не твоя честь. Ты. Субин вдруг схватился за голову – чип снова пульсировал, посылая волну боли. — Это снова они. Они сейчас... Солдат, не раздумывая, схватил его за плечи: — Борись! – он тряхнул капитана. – Ты же сильнее этой штуки! Офицер застонал, его тело напряглось в судороге. — Не получается. — Вспомни! – Ён прижал ладонь к его груди, прямо над сердцем. – Вспомни вкус любимой еды, вспомни что-то светлое. Вспомни... меня. Субин поднял глаза, в них читалось что-то новое. Не слепое повиновение, а выбор. Это была не слепая преданность, а мучительная борьбу. Глаза Субина были как два озера во время шторма — темные, беспокойные, полные противоречивых течений. В них читалась не просто боль, а страшное осознание: вся его жизнь, все его "должен" и "обязан" могут оказаться ложью. Ёнджун сделал шаг вперед, нарушая незримую границу. Его пальцы дрожали, когда он коснулся руки капитана. — Ты же сам знаешь правду, — шепнул он негромко, чтобы не спугнуть момент. — Где-то глубоко внутри. Они могут вкладывать в твою голову любые приказы, но они не могут изменить то, что ты чувствуешь. Капитан прерывисто вдохнул, его грудь вздымалась, как после долгого бега. Казалось, он вот-вот разорвется на части: между долгом, вбитым в него с детства, и тем новым, странным чувством, которое зарождалось в груди всякий раз, когда этот несносный южанин протягивал ему рисовый шарик или дарил дурацкий цветок. — Я не могу. Это тяжело. — голос его звучал хрипло, будто через силу выталкивая слова сквозь колкий ком в горле. — Ты можешь. Потому что ты уже не тот слепой исполнитель, каким был. Ты изменился. И знаешь почему? — он прижал ладонь к груди капитана, — Потому что ты медленно учишься чувствовать. А это они отнять не могут. И тогда Субин сделал нечто невероятное. Он расслабился. Его плечи, всегда такие напряженные, опустились. Глаза закрылись. А когда открылись снова, то в них читалась не покорность и не злость. А принятие. — Я очень устал, — просто сказал он. И в этих двух словах было больше правды, чем во всех радиопередачах Пхеньяна. Устал бороться. Устал выбирать. Устал быть куклой больших людей. Южанин не стал говорить ничего лишнего. Он просто ещё раз прижал его к себе — крепко, по-братски, давая понять, что в этом мире, полном лжи и боли, есть хотя бы одна искренняя вещь. Их странная, невозможная дружба. — Я... — кротко начал северянин. Ёнджун не дал ему договорить. — Я знал, что ты сильнее, – прошептал он в его волосы. Капитан не ответил. Но его руки медленно обняли Ёнджуна в ответ. И в это мгновение чип перестал болеть. – Если однажды я все-таки стану другим... – Нет, замолчи, – Джун вдавил пальцы в его затылок. – Я просто вырву эту штуку из твоей шеи. Капитан хмыкнул и прикрыл глаза. – Твоя невыносимая натура Юга меня раздражает. – А может мне нравится бесить капитана с Севера. — парень заулыбнулся. — Признай, что передо мной ты не такой, как со своими подчинёнными. Факт того, что у нас абсолютно разное положение... Скажи, что я как-то тебе симпатизирую, а? — Нечего признавать. Тебе я тоже могу отдать приказ. Марш в комнату, рядовой Чхве. — Как мило. Тогда пойдёмте со мной, товарищ старший. Субин выпрямился и слабо ударил его в живот, заставляя встать в ровную стойку. Но потом махнул ладонью в сторону двери их спальни, переступая через её порог. Некоторые вещи сильнее любых технологий. И никто не сможет это оспорить. *** Рассвет только начинал золотить зубцы казарменной покосившейся ограды, когда по плацу разнесся резкий гортанный крик: «Построение!». Голос главного сержанта звучал как скрежет металла по неровному стеклу. Ёнджун, протирая сонные глаза, сразу понял — это не обычная утренняя проверка. По тому, как офицеры особого отдела в черных мундирах выстроились у входа, как их глаза сканировали каждого проходящего солдата — это была охота. Охота на предателей. Субин стоял у своей койки, его пальцы с непривычной медлительностью застегивали военный мундир. В блестящем свете, пробивавшемся сквозь зарешеченное окно, его лицо казалось высеченным из мрамора и до дрожи холодным и непроницаемым. Только Ёнджун заметил, как тонкие морщинки у глаз капитана стали чуть глубже, как напряглись мышцы челюсти. — Они ищут северокорейское оружие. Ты говорил об этом вчера. Кажется, твой слух и правда острый. Вас этому учат? — шепнул солдат, делая вид, что поправляет ему воротник. Его пальцы дрожали, задевая кожу Субина, и она была неожиданно горячей, будто капитан горел изнутри. Северянин лишь кивнул, едва заметно и с неохотой. Его глаза в этот момент напоминали озера в родных горах Кымгансан — такие же темные, глубокие и абсолютно неподвижные. В подсобке, куда солдат вызывали по одному, пахло маслом, порохом и страхом. Ёнджун толкнул Субина в угол, за гору ящиков с патронами. — Возьми, — он сунул ему свой K2, еще теплый от сна. Автомат пахло металлом и его собственными ладонями: смесью дрянного табака и мыла. Субин колебался. Его пальцы, привыкшие к холодной стали Type-88, нерешительно обхватили рукоять южнокорейского оружия. В этот момент он выглядел как дикий хищник, впервые берущий пищу из рук человека, одновременно жаждущий и недоверчивый. — Это твой... — начал он, но Ён уже выхватывал у него северокорейский пулемет, его пальцы скользнули по гравировке на прикладе — 12-й полк, командир Чхве. — Спрячь его. Или лучше выбрось, — совсем без звука проговорил южанин, но увидев, как офицер сжимает кулаки, добавил, — Хотя бы на время. Пожалуйста. Капитан резко кивнул и засунул оружие в глубь ящика, под слои промасленной ветоши. Его движения были точными, но в них читалась странная нерешительность, будто он хоронил часть самого себя. Северная преданность к таким вещам текла по его венам. Командир вошел в помещение, как врывается зимний ветер. Это было резко, неожиданно, что заставляло всех служивых ребят непроизвольно содрогнуться. Его вычищенная форма сидела как влитая, каждый значок, каждый орден блестел с пугающей безупречностью. Но больше всего пугали глаза — маленькие, как пули, будто просверливающие каждого насквозь. Когда очередь дошла до «лейтенанта Ким Манхи», генерал замер. Его ноздри дрогнули — буквально, как у натренированной собаки, учуявшей дичь. — Откуда ты? — его голос царапал горло, просто когда он начинал свою речь. Субин рывком встал по стойке "смирно", но не так, как стоят южнокорейские солдаты, расслабленно, слегка сутулясь. Они часто могли наплевать на дисциплину, не придавая этому такого важного значения. Но только не капитан высокого чина с Севера. Его спина образовала идеально прямую линию, подбородок приподнялся ровно настолько, чтобы демонстрировать и покорность, и достоинство одновременно. — Остров Чеджу, товарищ генерал, — ответил он. Его голос звучал ровно, но Ёнджун, стоявший в очереди, услышал в нем едва уловимые нотки: те самые, что появлялись, когда Субин говорил о доме. Когда он остерегался чего-то. Генерал медленно обошел его, потом вдруг резко наклонился, втягивая воздух носом. — Так странно. Ты пахнешь... снегом. И соснами. Как северные перевалы в январе. Такое не спутаешь, да... Тишина в помещении стала плотной, как вата. Ёнджун почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Субин же не дрогнул. — Возможно, от мази для сапог, товарищ генерал. Вчера чистил обувь сосновой смолой после боевого задания. Старший задержал любопытный, дотошный взгляд на его лице, ища хоть тень лжи. Но капитан был идеален: годы тренировок в лучшей военной академии КНДР сделали его мастером обмана. В его глазах читалась только преданность, в позе только готовность служить. Ëнджун окинул его неоднозначным взором, и генерал то ли кивнул, то ли просто махнул головой, чтобы тот не отвлекал. — Проверить его оружие! — рявкнул генерал, но когда инспектор подал ему K2, он лишь фыркнул и махнул рукой. — Следующий! Когда досмотр кончился и делегация почтенных людей покинула казарму отряда, все солдаты смогли вздохнуть полной грудью — у них не нашлось дезертиров и тайных ищеек. Парни разошлись по своим комнатам, дожидаясь своего завтрака строго каждый на своей койке. Однако не все могли усидеть на месте. Ëнджун нервничал с первой секунды появления командира и до этого момента, когда в коридоре никого не осталось. Он схватил Субина за запястье и потянул за собой, тяжело дыша и бормоча под нос невнятные молитвы. В туалетной комнате, куда они ворвались, захлопнув за собой дверь, южанин впервые за день позволил себе дрожать. Его руки тряслись, когда он сжал капитана за плечи. — Черт возьми, он тебя учуял! Серьёзно! — его шепот был хриплым, как будто он только что пробежал дальнюю эстафету. Субин стоял неподвижно, но его зрачки были расширены, а на лбу выступили капельки пота, которые он не решался стереть. — Он, наверное, был в Северной Корее. В прошлом десятилетии. Знает запахи. Ёнджун прислонился к стене, вдруг осознавая весь ужас их положения. — Значит, он... — Да. Он знает, как мы пахнем. Как пахнет наша земля. Наши казармы. Наша... Верность. В его голосе прозвучала странная нота, что-то сложное. Тоска? Ностальгия? Ёнджун не стал спрашивать. Вместо этого он просто протянул руку и стер каплю пота с виска Субина. — Ты справился. Это главное. Капитан неожиданно схватил его руку и на мгновение прижал к своему сердцу. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было больше, чем благодарность. Было признание. Было доверие. Было что-то хрупкое и бесценное, что рождалось между ними вопреки войне, границам и всем мыслимым запретам. Потом он резко отпустил его руку, выпрямился и, отводя прямой взгляд, глухо спросил: — У вас приняты такие жесты? Постоянно хватать людей и без спроса касаться их лиц. — Ты и сам неплох в этом. — Я пытаюсь научиться быть таким как ты. Чтобы не случилось беды. — Да, точно. Именно поэтому. — в голосе солдата промелькнуло что-то, похожее на смесь разочарования и усталости. Он сделал попытку улыбнуться. — В любом случае... Тебя не найдут, потому что я буду ценой своей жизни защищать правду. — Самопожертвование - это достойно. Однако тебе не стоит так поступать. Только не ради меня. — Сам выберу что делать. Комната погрузилась в тяжёлое мучительное молчание. Капающая из крана ржавая вода отбивала секунды, словно метроном, отсчитывающий время до неизбежной катастрофы. Ёнджун не отводил взгляда от Субина. В узком пространстве между стенами, покрытыми пропагандистскими плакатами и тусклыми подтёками, капитан казался ещё более чужим — его прямая спина, резкие черты лица, холодные глаза. Но теперь Ён знал, что под этой ледяной оболочкой скрывается что-то иное. Этот человек был примером того, что все стереотипы о врагах могут оказаться чистой провокацией и промыванием мозгов. — Ты прав, — наконец сказал Ёнджун, скрестив руки на груди. — Я не должен был хватать тебя. Но знаешь что? Ты тоже не должен был прижимать мою руку к своему сердцу. Субин замер. Его брови чуть приподнялись — единственный признак замешательства. — Это просто было необдуманно. — Враньё. Южанин шагнул ближе, нарушая дистанцию, которую Субин так тщательно выстраивал. — Ты сделал это, потому что хотел. Так же, как я хотел коснуться твоего лица. Потому что иногда... Он запнулся, ища слова. — Иногда что? — голос офицера звучал резко, но в нём уже не было прежней железной уверенности. — Иногда даже самым стойким солдатам нужно знать, что они не одни. Вода капала. Где-то за стеной раздавались шаги и смех солдат, идущих на завтрак. Но здесь, в этой затхлой комнате, время будто остановилось. Субин опустил глаза. Его пальцы непроизвольно вцепились в край мундира, будто пытаясь ухватиться за что-то неосязаемое. — Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть, — буркнул он. — Я не прошу тебя меняться. — Тогда чего ты хочешь? Ёнджун улыбнулся — не своей обычной беззаботной улыбкой, а какой-то новой, грустной и взрослой. — Чтобы ты просто был. Субин сделал нечто неожиданное. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку и коснулся лица Ёнджуна. Его пальцы дрожали, едва касаясь щеки южанина, как будто боялись, что тот рассыплется в прах от этого прикосновения. Он точно изучал его, потому что на Севере не было такой возможности — смотреть в глаза человеку. Да, обычному человеку, а не генералам, офицерам, командирам... — Ты странный, — сказал капитан, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Джун прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. — Спасибо. За дверью внезапно раздались шаги. Они отпрянули друг от друга, как школьники, застигнутые за запретной игрой. — Завтрак. — пробормотал Субин, выпрямляя форму. — Да. Но когда он уже брался за ручку двери, Ёнджун тихо добавил: — Я всё равно буду защищать тебя. Даже если ты против. Субин не обернулся. Но его плечи на мгновение расслабились, будто с них сняли невидимый груз. — Глупо. И в этом слове пронеслось что-то, напоминающее мягкость, тепло. *** Днём отряд отправился на обход границ, предостерегая попытки врагов нарушить спокойствие мирного населения. Туман висел над демилитаризованной зоной, как дым после пожара. Военные продвигались осторожно, ступая между воронками от снарядов и ржавыми спиралями колючей проволоки, оставшейся со времен прошлых войн. Каждый шаг отзывался глухим эхом в тишине, нарушаемой лишь редкими криками птиц, будто предупреждавших их об опасности. Ёнджун шел почти самым первым, его автомат скользил по линии горизонта, готовый в любой момент ответить на угрозу. Но настоящая опасность была не впереди — она шла прямо за ним. Субин двигался бесшумно, как тень, его глаза постоянно бегали по сторонам, будто он видел то, чего не видели другие. — Здесь что-то не так, — кисло произнёс он, когда отряд остановился перед разрушенным наблюдательным пунктом. Ёнджун обернулся и замер. В глазах капитана читалось нечто большее, чем обычная настороженность — они горели странным внутренним огнем, будто в его сознании разворачивалась собственная война. И тогда капитан услышал кое-что. Сначала едва уловимое — голос, доносящийся словно из ниоткуда. Искаженный, прерывистый, но знакомый до боли. «Объект №7. Доложите статус». Это повторялось снова. Субин резко схватился за голову, его пальцы впились в виски. Ён шагнул к нему, но капитан отстранился. — Ты слышишь? — его голос звучал хрипло, почти безумно. Южанин насторожился, насупился, не понимая что с ним творится. Ветер донес до него лишь шелест травы и далекие звуки патруля. — Ничего нет. Офицер замер, растянув руки по швам, а его глаза до предела расширились. Он понял — голос был только в его голове. Или... нет? Они двинулись дальше, и вскоре наткнулись на первую аномалию. Трое северокорейских солдат. Они лежали в неестественных позах, их лица застыли в гримасе ужаса. У каждого на шее зияла аккуратная рана — след хирургического извлечения чипа. На стене бункера свежей кровью было выведено: «ОНИ В НАС» Тишина повисла тяжелым покрывалом. Даже ветер, казалось, замер, испуганный увиденным. И тогда из тумана вышел он. Молодой солдат, едва державшийся на ногах. Его форма была изодрана, глаза мутные, как у слепого. Он шагнул к Субину, протянув дрожащую руку. — Капитан Чхве... — его голос звучал как скрип ржавой двери. — Они знают... Что ты здесь... Он рухнул замертво, понимая облако неприятной пыли, которая попадала в глаза, и в этот момент радиопередатчик в разрушенной башне вдруг ожил. Голос, который раньше звучал только в голове северянина, теперь разносился на всю долину: «Активация протокола. Ликвидация всех свидетелей». Ёнджун почувствовал, как похолодела кровь. Это была ловушка. И они уже внутри. Ледяной воздух разорвался огненными вспышками. Из темных проемов радиовышки с механическим скрежетом выдвинулись стволы автоматических пушек – холодные, бездушные, уже вращающиеся в поисках целей. Субин рухнул на колени, его пальцы впились в виски. Из носа хлынула алая струйка, окрашивая землю под ним. – Уходите! – его голос сорвался на крик, неестественный, раздирающий слабое горло. – Все! Прямо сейчас... Рядовой из отряда нелепо заморгал, а затем сделал уверенный шаг вперед, не слушаясь офицера. – Что за бред... И тут громкий выстрел. Его тело разорвало на куски прежде, чем он успел понять. Наступила доля секунды мертвой тишины, затем — полный хаос. Солдаты бросились врассыпную, но пушки уже жужжали, вычисляя новые цели. Субин бился в конвульсиях на земле, его тело дергалось в такт пронзительному писку, заполнявшему череп. – Ён... – он выплюнул кровавую слюну, – ...Дж...ун... Тот прижался к нему за грубой бетонной плитой, чувствуя, как пули крошат камень над головой. — Что с тобой? У тебя кровь! Офицер не смог найти силы для ответа, поэтому из его уст вырвалось лишь тихое, жалобное мычание. – Я тебя не брошу! — южный солдат стал кусать собственные губы, не понимая что ему стоит предпринять. Капитан вдруг с нечеловеческой силой оттолкнул его. – Беги! – в его глазах стоял ужас, но не за себя. – Эти люди, они... Они... Через меня... Видят абсолютно всё... И Ёнджун понял. Чип. Он не просто мучил Субина, он вел огонь. И пока капитан был в зоне действия, пушки знали куда стрелять. Пульс бешено стучал в висках, смешиваясь с воем сирены. Где-то рядом раздался очередной взрыв – кто-то еще не успел укрыться. – Про... – Субин захлебнулся кровью, закашлялся, – ...шу. Ёнджун сжал его руку, чувствуя, как та дрожит в своей. Один миг. Один выбор. Он с трудом рванул с места, оставляя Субина одного в кольце огня, и бросился к убитому рядовому, точнее, к его гранатомету. Пушки развернулись следом. Южанин направил оружие в сторону башни, прицелился в дуло одной из пушек. Она смотрела прямо на него, будто бы насмехаясь и говоря: «Глупый мальчишка. Ты умрешь. Ты не сможешь ничего сделать». К его глазам подступили слезы. Но Ëнджун через ноющую боль сдержал их, сильнее нахмурился, показывая, что будет стоять до конца, что не боится немых угроз от тех, чьи лица он никогда не видел. В это время Субин всё ещё лежал на холодной земле, а его тело сотрясали страшные судороги. Кровь из носа растекалась по щеке, смешиваясь с грязью и потом. Где-то рядом рвались снаряды, кричали люди, но все это тонуло в оглушительном гудении внутри его черепа. «Объект №7. Будьте спокойны. Активирован протокол ликвидации». Этот мерзкий голос в голове звучал четко, безжалостно, как последний приговор. Капитан стиснул зубы до хруста. Он знал, пока он в сознании, автоматические турели будут видеть через его глаза, стрелять туда, куда он смотрит. Нужно было исчезнуть. Он резко перевернулся на живот, впиваясь пальцами в сырую землю. Губы шевелились, повторяя как мантру: — Не вижу!.. Не слышу!.. Не передаю!.. Это была детская игра из его прошлого — «прятки от демонов». В академии КНДР так учили блокировать боль. Но сейчас ставки были выше. Ёнджун метнулся к убитому солдату, его силуэт мелькнул в периферийном зрении северянина. Нет! Субин сильнее вдавил лицо в грязь, слепя себя физически. — Я ничего не вижу... — дрожащий шепот превратился в стон. Где-то рядом раздался выстрел гранатомета. Взрыв. «Объект №7. Усиление сигнала». Новая волна боли прокатилась по нервам, заставив выгнуться дугой. Чип раскалился докрасна, прожигая плоть изнутри. — Нет... нет... нет... Он бился головой о землю, пытаясь вышибить сознание. Вдруг - чьи-то руки. — Субин! Ёнджун. Этот идиот. Прекрасный, безумный идиот, который не убежал. — Закрой мне глаза. — прохрипел офицер, вырываясь. — Они словно смотрят через меня... Его пальцы нашли нож на поясе. Последний выход. Последний барьер между лабораторией, приходящей ему во снах, и Ёнджуном, прибежавшим к нему, не страшась пушек. Но прежде чем лезвие коснулось кожи, мир взорвался огненным шаром. Вышка рухнула, погребя под обломками смертоносные турели. Наступила тишина. Только где-то вдалеке, уже слабея, чип прошипел: «Соединение... потеряно...» Субин потерял сознание, его пальцы разжались, выпуская нож. Последнее, что он почувствовал — теплые капли на своем лице. Слезы или дождь? Или кровь того, кто, вопреки всему, остался рядом. — Чхве Ëнджун? — его зов вышел до жалкого беззвучным от бессилия. Пальцы капитана, измазанные мокрой грязью, потянулись к телу солдата, которое было прижато к размягченной от дождя земле. Субин опустил брови и услышал как собственное дыхание участилось. — Чхве Ëнджун! — повторил он с тоном, которым обычно отдавал приказы. — Встань. Южанин его не слышал. Он продолжал лежать возле него, не реагируя ни на звуки, ни на движения. Ливневые капли струйками стекали по лицу Ёнджуна, смешиваясь с копотью на его щеках. Его веки дрожали, но не открывались. Лишь пальцы слегка шевельнулись в грязи, будто пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Субин перекатился на бок, игнорируя пронзительную боль в висках, где чип все еще пульсировал, словно живой. Он схватил парня за плечи, приподнял — тело южанина безвольно обвисло, голова запрокинулась назад, открывая бледную шею с выступающим кадыком. — Проснись, — прошипел северянин, тряся его. Его голос звучал сипло и сдавленно, срываясь на нечто среднее между строгим распоряжением и мольбой. — Это приказ, черт возьми! Но Ёнджун лишь слабо застонал, его губы приоткрылись, выпуская струйку крови. Капитан замер. Внезапно мир вокруг перестал существовать — ни дождь, ни далекие крики уцелевших солдат, ни вой сирен. Только это слишком легкое тело в его руках и тихий стук сердца, который он почувствовал, прижав ладонь к мокрой гимнастерке. — Ты не имеешь права... — он говорил сквозь зубы, но слова терялись в шуме ливня. Его пальцы сами нашли рацию на поясе южанина. — Всем! Всем, кто слышит... — голос капитана звучал чужим даже для него самого. — Требуется срочная эвакуация. Он назвал координаты. И тут же пожалел. «Они услышат. Они найдут. Они убьют его, когда узнают правду». Но когда он взглянул на бледное лицо Ёнджуна, на ресницы, слипшиеся от дождя, на эти дурацкие ямочки, которые всегда появлялись, когда тот улыбался... Субин нажал на кнопку еще раз. — Повторяю: срочная эвакуация. Рация выпала из его рук. Дождь лил сильнее, смывая кровь с их лиц, стирая границы между врагами и друзьями, между Севером и Югом. Субин прижал лоб к груди Джуна, слушая слабый, но упрямый стук его сердца. — Ты должен выжить. — шёпот офицера потерялся в грохоте приближающегося вертолета. — Потому что я не знаю, как тогда жить здесь. *** Казарма встретила их гнетущей тишиной. Стены, пропитанные запахом пороха и пота от труда, казались выше обычного. Керосиновые фонари мигали, отбрасывая на полосы длинные тени от солдат, молча шагавших по коридорам. Никто не смеялся. Никто не ругался. Даже вечно болтливый рядовой Чину теперь сидел, уставившись в стену, а его пальцы нервно перебирали неровный край формы. Субин прошел мимо них, не поднимая глаз. Его мундир был покрыт грязью и запекшейся кровью — своей и чужой. За спиной он нес бесчувственное тело Ёнджуна, доставленное вертолетом. Медики сразу забрали южанина, но капитан даже не успел сказать им ни слова — его самого отвели в сторону для допроса. — Ты уверен, что ничего не видел? — командующий особого отдела пристально смотрел на него. — Я уже сказал. — А почему ты остался жив? Субин стиснул зубы. — Удача. Его отпустили. Он покинул штаб и остановился напротив деревянных дверей. Столовая была полна, но звуков почти не было. На длинных столах стояли порции еды, холодные, нетронутые. Вместо привычного гвалта был тихий шепот и стук ложек по тарелкам. Субин сел в самом тесном и дальнем углу, отгородившись от всех. Перед ним стоял стакан недопитого кислого чая, в котором уже плавала забытая мошка. — Они говорят, это была северокорейская ловушка, — рядовой Пак сел напротив, его глаза были красными. — Что они специально заманили нас туда. Капитан не ответил. — Но... ты же тоже мог погибнуть. Почему не убежал? Субин медленно поднял взгляд. — Я солдат. Пак кивнул, не понимая. А Субин думал о том, как Ёнджун бросился к гранатомету, не раздумывая ни на секунду. Как его смех звучал вчера вечером, когда он делился последним пайком. Как он бережно менял ему бинты. Как его пальцы сжали его руку перед самым взрывом. Северянин вздохнул, чувствуя груз на груди, из-за которого дышать было до невозможности трудно. Он не должен был выжить. Ему стоило раскромсать свою шею и вынуть чип. Но он выжил. Но он не избавился от чипа. Медпункт пах антисептиком и железом. Ёнджун очнулся от того, что где-то рядом текла вода. Голова раскалывалась, в ушах звенело, но первая мысль была ясной: — Субин... Он попытался встать, но резкая боль в боку приковала его к койке. — Лежи, — медсестра нажала ему на плечо. — Ты контужен. — Где капитан?.. — Какой еще капитан? Ёнджун замер. Они не знали. Никто не знал. И если Субина поймают... Он снова попытался подняться. — Мне нужно... Дверь открылась. В проеме стоял Субин. Его форма была чистой, но под глазами залегли темные тени, а в руке он сжимал смятый бумажный стаканчик с тем же чаем. — Ты... — голос Ёнджуна сорвался. — Я жив. — коротко бросил северянин. Их взгляды встретились. Никто не видел, как пальцы Субина дрогнули. Никто не слышал, как Ёнджун выдохнул: — Слава богу... Медсестра странно фыркнула и вышла, хлопнув дверью. Офицер шагнул к койке. — Ты безрассудный. — Да. Так точно, товарищ старший. — Ты мог погибнуть. — А ты? Капитан отвернулся. — Моя жизнь ничего не стоит. Ёнджун протянул руку медленно, давая тому время отстраниться. Но Субин не отошел. Его пальцы схватили руку южанина с такой силой, будто боялись, что тот исчезнет. — Для меня - очень даже стоит. — с особым трепетом прошептал южанин. Тишина медпункта стала гуще, обволакивая их как плотный туман. Даже капель воды, падавшая с крана, теперь казалась оглушительно громкой. Субин не отпускал его руку. Его пальцы, обычно такие точные и контролируемые, теперь дрожали, будто пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждую неровность кожи Ёнджуна. Как будто только так он мог убедиться, что тот действительно здесь. Живой. — Я видел, как ты бросился к гранатомету, — голос капитана звучал глухо, будто сквозь слой ваты. — Видел, как пушки развернулись на тебя. И не смог... Он замолчал, сжав челюсти. В его глазах промелькнуло что-то дикое, первобытное. Наверное, это был страх, который не имел ничего общего с войной или чипами. Ёнджун слабо сжал его пальцы в ответ. — Но ты же кричал мне "беги". — А ты не послушался. — Субин резко вдохнул, его ноздри дрогнули. — Никогда не слушаешься. В его голосе прозвучало нечто не похожее на него — не офицерская строгость, а почти обида. Та самая, что грызет изнутри, когда понимаешь: кто-то стал важнее приказов. Важнее долга. Южанин приподнялся на локте, игнорируя боль. — А ты разве послушался бы? Капитан замер. Где-то за окном пронесся ветер, зашелестел листвой. Ветер, который не знал границ — ни демилитаризованных зон, ни идеологий. — Нет. — наконец признал он. И в этом слове было больше правды, чем во всех его предыдущих докладах. Ёнджун грустно улыбнулся. — Вот видишь. Мы с тобой... Он не успел договорить. Дверь распахнулась, и в проеме показался сержант с перевязанной головой. — Манхи! Ты здесь. Командир требует всех в зал - будут объявлять приказ. Субин резко выпрямился, его лицо снова стало непоколебимо каменным. Но перед тем как выйти, он на секунду задержался. — Не смей умирать, — бросил он через плечо. Ёнджун рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. — Это приказ, капитан? Тот уже почти скрылся за дверью, но Ёнджун все равно разглядел, как уголок его губ дрогнул. — Да. И дверь захлопнулась, оставив после себя лишь запах дождя, лекарств и едва уловимый аромат сосны — тот самый, что всегда витал вокруг Субина. Как напоминание о далеком Севере. О чем-то сломанном. И о чем-то, что только начало заживать. *** Дождь стучал по жестяной крыше казармы, а в комнате Субина было тихо, если не считать ровного дыхания спящих сослуживцев за стенкой. Он сидел на краю своей койки, механически протирая ствол пистолета тряпкой, смоченной в масле. В голове все еще звенело после атаки. Этот чертов чип хоть и замолчал, но оставил после себя жгучую пустоту, будто кто-то вырвал кусок его сознания. И вдруг... Откуда-то из коридора, где располагалась комната сержантов, донеслись звуки. Не привычный марш, не бодрый гимн, а что-то совсем иное. Мягкий, меланхоличный голос певицы, подернутый легкой хрипотцой, гитара, играющая незнакомый, но удивительно теплый мотив. «...Если ты уйдешь, я стану дождем...» Капитан замер. Его пальцы непроизвольно разжались, и пистолет со стуком упал на одеяло. — Что это? — он прошептал сам себе, но ответа не последовало. На Севере не было такой музыки. Там были только марши, торжественные оды Великому Вождю, бодрые хоры о трудовых подвигах. А это... Это звучало как признание. Как что-то личное, почти запретное. Он встал и, словно в трансе, подошел к стене, прижав к ней ладонь. Где-то там, за тонкой перегородкой, пластинка крутилась на стареньком проигрывателе, и голос пел о любви, о тоске, о чем-то таком, чего у него никогда не было. — Эй, Манхи, ты чего не спишь? — пробормотал рядовой Ким, вставший в открытом дверном проёме, сразу же услышав, что кто-то бродит. Но Субин даже не обернулся на него. Он не мог оторваться. И первое что пришло ему в голову — пойти к Ëнджуну и поделиться тем, что так сильно подействовало на него. Мертвая тишина медпункта нарушалась только мерным тиканьем часов на стене и редкими вздохами спящего санитара за перегородкой. Ён дремал, полусидя на койке, когда дверь скрипнула — настолько тихо, что можно было подумать, будто это ветер. Но он почувствовал. Открыл глаза и увидел у дверей Субина. Капитан стоял, замерший, словно не решаясь войти. Его обычно безупречно собранные волосы были слегка растрепаны, а в глазах — что-то странное, почти растерянное. — Субин? — южанин приподнялся, тут же поморщившись от боли в боку. — Что случилось? Тот молча шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и остановился, словно не зная, как объяснить свое появление. — Я... — его голос звучал непривычно тихо. — Услышал музыку. Ёнджун моргнул. — Какую музыку? — По радио. В комнате сержантов. — офицер нервно провел рукой по затылку. — Они, наверное, оставили его включенным. Джун медленно улыбнулся. — И что, тебе понравилось? Капитан не ответил сразу. Он подошел к его кровати и сел на табурет рядом, опустив глаза. Его пальцы сжали край одеяла — так крепко, что суставы побелели. — Я никогда не слышал ничего подобного. Ёнджун наблюдал за ним. В тусклом свете ночника лицо Субина казалось мягче, почти беззащитным. — Это была баллада, да? — спросил он осторожно. — Она пела... — северянин запнулся, подбирая слова. — О море. О том, как кто-то ждет кого-то на берегу. — «Где-то далеко волны»... — солдат тихо напел первые строки, и Субин резко поднял на него взгляд. — Ты знаешь эту песню? — Конечно. Это Ынми. Ее все знают. Капитан замер, словно перед ним открыли дверь в другой мир. — На Севере... — он начал и тут же замолчал. Ёнджун не стал спрашивать. Он знал. — Хочешь послушать еще? Субин посмотрел на него и впервые за все время Ёнджун увидел в его глазах не холод, не расчет, а чистое, почти детское любопытство. — У тебя есть? — Конечно. — южанин потянулся к тумбочке и достал оттуда маленький транзисторный радиоприемник, замотанный в потертый чехол. — Только тише. Он включил его, и через мгновение тихий, хрипловатый голос заполнил пространство между ними. «...Если бы я могла улететь, как птица...» Субин застыл. Его дыхание стало медленнее, глубже. Он закрыл глаза — и Ёнджун увидел, как по его лицу пробежала тень какой-то давно забытой эмоции. — Это... Красиво, — прошептал капитан. Южанин улыбнулся. — Это наша культура. Наша жизнь. Не только марши и приказы. Капитан не нашёл что ответить. Он просто слушал, словно боясь пропустить хоть ноту. — А что еще есть? — вдруг спросил он, не открывая глаз. — Что? — Какая еще музыка? Какие... песни? Джун ненадолго задумался, затем медленно начал: — Есть рок. Громкий, с гитарами и барабанами. Есть баллады - грустные, о любви. Есть танцевальная музыка - под нее люди веселятся в клубах. — Клубах? — Да. Места, где люди собираются, пьют, танцуют, знакомятся... Субин открыл глаза. — Это разрешено? Ёнджун фыркнул. — Конечно. Людям же надо веселится. Капитан снова замолчал. Его взгляд упал на приемник, из которого лилась мелодия. — А у вас... — он запнулся. — У вас есть песни о доме? — Тысячи. — О том... Как кто-то скучает? — Особенно такие. Субин глубоко вдохнул. — Я хочу послушать их. Ёнджун посмотрел на него, на этого солдата, который только что признался в чем-то очень личном, даже не сказав ни слова. — Хорошо, — он переключил волну. — Вот. Зазвучала другая песня — медленная, щемящая. «...Возвращайся, даже если будет поздно...» Субин закрыл глаза снова. И так они сидели — в тихом медпункте, под звуки запретной для одного из них музыки, — два солдата из враждующих миров, нашедших в этой войне нечто большее, чем приказы и чипы. Нашли ноты. И, кажется, наконец-то нашли друг друга. *** Ёнджуна наконец выписали из медпункта. Нога еще ныла, голова иногда кружилась, но командир уже ставил его в наряд — патрулировать окраины лагеря. — Ты точно в порядке? — спрашивал Субин, видя, как тот опирается на винтовку, как на костыль. — Лучше, чем лежать под капельницей, — ухмылялся тот. Капитан каждый раз молча кивал, но его взгляд задерживался на бледном лице южанина чуть дольше, чем нужно. Одним вечером Джуну передали засаленный конверт — это было письмо от матери. Увидев знакомую марку, знакомый наклонный почерк и адрес на разлинованных полях, он сел на крыльце казармы и развернул листок, замер. — Что-то не так? — Субин, проходя мимо, остановился. — Это мама пишет... Что наш дом разбомбили, — голос Ёнджуна звучит глухо. — Они живы, но... Он не заканчивает. Просто сжал бумагу в кулаке так, что её края резали кожу. Северянин медленно опустился рядом. — Ты можешь подать на отпуск. По ранению. — И куда я поеду? Дома больше нет, — парень резко встал. — Пойду проверю свой периметр. Капитан не удерживал его, абсолютно не умея поддерживать людей, особенно, когда это касалось их близких. Ведь ему самому сейчас хотелось вернуться на Родину к людям, которые наверняка волнуются за его жизнь и теплят надежду о его прибытии. Позже Субин нашел Ëна на самом дальнем посту. Тот сидел на старом бревне, уставившись в темноту. — Ты должен отдохнуть, — вполголоса проговорил капитан, подходя. — Не могу, — Ёнджун изможденно провëл рукой по лицу. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу их. Маму, сестру... Как они прячутся в каком-то дурацком подвале... Субин молча достал из кармана флягу с гравировкой каких-то национальных символов Севера. — Выпей. Хоть немного. Южанин сделал один крошечный глоток — и сморщился. — Что это? Дёготь? — Самогон. Северяне называют его «огненная вода», — в голосе капитана впервые послышалось что-то похожее на улыбку. Ёнджун фыркнул, но отпил еще немного содержимого. — А у тебя... есть кто-то? Там, на Севере? Субин на секунду остолбенел, однако потом обмяк и расслабился, точно перебирая в голове все воспоминания о доме. — Были, — наконец произнёс он. — Отец. Погиб на учениях. Мать... я не видел ее с десяти лет. Тишина. — Прости, — солдат с виной опустил глаза. — Не за что просить прощения. — Субин смотрит вдаль. — Война у всех отнимает что-то. Но у меня осталась бабушка и двоюродные братья. Ради них я делаю всё, что в моих силах. — А что бы они сказали, узнав, что ты водишься со своим злейшим врагом? — Джун тихо усмехнулся. Субин замер, его пальцы непроизвольно сжали край бревна, на которой они сидели. В темноте медпункта его глаза казались совсем черными. — Они бы не поняли, — с трудом ответил он, и в голосе прозвучала непривычная горечь. — Моя бабушка... Она до сих пор хранит письмо отца с фронта. Там всего три слова: "Убил двух врагов". Луна, пробивавшаяся через грязные облака, скользнула по его лицу, высветив тонкий шрам на скуле. Ёнджун вдруг понял — этот шрам был слишком ровным для боевого ранения. След от хирургического скальпеля. — А твои братья? — осторожно спросил он. Офицер странно усмехнулся: — Старший служит в Пхеньяне в охране министра. Младший... Младшего я сам отправил в военную академию в прошлом году. — он резко поднял голову — Ты представляешь, что будет, если они узнают, что я... Голос его сорвался. В густом молчании стали слышны звуки разрывающихся снарядов где-то по другой берег, а вокруг светлячки напевали свои баллады. Внезапно Субин резко встал, его тень упала на Ёнджуна, накрыв того целиком. — Вот поэтому ты и должен держать дистанцию, — прошипел он, но без особой злости. — Потому что если меня разоблачат, они пойдут по цепочке. Сначала бабушку. Потом братьев. Потом... Он не договорил, лишь резко повернулся к окну, спиной к южанину. Его плечи неестественно напряглись под тонкой тканью гимнастерки. Ёнджун медленно поднялся, превозмогая боль в боку. Шаг. Еще шаг. Он оказался вплотную за спиной капитана, чувствуя, как тот слегка дрожит - мелкой, едва заметной дрожью. — Значит, будем осторожнее, — с теплом прошептал он, едва не касаясь губами затылка Субина. — Я научусь твоей скрытности. Буду усердно работать над этим, капитан! Северянин резко обернулся. Их лица оказались так близко, что Джун смог разглядеть в его глазах то, чего не было раньше — не гнев, не страх, а что-то неуловимо иное. — Ты невозможный человек, — выдохнул Субин, но не пожелал отстраняться. *** Однажды они возвращались уже глубокой ночью после дежурства на границе. Отряд растянулся по лесной тропе – усталые, молчаливые. Старший сержант шел впереди, его фонарь выхватывал из темноты корни деревьев и старые воронки от снарядов. Ёнджун плелся где-то в середине колонны, то и дело наступая на размокшую землю. Рана в боку ныла, но теперь хотя бы не кровоточила. И вдруг донёсся тихий шепот за спиной: — Притормози. Он обернулся. Субин стоял вполоборота, его профиль в лунном свете казался вырезанным из бледного камня. — Что? — Там, – капитан едва заметно кивнул в сторону. Можно передохнуть. Ён хотел было возразить, что у них приказ идти без остановок, но тут его нога снова провалилась в грязь, и он сдавленно крякнул от боли. — Ладно. Пойдём. Они отошли чуть в сторону, пока остальные, не заметив, двигались дальше. Ручей оказался узким, но быстрым. Черная вода звенела по камням, будто смеялась над всей этой войной. Северянин первым опустился на корточки, зачерпнул воду ладонями и умылся. Капли стекали по его шее и исчезали под воротником формы. — Ты давно не спал. – вдруг сказал он, не глядя на парня. Тот моргнул: — Откуда ты?.. — Под твоими глазами синяки. И ты второй раз за пять минут трогаешь бок. Ёнджун невольно фыркнул – вот же сукин сын, подмечает все. — Ну да. После контузии всё как-то не очень. Он тоже наклонился к воде, но вместо умывания просто уставился на свое отражение – бледное, размытое. — Знаешь, что самое идиотское? – пробормотал он. — Я ведь даже не получил военного образования. Стреляю без разбора. Камень шлепнулся в воду рядом, разбив его лицо на круги. — Мне было пятнадцать. – неожиданно сказал Субин. — Когда я впервые убил. Южанин резко замер, отчего-то страшась смотреть в глаза офицера. — Это... же был приказ? Капитан медленно вытер руки о колени. — Нет. Это была проверка. Нас вывели к старому складу. Дали по одному патрону. – он поднял голову, и в его глазах отразились звезды - такие холодные и далёкие, как тогдашний день. — Там сидел старик. Говорили, он продавал секреты врагу. — И? – тихо спросил Джун. — Я выстрелил. А потом нашли его внучку. Она пряталась за бочками. Хрустальная вода продолжала течь. Бессмысленно, равнодушно. Ёнджун вдруг вскочил на слабые ноги – голова закружилась, но он схватил Субина за плечо: —Эй... Это не ты. Капитан странно посмотрел на руку на своем плече, но не стряхнул ее. — Кто тогда? — Те, кто отдал приказ. Те, кто... — Я мог отказаться. – перебил северянин. — Хочешь скажу, что бы было? Он не стал договаривать. Просто потянулся к воротнику, расстегнул верхнюю пуговицу – и Ёнджун увидел тонкий шрам чуть ниже ключицы. Аккуратный, как от хирургического скальпеля. — Они вживляют чипы не всем. – прошептал капитан. — Только тем, кто прошел проверку. Солдат вдруг понял. Он опустил голову, серьёзно задумавшись над чем-то. — Значит, если бы ты отказался... — Я бы не был здесь. И этот негромкий момент нарушил крик где-то впереди: — Эй, вы там! Отстали! Они переглянулись. Субин первым поднялся, поправил ремень. — Идем. Но когда они догоняли отряд, его рука на секунду коснулась локтя Ёнджуна – легко, почти случайно. *** Следующее утро выдалось слишком серым и влажным, когда их отряд построили перед штабным бункером. Капли конденсата стекали по бетонным стенам, оставляя темные следы на выцветшем камуфляже. Ёнджун стоял в третьем ряду, чувствуя, как мокрая ткань формы прилипает к спине. Рядом, вытянувшись в безупречной стойке "смирно", замер Субин — его профиль напоминал вырезанный из темного гранита, только легкое подрагивание век выдавало усталость. Командир появился неожиданно. Его сапоги с громким стуком ударили по металлическому трапу. Ветеран с лицом, изборожденным шрамами, медленно прошелся взглядом по строю, заставляя даже самых стойких непроизвольно напрячься. — Отряд, вольно! — его голос, хриплый от многолетнего курения, разрезал нежный утренний воздух. Двадцать три пары сапог дружно шаркнули по мокрому асфальту. Ёнджун опустил руку от виска, чувствуя, как по ладони стекает холодный пот. Ветер донес с востока сладковатый запах гари, с примесью чего-то химического. Полковник развернул карту на походном столе, прижав углы проржавевшими гильзами. Его толстый палец, покрытый желтыми пятнами никотина, ткнул в точку у изгиба реки. — Вчера вечером разведка обнаружила группу гражданских у разрушенного моста Чхончжин. Около ста человек - старики, женщины, дети. — он сделал паузу, вытирая платком шею. — Ваша задача - это обеспечить их безопасный переход в лагерь для мирного населения. В строю пробежал шепоток. Ён перевел взгляд на Субина — тот продолжал стоять неподвижно, но его глаза сузились, будто что-то вычисляя. — Тише! — рявкнул старший сержант Пак, и тишина воцарилась мгновенно. Полковник продолжил, понизив голос: — Маршрут проходит через нейтральную зону. Люди Севера знают о беженцах, но пока соблюдают перемирие. — его суровый взгляд скользнул по лицам солдат. — Однако разведка докладывает о активности мародеров. Будьте начеку. Ёнджун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он наклонился к северянину, прикрывая рот ладонью: — Это не боевая задача... Капитан едва заметно кивнул, не меняя выражения лица. Его губы еле слышно шевельнулись: — Значит, что-то не так. Беженцев обычно сопровождает Красный Крест. Их перешептывание прервал резкий голос сержанта: — Рядовой Чхве! Лейтенант Ким! Вам есть что добавить ко всеобщему сведению? Все головы в строю повернулись к ним. Ёнджун резко выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Никак нет, старший сержант! Субин оставался невозмутимым. Только опытный глаз мог заметить, как напряглись его скулы. Полковник хмыкнул и свернул свою потрепанную карту: — Выдвигаемся через час. Стандартный комплект - три магазина на человека, рационы на двое суток. Раненые и неспособные к маршу - шаг вперед. Никто не двинулся. Даже хромающий рядовой До Чоль из второго взвода упрямо сжал зубы. Полковник одобрительно кивнул: — Тогда разойдись! По машинам в 07:30. Когда строй распался, Ёнджун схватил Субина за рукав, оттянув в сторону, за бочки с горючим. Капитан вырвался, но остановился, скрестив руки на груди. — Что еще? — Ты чувствуешь это, да? — южанин обвел взглядом пустырь перед штабом, где суетились солдаты. — Почему именно мы? Почему не гуманитарный конвой? Офицер наклонился ближе, и парень уловил слабый запах ели и пороха, всегда витавший вокруг капитана. — Потому что это не просто беженцы, —прошептал он. — Сто человек, пробирающихся через нейтральную зону? Необычно. Среди них кто-то важный. Или что-то важное. Вдалеке загудели двигатели грузовиков. Над штабом медленно поднялся утренний флаг, выцветший, с дырой от осколка в правом углу. Субин вдруг резко выпрямился: — Собирай вещи. И возьми дополнительный магазин - на всякий случай. Джун хотел что-то сказать ему, но капитан уже развернулся и зашагал прочь, его сапоги оставляли четкие отпечатки на мокром асфальте. Ветер сорвал с крыши капли воды, и они упали на землю, как первые предвестники грозы. Отряд выдвинулся на том же рассвете, когда туман еще стелился по земле, превращая лес в размытые силуэты. Грузовики с беженцами ехали в центре колонны, окруженные солдатами. Ёнджун шагал рядом со вторым автомобилем, время от времени поглядывая на притихших в кузове людей — стариков с пустыми глазами, женщин, прижимающих к груди узелки с пожитками, детей, которые уже разучились плакать. Субин шел в голове группы, его автомат был наготове, а взгляд непрестанно сканировал местность. Он заметил это первым. Беженцы вели себя... неестественно. — Ты видишь? — капитан нагнулся к Ёнджуну, когда они остановились у ручья передохнуть. — Что вижу? — Они не разговаривают между собой. Вообще. Ни шепота, ни плача. Как будто... — Как будто боятся что-то сказать при нас? Субин кивнул. Его пальцы сжали ствол автомата чуть сильнее. Один из беженцев, высокий мужчина в потрепанном пальто, резко поднял голову и уставился прямо на них. Его глаза были слишком внимательными для изможденного беглеца, слишком неестественно активными. К вечеру стало холодно. Солдаты развели небольшой костер, хотя и рискуя быть замеченными, но без тепла люди могли не выдержать. Джун принес старушке из первого грузовика кружку горячего чая — та взяла ее дрожащими руками, но не пила, лишь озиралась по сторонам. — Бабушка, откуда вы? — спросил он мягко. Женщина медленно покачала головой, словно не понимая. Но потом её губы дрогнули: — Из-под Сончжина... Там теперь только пепел. Южанин хотел расспросить подробнее, но в этот момент Субин резко встал, оттащив его за рукав в сторону. — Она лжет, — недовольно процедил он. — Чего? — У нее акцент. Она не с Севера, не с Юга. Она из приграничья - возможно, даже с другой территории. Тот мужчина, что смотрел на них и пожилая женщина, что слишком крепко сжимала свой узелок. Они были не как испуганные беженцы, а как люди, охраняющие что-то ценное. Когда мужчина поднимался в грузовик, ветер на секунду распахнул его поношенный плащ — и Субин увидел кожаный ремень с медицинской застежкой на его красном запястье. Так носят только врачи. Или лаборанты. Он сделал вид, что поправляет снаряжение, но его пальцы сами собой потянулись к чипу за ухом. Он уже знал. Колонна направилась дальше, двигалась до ужаса медленно. Субин шел в головном дозоре, но его внимание было приковано к грузовику — там, где находились его подозреваемые. — Ты чего такой напряженный? — Ёнджун поравнялся с ним, хрустя замерзшей грязью под сапогами. — Холодно, — буркнул капитан. Это была полуправда. Чип начал ныть — тупая, навязчивая боль, будто кто-то водил иглой по краю раны. Они близко. Субин ловко наблюдал через небольшое стекло, как старуха незаметно передала что-то мужчине в рваном пальто. Маленький металлический предмет блеснул в огне. Точно, это шприц-ручка с биометрическим замком. Средство экстренной инъекции. Для кого-то важного. Его чип резко дернулся под кожей, посылая волну тошноты в горло. Под предлогом проверки периметра Субин подкрался к грузовику ещё ближе. Замерзший брезент шелестел на ветру. Из щели между пологами лился слабый зеленоватый свет — знакомый до боли. Био-лампа. Как в лабораториях Пхеньяна. Он рискнул заглянуть: "старуха" сняла парик — под ним оказалась коротко стриженная голова женщины лет сорока. На ее коленях лежал портативный холодильник для органов с мигающим дисплеем, а внутри — рябило что-то в прозрачной жидкости. Металлическая пластина с индивидуальным неповторимым номером. «Цикада-38» в чистом виде. Чип взвыл болью. Субин вцепился в кузов, чтобы не упасть. Эти люди везут не ученого. Они везут образец. Режущая боль стала невыносимой, когда колонна достигла нового перевала. Каждый шаг отзывался электрическими разрядами в позвоночнике. В глазах плясали вспышки лабораторного света, а во рту стоял вкус медных электродов. Он чувствовал его. Даже через стенку холодильника. Один из создателей был здесь. Субин упал на колени, делая вид, что поправляет шнуровку. — Капитан? — Ёнджун бросился к нему. — Контузия... Пройдет, — он стиснул зубы, но чёрная кровь уже текла из носа. В тумане перед глазами офицера проносились расплывчатые образы: главный командир северян, приказывающий найти образец любой ценой, лицо матери, которое он не видел десять лет, Ёнджун, протягивающий ему тот самый рисовый шарик. Чип разорвал сознание криком: «ОБЪЕКТ №7. ВЕРНИТЕСЬ!» Субин в последний раз посмотрел на грузовик. Один выстрел — и война может измениться. Один шаг — и он перестанет быть оружием. Его пальцы дрожали на спусковом крючке... Белый свет. Резкий, безжалостный. Он бил прямо в зрачки, заставляя Субина моргнуть, но не более. Он сидел на металлическом стуле, руки зафиксированы на подлокотниках холодными манжетами. Его форма была снята — осталась только тонкая хлопковая рубашка, пропитанная потом и кровью. Перед ним — они. Трое. Учёные. Человек в сером пальто. Высокий, с седыми висками и острым, как скальпель, взглядом. Его пальцы перебирали планшет с данными, время от времени останавливаясь на строчках, которые заставляли его тонкие губы искривляться в подобии улыбки. Доктор Ли. Женщина лет сорока пяти, в белом халате, с собранными в тугой узел волосами. Ее глаза — слишком яркие, слишком живые для этого места — изучали Субина с любопытством, словно он был редким экспонатом. И третий — молчаливый мужчина в военной форме без опознавательных знаков. Его лицо было скрыто за затемненными очками, но Субин чувствовал его взгляд. — Объект №7. Капитан Чхве Субин. — голос человека в пальто был мягким, почти дружелюбным. — Наконец-то мы встретились лицом к лицу. Субин не ответил. Его лицо оставалось каменным, но внутри... Лишь ничтожные обрывки. Темная комната. Боль. Крики. «Держите его! Еще один разряд!» Он сжал зубы. — Феноменальный случай, — произнес мужской голос где-то справа. — Чип показывает 97% интеграции, но субъект сохраняет когнитивный контроль. Как он это делает? Капитан приоткрыл веки, стараясь не выдать своего пробуждения. Сквозь мутную пелену он разглядел высокую фигуру в белом халате — тот самый человек в сером пальто, что руководил проектом. Его тонкие пальцы листали медицинскую карту, на которой крупными красными буквами было выведено: «ОБЪЕКТ №7. СТАТУС: НЕСТАБИЛЕН» — Он формирует эмоциональные связи, — раздался женский голос. Доктор Ли. — Мы наблюдали подобное у первых образцов. Они находили якорь в воспоминаниях - детских песнях, запахах, лицах. Но этот... Она замолчала, наклонившись над Субином. Ее холодные пальцы коснулись его виска, прямо над чипом. — Этот выбрал врага. Парень не дрогнул. Но где-то в глубине, за броней дисциплины, сжалось что-то живое. Ёнджун. Его подняли в сидячее положение. Ремни впивались в запястья, но боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него в голове. Чип жалился, как раскаленная игла, выжигая нейроны один за другим. — Вы нас не помните, да? — женщина склонилась над ним, ее духи пахли жасмином и чем-то химическим. — Это нормально. Мы давали вам седативные. Но ваше тело... О, оно помнит. Ее пальцы скользнули по его шее, к месту, где под кожей пульсировал чип. Субин не отреагировал, только гордо поднял голову выше. — Что вы хотите? — его голос звучал ровно, как будто он докладывал о погоде. Человек в пальто усмехнулся. — Правду. Например, почему вы связались с южнокорейским солдатом? Офицер вдохнул в себя побольше воздуха, готовясь отвечать. — Это часть задания. — Ложь. — мужчина отложил своё техническое устройство. — Чип фиксирует изменения в вашем сердцебиении, когда вы о нем думаете. Это... Интересно. Доктор Ли хихикнула. — Ах, как мне нравятся мужчины с Севера! Такие властные! Этот очень хорош. — она провела пальцем по его подбородку. — Жаль, что мы не можем оставить вас себе. Субин взглянул на нее. Холодно. Без эмоций. — Попробуйте. Ее улыбка мигом исчезла. Она собрала руки на груди и с разреженным фырканьем отвернулась. — Вы были нашим лучшим образцом. — человек в пальто встал, медленно обходя его. — Чип прижился идеально. Мы могли видеть все, что видели вы. Контролировать каждое решение. Но потом... Он остановился за спиной Субина. — Вы нашли якорь. Чхве Ёнджун. Да, это он. Капитан не ответил. Но его пальцы слегка сжались. — Вы даже не понимаете, насколько это уникально. — доктор вздохнула. — Чип должен был стереть все лишние привязанности. Оставить только долг. Но вы... Вы выбрали его. — Я выполнял приказ. — Какой приказ? Любить? Тишина. Субин посмотрел ей в глаза. — Вы говорите слишком много. Человек в пальто наклонился к нему. — Мы знаем, где ваш отряд. Где он. Если вы не сотрудничаете... Субин впервые заговорил резко: — Троньте их - и я разнесу эту лабораторию к чертям. Доктор Ли замерла. — О-о, он злится! Так ещё и с нотками Южного говора, забавно! — ее голос дрожал от возбуждения. — Капитан, вы просто прелесть. Мужчина в очках впервые заговорил: — Достаточно. Время решать. Он достал пистолет. — Последний шанс, капитан. — человек в пальто скрестил руки. — Присоединитесь к нам как и должны. Или... Субин уже знал ответ. Он взглянул на пистолет. Потом на них. — Стреляйте. Охранники открыли огонь. Первая пуля вошла в плечо. Вторая попала в живот. Но он уже знал, куда бежать. Грузовик с беженцами стоял на краю обрыва, мост перед ним подорван. Их загнали в ловушку. Субин увидел Ёнджуна, тот прикрывал собой детей, крича что-то своему отряду. Он не видел снайпера на скалах. Не видел, как тот прицелился. Капитан закричал, не жалея голоса: — ЁНДЖУН! ВНИЗ! Грохот выстрела. Но не снайпера. Это он сам выстрелил в воздух, принимая огонь на себя. — УХОДИТЕ! — его голос сорвался в страшный хрип. — ЭТО НЕ БЕЖЕНЦЫ! ЭТО… Пуля одного из стреляющих попала ему в спину. Он упал на колени, но не замолчал. — ЭТО ЛОВУШКА! Ёнджун понял. Его глаза встретились с Субином, и в них не было ужаса. Только бешеная ярость. Офицер резко сорвался с обрыва, когда очередная пуля сбила его с ног. Он падал, глядя в небо, и думал: «Хорошо, что я не сказал тебе самого главного», «Хорошо, что ты не знаешь ничего обо мне и…» Вода приняла его, как мать. Темнота. Тишина. Очнулся он уже в пещере, весь мокрый и истекающий кровью. Но чудом — живой. Перед ним стоял никто иной как Ёнджун с перевязанной рукой, с глазами, полными чего-то невысказанного. — Ты… — его голос дрогнул. — Ты предатель, капитан? Субин еле-еле закрыл глаза, веки которых были тяжёлыми как никогда. — Нет. Потом он открыл их. — Я твой солдат. Не капитан. Наоборот. Я слушаюсь только твоих приказов. И это было правдой. Единственной, что имела значение.