И под чужим небом красные маки.

Пограничье. Ветер. Он был первым, что Ёнджун ощутил - нежный, ласковый, играющий с прядями волос. Пахло железом и мокрым бетоном, этим специфическим запахом городских крыш после дождя. Он стоял босыми ногами на прохладной поверхности вышки, и странное чувство дежавю щекотало сознание. — Опять задумался? Тот самый голос с легкой хрипотцой и особой интонацией, когда Субин пытался казаться невозмутимым, но в уголках глаз уже танцевали смешинки. Ёнджун обернулся. Капитан сидел на парапете, свесив ноги в пустоту. Его пальцы барабанили по ржавой металлической балке, выбивая какой-то странный, нервный ритм. Солнце, пробиваясь сквозь облака, золотило его ресницы, делая их почти прозрачными. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда ты так делаешь. — продолжил Субин, не глядя на него. Его рука поднялась, поймала в воздухе невидимую пылинку. — Всегда витал где-то в своих мыслях. Настоящий мир тебе неинтересен? Это плохое качество для солдата. Ён почувствовал, как его губы сами растягиваются в улыбке. Он сделал шаг вперед, и доски под ногами слегка прогнулись, издав знакомый скрип. — А что такого интересного? — он ответил, садясь рядом. Их плечи почти соприкоснулись, и Ёнджун почувствовал исходящее от Субина тепло. — Опять миссия и риск. Обычная рутина. Северянин наконец повернул к нему лицо, и что-то в его взгляде заставило парня замереть. Глаза были слишком яркие, слишком глубокие. Будто за ними скрывалась целая вселенная, которую Ёнджун никак не мог разгадать. — Рутина... — повторил Субин, и его голос вдруг стал очень далеким. — А что, если я скажу тебе, что сегодня все будет по-другому? Сквозняк усилился, принеся с собой странный привкус, что-то среднее между медью и ментолом. Джун моргнул, и в этот момент заметил деталь: на шее Субина не было шрама от чипа. Совсем. Кожа была идеально гладкой. — Что ты имеешь в виду? — спросил южанин, но его собственный голос прозвучал как-то неестественно, будто доносился из глубины колодца. Капитан слегка улыбнулся, и в этой улыбке было что-то неуловимо печальное. Он протянул руку и коснулся щеки Ёнджуна. Прикосновение было... неправильным. Слишком легким. Будто между их кожей оставался микроскопический зазор, наполненный статическим электричеством. — Просто запомни этот момент. — прошептал Субин. Его дыхание не пахло снегом и соснами. Вообще ничем не пахло. — Запомни, каким все было. До того как... Где-то вдали раздался звук: то ли колокол, то ли металлический удар. Ён резко вздрогнул, и вдруг осознал, что не помнит, как они здесь оказались. Не помнит, что было перед этим. Воспоминания уплывали, как песок сквозь пальцы. Он открывал глаза и снова был там. На вышке. Там, где ветер гудел в ржавых перилах, где солнце садилось в кроваво-оранжевых тонах, окрашивая все вокруг в золото и пепел. И каждый раз он появлялся. Чхве Субин. Но не тот Субин, которого Ёнджун знал. Не холодный капитан с пустым взглядом, не тот, кто стоял над ним с пистолетом в дрожащих руках. Этот Субин был другим. Он улыбался. Уж очень широко и искренне. — Ну что, опять задумался? — смеялся северянин, прислоняясь к перилам. Голос его звучал слишком легко, без привычной хрипотцы, без той сдержанной жесткости, которая всегда была в нем. Ён смотрел на него и чувствовал - что-то не так. «Ты... не такой». — хотел сказать он. Но вместо этого рот сам раскрывался, и звучали чужие слова: — Просто ветер холодный. Давай зайдем внутрь? Он уже говорил это. Он это чётко ощущал. Этот момент повторялся снова и снова, как проклятая пластинка, заевшая на одном и том же месте. Субин смеялся, хватал его за руку, тянул за собой. — Боишься простудиться? Да ты же крепкий! Он никогда так не говорил. Он никогда так не касался его. Но Ёнджун не мог остановиться. Его тело двигалось само, его губы шевелились, выдавая заученные фразы, будто он был актером в пьесе, которую ненавидел. — Не в этом дело... — звучал его голос, хотя внутри он кричал: Это не ты! Ты не такой! Субин наклонялся ближе. — А в чем тогда? Глаза его светились теплом, которого почти никогда не было. Южанин чувствовал, как внутри все сжимается. Это было неправильно. Это было нереально. Но он не мог вырваться. — Просто... не хочу, чтобы ты замерз, — говорил он, и каждый раз, когда эти слова слетали с его губ, он ненавидел себя. Потому что это была ложь. Потому что настоящий Субин никогда не спрашивал бы этого. Настоящий Субин молчал и прятал все внутри. А этот был просто тенью. Его собственной тоской, воплощенной в облике того, кого он потерял. И прежде чем он успевал что-то сделать, картинка снова распадалась. Темнота. Боль. Кровь на губах. И снова... Он открывал глаза на вышке, а рядом улыбался Субин и казалось, что уголки его руб становились всё выше. — Ну что, опять задумался? Цикл повторялся.

Снова.

И снова.

И снова.

Может и не нужно выходить из этого пограничья, где всё такое искусственное, неосязаемое, но не причиняет боли? Здесь Субин, здесь он сам, без тревог и забот... Но вечно так жить нельзя. Конечно, если это странное явление можно назвать жизнью. Ëнджун сам не мог осознать где он и почему. — ХВАТИТ! — его крик разнёсся оглушительным эхом, которое с вихрем уносило все предметы, находящиеся вокруг парня. Железные балки и перилла, старые стены, винтовая лестница за спиной, мигающие лампы - всë, и даже небо с облаками, которые вмиг превратились в тучи, всё исчезало как декорации к спектаклю. Осталось только белоснежное пространство, он и Субин. Тело капитана было прямо повернуто к нему, а его глаза, почему-то такие грустные, не отрывались от него. На лице Субина стала появляться виноватая улыбка, но от вопля Ëнджуна она испарилась. — Нет, прекрати улыбаться! Ты так никогда не делал! — шипел он как ядовитая змея и схватился за голову. — Боже... и никаких "опять задумался?" Нет, нет и ещё раз нет! Я не буду терпеть это бесконечное представление! — Ты уже поменял сюжет. — северянин опустил взгляд, — Тебе не понравилось здесь, да? — О? Понравилось, но... я не знаю... не знаю, что это за место. Я не могу понять что происходит. — А тебе это так нужно? Понимать реальность. — Ты странный. И поэтому я уверен, что это никакая не реальность! — Джун сжал кулаки, но ноги словно приросли к поверхности, и он не мог навредить силуэту, который являлся всем и ничем одновременно. Субин усмехнулся, наблюдая за его тщетными попытками что-то сделать. Он запустил руку в свои волосы, которые в этом мире выглядели шелковистыми и здоровыми, в то время как у прежнего капитана они были жёсткими от бесконечного стресса, возникающего от чувства ответственности. — Жаль, что ты так спешишь покинуть меня. — вздохнул северянин. — Что? Нет!.. Я не бросаю тебя! Точнее, я даже не знаю кто ты... — Ëн начал массировать кожу у висков. — О Господи, я запутался! Почему ты такой... другой. И у тебя, кажется, нет чипа. — А разве ты не этого хотел? Чтобы я освободился от участи подопытного кролика... Джун, чего ты вообще хочешь? Юноша застыл от этого вопроса, застигнутого его врасплох. Его губы приоткрылись для ответа, но ни один звук не выбрался наружу. Он совсем не знал что будет правильно сказать. — Погоди, ты... моя фантазия? Ты - образ Субина, который я бы желал увидеть? — южанин судорожно поморгал. — Не скажу. Сам принимай решение. Это твоё сознание. — Моё сознание? Я все-таки умер? — Это тоже зависит от тебя. Хочешь жить - будешь. — Субин, я... — он начал, но в этот момент заметил нечто странное в периферии зрения. Тени. Они двигались не так, как должны были. Длинные, жидкие, они стекали по стенам вышки, будто пытаясь их окружить. Капитан, казалось, не замечал этого. Его пальцы теперь переплелись с пальцами Ёнджуна, но ощущение было странным, будто он держал не руку, а ее воспоминание. — Ты должен вернуться. — проговорил Субин, и его голос вдруг зазвучал со всех сторон одновременно. — Но ненадолго. Я буду ждать. Ёнджун хотел спросить "где?", но в этот момент тень накрыла их с головой, и теперь само пространство начало растворяться, как рисунок на мокром стекле. Последнее, что он увидел - это глаза Субина, в которых отражалось что-то, что не было ни небом, ни землей внизу. Что-то глубокое и бесконечное. Сознание накатывало волнами то проваливаясь в липкую тьму, то вырываясь к поверхности. Ёнджуну казалось, он все еще там, на вышке, а перед ним стоит тот самый Субин, которого никогда не существовало. Его пальцы вцепились в простыню, пытаясь ухватиться за реальность. Резкий вдох. Воздух обжег легкие, как будто он впервые дышал. Глаза раскрылись внезапно, и мир предстал перед ним в ослепительно-белых тонах: слепящий потолочный свет, мерцающие мониторы, капельницы, впивающиеся в вены. «Жив...» — мысль пронзила сознание разрядом. Но прежде чем он смог осознать свое спасение, тело содрогнулось от мучительного спазма. Каждый мускул горел, будто его проткнули раскаленными спицами. Правую половину груди сдавливала тугая повязка, сквозь которую проступало алое пятно. Аппарат жизнеобеспечения забил тревогу. Где-то за дверью раздались торопливые шаги. Ён попытался приподняться, но чья-то твердая рука мягко прижала его к койке: — Не двигайтесь! Вы в критическом состоянии! Голос врача звучал сквозь вату, будто из другого измерения. Мир плыл перед глазами, смешиваясь с остатками кошмаров. Он видел двойные контуры лиц, размытые силуэты и все те же два мака, будто проступивших сквозь больничный линолеум. «Где Субин?» — хотел спросить он, но вместо этого из пересохшего горла вырвался лишь хриплый стон. Медсестра торопливо поднесла кислородную маску. Холодный поток воздуха обжег легкие. В этот момент... Дверь распахнулась. В палату вошел человек, чей силуэт сразу стал резким и четким среди размытого мира. Генерал. Его парадный мундир был безупречен, но тени под глазами выдавали бессонные ночи. — Оставьте нас. — его голос прозвучал как удар гонга в тишине. Когда медики вышли, мужчина медленно подошел к койке. Его глаза - холодные, вычислительные - изучали своего солдата с необычной... тревогой? — Ты продержался ровно столько, сколько было нужно, — произнес он, поправляя перчатку. — Ты герой. Он наклонился ближе и аккуратно похлопал юношу по плечу. Впервые Ëнджун видел его улыбку - черт возьми, улыбку самого командира! Старший смотрел на него, будто бы убеждаясь в том, что тот в порядке. — Ты молодец, Чхве. Ты даже не представляешь как помог всем нам. — Пожалуйста... расскажите всё, что случилось. — парень с почтением склонил голову, которая подрагивала от слабости. — Конечно, конечно. Ну-ка разогнись. И вообще лучше ляг! Тебе нельзя напрягаться. — генерал сам уложил Ëнджуна на спину. — С чего мне начать? — Пожалуй, с меня. Во что я попал? Где я был? Сколько времени прошло? — Наверное, ты помнишь свой последний день. В тебя выстрелили. Тот подонок Кан Тэхён или как его там... он ранил тебя, и это было почти смертельно. Но ты оказался очень стойким. Наши ребята нашли тебя на поле, однако ты уже был без сознания. Санитары боролись за твою жизнь несколько суток - ты потерял много крови, да... мы все были в ней. Но это даже хорошо, ведь ты настоящий боец, пример для подражания! — Кхм, товарищ генерал... извините, но давайте без лирических отступлений? Я хочу знать только важную информацию. — Да, что-то я отвлёкся. — мужчина прочистил горло, — Так вот. Наши медсестры не смогли привести тебя в чувство, поэтому ты оказался здесь, в столичном госпитале. В лучшем, так я приказал. Ëнджун, ты был в коме больше двух месяцев. Шансы на твоё восстановление были малы, но ты снова показал себя сильным. Это достойно уважения. Командир закивал, не переставая улыбаться с чувством гордости. А парень глядел на него с удивлением и ужасом. — Два месяца? И что... что-то изменилось в мире? — Ещё как. Всё, что ты собрал очень пригодилось в качестве улик. Ëнджун вспомнил как делал заметки в свой блокнот о том, что происходило. Он наблюдал за обстановкой, людьми, а самое главное за Субином и его чипом. Ведь именно они являлись главным подтверждением бесчеловечных опытов. В голове южанина пронеслись воспоминания о первой встрече с Субином и о том, как он сразу же доложил о нём генералу. Конечно, пришлось выпрашивать старшего не убивать его просто потому, что тот с Севера. Он долго убеждал его в том, что капитан поможет спасти страну и мирное население. Что он важное звено в заговоре. И Ëн не ошибся с этим выбором. Он от начала до конца всё планировал и сотрудничал с генералом. Старший следил за ними с северянином, направлял в одну местность, разделял, когда это было необходимо. Дневник советского учёного, карты, глушитель - всё проходило через командира и только потом Ëнджун действовал. И выиграл. — И что же... война уже закончилась? — спросил он с надеждой на положительный ответ. — Совсем скоро. Недавно прошёл суд. Деятельность «Erebus» была прикрыта навсегда. Учёных ждёт повешение. Остальные сотрудники отправятся за решётку и будут ждать смерти там. Помнишь с чего началось? Убийство политика с Севера? — Да, я помню. Очень хорошо, ведь меня запрягли в ваш отряд. — фыркнул тот. — Всё равно бы служить пришлось, малец. В общем, эта секта учёных США, СССР и двух Корей специально подстроила всё так, что снайпер был с Юга. Они хотели сделать нас провокаторами, чтобы Север раззадорился и пошёл на нас со своим оружием. Им нужны были трупы, в которые потом можно было вживлять чипы и проверять их работу. Они хотели создать армию мертвецов, а потом с её помощью подставить весь земной шар под свой диктат. Насколько я знаю, не все их модели работали - всё же воскрешать тех, кого уже не вернуть, не самая хорошая идея, скажи? Только я не понимаю каким образом они выбирали чью нацию направить на этот чертов эксперимент. Поэтому и называется «Цикада-38». 38 параллель разделяет две Кореи, а цикады как символ. И... это же всегда мы, корейцы! От нас никогда не отстанут! — командир стукнул по тумбе рядом с больничной койкой. — Животные! Ох ладно, извини, это эмоции. Ещё выяснилось, что были так называемые "объекты" с чипами в виде живых людей. Таких много было на Севере. Даже как-то жалко стало. Хотя они всё равно уроды. При упоминании Севера и чипов Ëнджун машинально вздрогнул. Он коснулся своей шеи, вспоминая, что у Субина именно там была железная пластина, которая мучила его. — Товарищ генерал, а что стало с этими военными? Кого чипировали живьём? — Что, беспокоишься за того капитана, что делил с нами хлеб какое-то время? — старший хмыкнул. — Половину из них освободили от этих установок. Другие были убиты. Лишь по причине, что они уже не отличались от мертвецов. Такие парни уже не могли думать самостоятельно и жить нормально. — Понятно... — Джун обнял сам себя, молясь про себя за благополучие капитана. — Знаешь, если бы не я, твой северянин долго бы не протянул в кругу наших. — вдруг начал мужчина, но как-то тихо, словно понимал, что эта тема слишком трагична для солдата. — Ты поступил правильно, рассказав мне о нём. Я же хорошо играл? Делал вид, что не в курсе его происхождения. Что, он ничего не говорил? — Подозревал, что вы всё знаете. — буркнул Ëн, — Я и сам много притворялся. Сам говорил ему, что вы, кажется, всё знаете. — Хороший ход. Так он точно не догадался о нашем сотрудничестве. — Да... — Ну что такое? Чувствуешь вину? — командир ухмыльнулся. — Не стоит. Ты спас много жизней. И я думаю, что и этот капитан тоже жив благодаря тебе. На процессе в Пхеньяне все твои доказательства приняли во внимание. Всё было определённо как истина. Ты хорошо потрудился, рядовой. Мужчина нежданно вложил в его руки бархатную коробочку и стал следить за реакцией юноши. — Ну же, открой. Ëнджун поколебался, но в конечном итоге раскрыл вещь. Внутри лежала красивая медаль с искусно выгравированной фразой «За отвагу и успешное выполнение боевых задач», а на обратной стороне красовалось «Герой Нации». Парень остолбенел и раскрыл рот от распирающего удивления. Его глаза расширились, когда он осматривал награду со всех углов. Он, простой мальчишка, ещё даже не студент, получил самое больше признание как военный. — Вы шутите... как я могу быть героем? — Ещё как можешь. Ты достоин этого, Чхве. Я всегда буду ждать тебя, если захочешь стать профессионалом в этом деле. Помогу с учёбой, если потребуется. А если не захочешь, то буду даже рад. У тебя есть выбор, так что подумай хорошенько. — Товарищ генерал, я... я никогда не думал, что достигну этого. Спасибо. Ваша помощь, она бесценна. — Ëн хотел уже согнуться для поклона даже в сидячем положении, но старший остановил его. — Тише! Помни - постельный режим ещё какое-то время. Потом поедешь домой в заслуженный отпуск. Дом. Парень вдруг представил как видит свою семью, по которой соскучился, как показывает им медаль и радует их своим появлением... — Товарищ генерал, вы знаете, что с моими близкими? Где они? Живы? — В твоём родном городе. Государство выделило твоей семье новое жильё, так как старое разрушено из-за войны. Теперь у тебя хорошая квартира, потому что ты заслужил, герой. — командир слегка в шутку ударил его в плечо. — Твоя мама, твоя сестра - все ждут тебя. Поэтому не волнуйся. — Ох, Слава Богу... Он выдохнул, но кое-что не давало покоя. Субин. Всё же... Как он там? Вернулся ли на Родину? Избавился от чипа? Навряд ли он узнает это. — Точно! У меня же ещё кое-что есть для тебя. — командир достал из своего чемодана что-то мягкое. Это... был плюшевый медвежонок, которого ему выиграл Субин в тире. Ëнджун потянулся к нему, наблюдая за своими руками, которые отчаянно дрожали, словно при эпилепсии. Он взял игрушку, а в уголках его глаз стали стремительно собираться горькие слезы. — Это для тебя важно? — генерал скрестил руки на груди. — Я, конечно, не люблю, когда мои военные превращаются в детей, но ты... ты все-таки еще ребёнок. Которому, к сожалению, пришлось рано повзрослеть. Чхве, живи свою юность пока есть возможность. Старший ещё какое-то время побыл рядом со своим солдатом, рассказывал ему вести за последние два месяца - много разбомблено, много ребят из отряда убиты. Но сейчас близился мир, о котором все мечтали. *** Субин снова был на Севере. Он почти стал новой пешкой, новым компонентом армии мертвецов с «Цикадой-38» в шее. Однако всё завершилось. Он шел по пустынной улице приграничного городка, где ветер выл между бараков, а фонари мигали, будто вот-вот погаснут. Расследование проекта «Erebus» подошло к концу. Ученых арестовали, испытуемых освободили. Но что такое "свобода", когда ты предал единственного человека, который верил в тебя? Снегопад усиливался с каждым часом, превращая пейзаж в размытую акварель серых и белых тонов. Субин брел по заснеженной дороге, его длинная шинель волочилась по снегу, оставляя за собой неровный след, похожий на кровавый след раненого зверя. Каждый шаг давался с трудом - ноги, отяжелевшие от усталости и холода, проваливались в снег по колено, будто земля пыталась удержать его, не отпустить в мир живых. Его дыхание создавало короткие облачка пара, которые тут же растворялись в ледяном воздухе. Лицо потеряло всякую чувствительность: щеки горели от обморожения, ресницы покрылись инеем, а губы потрескались до крови. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Да, они вырезали чип. Но не смогли вырезать память. В ушах стоял постоянный звон, смесь последствий эксперимента и собственного отчаяния. Иногда этот звон превращался в голоса: «Капитан, приказ номер семнадцать...» «Координаты получены...» «Ликвидировать цель...» «Стреляй, Субин, стреляй же!» Субин закрывал глаза, и перед ним всплывали образы лаборатории: белые стены, запах дезинфекции, холодное прикосновение металлического стола. А потом красное. Алые брызги на стенах. Багровая лужа на полу. Пустые глаза, смотрящие в никуда...

Ёнджуна.

Капитан резко остановился, схватившись за грудь. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер. Он наклонился вперед, опираясь руками о колени, и заметил, как его пальцы трясутся в мелкой, неконтролируемой дрожи, которая не прекращалась уже несколько недель. — Я не должен был выжить. — прошептал он, и его голос, хриплый от неиспользования, прозвучал чужим в этой снежной пустыне. Снежинки таяли на его лице, смешиваясь со слезами. Он не плакал. Это просто глаза постоянно слезились на ледяном ветру... По крайней мере, так он пытался убедить себя. Внезапно перед ним возник силуэт. Высокий, подтянутый, в хорошо знакомой форме. Субин замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. —Ты опять здесь. — сказал он призраку. Ёнджун стоял в трех шагах от него, как в тот последний день. Тот же взгляд. Та же полуулыбка. Только теперь сквозь его грудь просвечивали падающие снежинки. — Ты выглядишь ужасно, — с усмешкой призрак, скрестив руки на груди. — Даже хуже, чем я в последний раз. Субин застонал, закрыв лицо руками. — Оставь меня. Пожалуйста. Но когда он снова посмотрел, видение не исчезло. Оно приблизилось, и северянин почувствовал, или ему показалось, легкое дуновение тепла. — Ты все еще бежишь. Все еще пытаешься искупить вину. Но ты же знаешь - я не вернусь. — Я знаю! — крикнул Субин, и его голос сорвался на истерическую ноту. — Я знаю, черт возьми! Но я не могу... я не могу просто... Его ноги подкосились, и он рухнул в снег. Холод мгновенно просочился сквозь одежду, но Субин даже не шевельнулся. Он лежал на спине, глядя в бесконечное снежное небо, чувствуя, как слезы замерзают у него на висках. Призрак склонился над ним. — Ты хочешь умереть? Субин закрыл глаза. — Я должен. — Почему? — Потому что ты мертв! Потому что это я... я... — голос его прервался. Призрак покачал головой. — Ты ошибаешься. Не ты сделал этот выбор. — Но я не остановил это! Тишина. Только вой ветра в ушах. Когда капитан снова открыл глаза, призрака не было. Вместо него в снегу рядом отпечатались свежие следы, будто кто-то реальный стоял здесь секунду назад. Почему я живу, а он — нет? Ёнджун был лучше его. Чище. Сильнее. Его руки не были в крови, за спиной не было бесконечного списка из людей, которые лишились жизни из-за него. Джун никогда не сломался бы так, как сломался Субин. Снег падал всё гуще, затягивая мир в белое безмолвие. Капитан неподвижно лежал на спине, не чувствуя уже ни холода, ни боли. Только странное, тягучее спокойствие. Его пальцы, почерневшие от обморожения, беспомощно раскинулись по снегу, как корни вырванного дерева. Дыхание стало медленным, едва заметным, и лёгкие отказывались наполняться этим ледяным воздухом. Он смотрел в небо. Оно было серым, тяжёлым, бесконечным. Он уже смирился. Мысли текли вяло, как последние капли крови из открытой раны. «Так и должно было закончиться... я не заслужил другого финала. Ёнджун... прости...» Глаза начали закрываться. Сознание уплывало куда-то далеко, в тёплую тьму, где не было ни боли, ни воспоминаний. — Да ты совсем охренел?! Громовой рёв разорвал тишину. Субин даже не успел понять, что происходит, как чья-то мощная рука вцепилась в его шинель и дёрнула так, что он чуть не взлетел в воздух. — Сдурел, молодой?! В такую пургу валяться?! Перед ним стоял мужчина - огромный, с непривычной для Севера щетиной, с лицом, обветренным до красноты. Его глаза горели яростью, но не жестокостью, а той грубой заботой, с которой взрослый отчитывает ребёнка, сунувшего пальцы в огонь. — Ты что, смерть искал?! Субин попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Охотник, а это явно был охотник: в большой шапке, тулупе и с ружьём за спиной, даже не стал ждать ответа. Он схватил капитана как мешок, перекинул через плечо и зашагал прочь, ругаясь на ходу: — Вот же мелочь бестолковая! Мороз под сорок, а он как тюлень на снегу разлёгся! Да я тебе сейчас всю дурь из башки выбью! Субин болтался на могучей спине, как тряпичная кукла. Его сознание то возвращалось, то снова уплывало. Где-то на краю мысли мелькало: «Почему он меня спасает?.. Я же не стою этого...» Но охотник, кажется, думал иначе. Его хижина оказалась маленькой, пропахшей дымом, салом и кожей. Он швырнул Субина на деревянные полати у печки и тут же принялся раздевать его, не обращая внимания на слабые попытки сопротивляться. — Молчи! Видишь, пальцы уже синие?! Сейчас отвалятся, дурак! Он растёр Субину руки грубой тряпкой, смоченной в чем-то жгучем - то ли спирт, то ли какая-то травяная настойка. Боль была адской, будто кожу сдирали живьём. — Ай! — наконец вырвалось у капитана. — Ага, ожил! — охотник зло усмехнулся. — Значит, не совсем кретин, коли чувствуешь! Потом был крепкий чай, обжигающий нёбо, с чем-то горьким. Субин давился, но охотник заливал в него жидкость, не оставляя выбора. — Пей! Не для того я тебя тащил, чтоб ты тут сдох! И странное дело, с каждой глоткой в груди юноши разгоралось что-то тёплое. Не просто физическое тепло, а что-то ещё. Что-то, что напоминало ему... Так он всё ещё человек. Когда самый жаркий мороз прошёл, охотник наконец перестал орать. Он уселся напротив Субина, налил себе самогону и хмуро буркнул: — Рассказывай, парень. Что случилось? Тот опустил глаза. — Я... не знаю... — Врёшь. — мужчина ударил кулаком по столу. — Я таких, как ты, видел. После войны. После лагерей. Ты не просто так в снегу лежал. Ты бежал. От чего? Субин сжал кулаки. — От себя. Охотник долго смотрел на него, потом вздохнул и налил ещё самогона. — Ну и дурак... Но в его голосе уже не было злости. Было понимание. — В каком полку служил? Вижу, что ты обученный человек. — 12-й полк. — серьёзно ответил Чхве. — А-а... а чин какой? — старший подпер подбородок толстым кулаком. — Капитан. Офицер старшего звания. Охотник резко выпрямился, словно по струнке, и рука сама собой потянулась к несуществующей фуражке в забытом воинском приветствии. Грубоватое лицо, изрезанное морщинами и ветрами, внезапно приобрело почтительное выражение. — Товарищ капитан! Простите, не узнал сразу... — его голос, еще минуту назад звучавший покровительственно, теперь дрожал от смущения. Грубые пальцы нервно перебирали край потрепанной куртки. Субин поспешно поднял руку: — Нет-нет, не стоит... — Он слегка поморщился, чувствуя неловкость. — Вы значительно старше, и здесь, в лесах, чины не имеют значения. Но мужчина уже не мог просто так переключиться обратно. Его манера держаться полностью изменилась - спина выпрямилась, взгляд опустился. — Как же не имеют, товарищ капитан... На Севере порядки чтим. Вы человек ученый, образованный, а я... — он замолчал, беспомощно разведя руками. Наступила неловкая пауза, нарушаемая только потрескиванием дров в печке. Охотник первым нарушил молчание, робко спросив: — А на той... на Южной войне довелось повоевать, товарищ капитан? Субин почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Довелось. — ответил он коротко, избегая прямого взгляда. Его глаза устремились к крошечному окошку, где за стеклом кружила снежная мгла. — Говорят, там... совсем дела плохи были? — охотник осторожно подвинул к капитану кружку с дымящимся чаем, явно пытаясь как-то сгладить ситуацию. — Какой-то заговор... — Не хотел бы об этом говорить. — голос капитана прозвучал сухо, но без раздражения. Он взял кружку в обе ладони, словно пытаясь согреть не руки, а что-то внутри себя. — Прошлое осталось в прошлом. Мужчина кивнул с преувеличенным пониманием, но любопытство все равно читалось в его глазах. — Конечно, конечно... только вот слышал, там наши ребята... — он замолк, увидев, как тень пробежала по лицу собеседника. Субин сделал долгий глоток чая, давая себе время собраться с мыслями. — Лучше расскажите, как в лесах дела обстоят. Как промысел? — намеренно перевел он разговор, чувствуя, как старые раны - не те, что на теле, а те, что глубже - начинают ныть при этих воспоминаниях. Охотник сначала растерялся от такой резкой смены темы, но потом оживился, явно радуясь возможности не касаться болезненного. — Да вот, нынче лиса хорошо идет... — и пошло-поехало - о следах на снегу, о повадках зверей, о новых ружьях. Субин слушал, лишь изредка кивая, но его мысли были далеко. В голове звучали другие голоса, гремели не чайные ложки, а орудийные залпы. Он снова почувствовал на губах вкус пороха и крови, услышал тот последний крик... Резко встав, он прервал рассказ охотника: — Простите, мне нужно выйти. Подышать. Хозяин избы растерянно замолчал, затем поспешно кивнул: — Да-да, конечно, товарищ капитан... — его глаза следовали за высоким силуэтом, пока тот не скрылся за дверью, в снежной мгле. Субин вышел на крыльцо, и ледяной воздух ударил ему в лицо, резкий, как пощечина. Он не застегнул шинель — пусть холодит кожу, пусть пробирает до костей. Может, тогда он наконец ощутит что-то, кроме этой гнетущей пустоты. Снег кружил в темноте, медленный, бесшумный, будто время здесь замерло. Он запрокинул голову, подставив лицо под падающие хлопья. Они таяли на его щеках, смешиваясь с чем-то соленым. Он был дома. На Севере. Там, где все было знакомо - и этот резкий запах морозного воздуха, и скрип снега под сапогами, и далекий вой ветра в горах. Он должен был чувствовать облегчение. Чип вырезали. Проклятый проект «Erebus» закрыли. Он свободен. Но почему же тогда внутри будто выжженная пустыня? Ёнджун. Это имя вспыхнуло в сознании, как раскаленная игла. Почему? Почему он не может забыть его? Почему до сих пор видит эти глаза - не пустые, как у других пленных, а живые, полные огня, даже когда в них стояла смерть? Он сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. — Черт... Они должны были ненавидеть друг друга. Они враги. Юг и Север. Предатель и палач. Но тогда, в те редкие минуты, когда чип ослаблял хватку, когда Субин ненадолго возвращался к себе... Они разговаривали не как пленный и охранник, не как враги. А просто как люди. Ён рассказывал о своем доме, не о том, что на Юге, а о маленьком домике у реки, где он вырос. О том, как учился играть на гитаре, но так и не смог освоить ни одной песни до конца. Субин молчал. Но очень внимательно слушал. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что ждет этих разговоров. Это было ошибкой. Потому что потом пришел приказ и был выстрел. Потому что потом... Ёнджун упал, а Субин не смог даже попрощаться. Теперь он стоял здесь, один, под бескрайним северным небом, и не понимал, чего хочет. Прощения? Но у кого он может его просить? Забыть? Но память не стирается, как следы на снегу. Умереть? Но он уже пытался. И, чёрт, не смог. Снег продолжал падать. Мир был безмолвен. А Субин просто стоял, глядя в темноту, и думал: «Если бы ты знал... как мне тебя не хватает...» Но воздух уносил эти слова в никуда. Потому что ответа не было. Дверь скрипнула за его спиной, нарушая тишину. Субин не обернулся, он знал, кто это. Тяжелые, неторопливые шаги, скрип половиц под грубыми сапогами. Охотник остановился рядом, не вторгаясь в его одиночество, но и не уходя. — Товарищ капитан... — его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал осторожно, почти бережно. — Вам нехорошо. Войдете обратно? Мороз крепчает. Парень не ответил. Его пальцы сжали перила крыльца так сильно, что суставы побелели. Он чувствовал, как холодный металл жжет кожу, но не отпускал. Ведь эта боль была единственным, что удерживало его в реальности. Охотник вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облако, тут же унесенное ветром. — Вы потеряли кого-то там, в южной войне?.. — спросил он негромко, словно боясь разбудить что-то страшное. Субин резко повернул голову. Его глаза, обычно такие холодные, теперь горели лихорадочным блеском. — О чем вы? Мужчина не отступил. Он видел таких, как Субин, слишком много раз: мужчин, вернувшихся с войны, но оставивших там часть себя. — Я не слепой, товарищ капитан. Вижу - вам тяжело. Капитан отвернулся. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, надломленным: — Он мертв. Я... видел это. Охотник покачал головой. — Война - вещь странная. Сегодня человек погиб, а завтра очнулся в госпитале. Бывало и не такое. Субин резко сжал веки. Перед глазами снова всплыл тот момент: кровь, выстрел, пустые глаза... — Нет. Он не выжил. — А вы проверяли? Этот простой вопрос повис в воздухе, как лезвие над тонкой нитью. Субин замер. А он проверял? Нет. Он не смел. Боялся узнать наверняка. Боялся последней надежды, которая может разрушить его окончательно. Охотник, видя его колебания, осторожно положил руку на его плечо. — У нас в поселке есть бюро. Утром можно сходить, спросить. Мало ли... Капитан резко дернулся, словно от ожога. — Зачем? — его голос звучал грубо, почти зло, но в нем слышалась невыносимая боль. — Чтобы снова надеяться? И... Он не договорил. Мужчина молчал. Он понимал, иногда вера страшнее отчаяния. Но потом сказал то, что, возможно, спасло Субину жизнь: — Шанс всегда есть. Даже если он один на миллион. Тишина. Только снег, падающий на землю. Только сердце, бьющееся где-то в груди, слишком громко, слишком болезненно. Субин закрыл глаза. А вдруг... Это слово сожгло его изнутри. А вдруг он жив? Охотник, видя, что капитан больше не спорит, тихо добавил: — Утром схожу с вами, если хотите. Тот ничего не ответил. Но когда хозяин хижины через минуту ушел обратно в дом, он не последовал за ним. Он остался стоять на крыльце, глядя в темноту, и впервые за долгие месяцы что-то теплое шевельнулось в его груди. Надежда. Страшная. Опасная. Невыносимая. Но и она имела место быть в живой душе. *** Рассвет едва окрасил небо в бледно-лиловые тона, когда Субин шагал по заснеженной улице. Каждый его шаг оставлял глубокий отпечаток в свежем снегу: тяжелый, нерешительный, будто он одновременно и стремился вперед, и боялся дойти. Пальцы в перчатках непроизвольно сжимались и разжимались, а в груди стоял холодный ком, не таявший даже в теплой шинели. Охотник шел рядом, время от времени бросая на капитана беспокойные взгляды. Его грубоватое лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало тихую тревогу. — Тут, за этим углом, — пробормотал он, указывая на невзрачное здание с потрескавшейся штукатуркой. Над дверью болталась криво прибитая табличка:

"Бюро учета военных потерь"

Субин остановился как вкопанный. Его взгляд скользнул по облупившейся краске на дверях, по замерзшему оконному стеклу, таким обыденным, таким не соответствующим важности момента. — Я один. — выдавил он из себя, голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. Мужчина кивнул, доставая самокрутку: — Как скажете, товарищ капитан. Я подожду здесь. Субин сделал глубокий вдох. Воздух обжег легкие морозной свежестью. Пять шагов до двери показались ему целой вечностью. Рука, тянущаяся к ручке, дрожала от того, что сейчас он может узнать правду, которую боялся услышать все эти месяцы. Звонок над дверью прозвучал оглушительно в утренней тишине. Внутри пахло пылью, старыми книгами и дешевым чаем. За столом у окна сидела девушка лет двадцати - чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, бледное лицо с родинками на щеках. Увидев вошедшего, она резко выпрямилась, смахнув крошки со стола. — Доброе утро, товарищ! — ее голос прозвучал неестественно звонко в тишине кабинета. Глаза, широко раскрытые, с любопытством рассматривали высокого незнакомца в офицерской шинели. Субин подошел к столу, не обращая внимания на ее кокетливую улыбку. Его пальцы, еще не отогревшиеся от холода, медленно достали из внутреннего кармана несколько купюр: сумму, равную ее месячному жалованью. — Я капитан. — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо. — Мне нужна информация об одном человеке. С Юга. Девушка замерла, ее пальцы застыли над деньгами. Глаза метнулись к двери: не слышит ли кто. — Это... не совсем по регламенту... — прошептала она, но рука уже тянулась к деньгам. Парень наклонился чуть ближе. Тень от его фигуры накрыла стол. — Это должно остаться между нами. Официально - я спрашиваю о друге с Севера. Она быстро сунула деньги в ящик стола, оглядываясь по сторонам. В бюро, кроме них, никого не было: утро было слишком раннее. — Хорошо... какое имя? — спросила она, открывая толстую учетную книгу. Субин почувствовал, как в горле пересохло. Это имя он не произносил вслух с того самого дня. — Ёнджун. Девушка провела пальцем по алфавитному указателю, затем начала листать пожелтевшие страницы. Тиканье настенных часов звучало оглушительно громко. — Фамилия? — буркнула она, не поднимая глаз. — Чхве. Она взглянула на него с удивлением, но продолжила поиски. Минуты тянулись мучительно долго. Субин стоял неподвижно, но внутри все горело. Каждый шорох переворачиваемой страницы отзывался в его груди резкой болью. Вдруг она остановилась. — Вот... Чхве Ёнджун, рядовой, 25-й южный полк... — ее голос дрогнул. Капитан схватился за край стола. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. — И что? — выдавил он из себя. Девушка провела пальцем по строке, затем подняла на него глаза. В них читалось странное сочетание страха и жалости. — Он числится... Она замолчала. Субин почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Говорите! — его голос прозвучал резко, почти как команда. Она вздрогнула. — Числится пропавшим без вести после боя на поле. Его... не нашли среди... Субин не слышал последних слов. В ушах стоял оглушительный гул. Пропавший без вести. Не мертвый. Не похороненный. — Вы уверены? — его собственный голос показался ему чужим. Девушка кивнула, показывая запись: — Здесь отметка - не найден, не опознан среди погибших. Капитан медленно выпрямился. В глазах потемнело, но он не упал. Где-то в глубине души, в том месте, которое он давно считал мертвым, теплилась слабая искра. — Есть... еще что-то? — спросил он, с трудом контролируя дрожь в голосе. Она снова зарылась в бумаги, затем неожиданно воскликнула: — Здесь пометка! Через полмесяца после того боя... в главный госпиталь в Южной столице поступил безымянный раненый с похожим описанием... Субин резко вдохнул. Мир вокруг потерял четкость. Он видел только эту девушку, ее губы, произносящие слова, которые могли изменить все. — Куда он делся потом? — прошептал он. Она пожала плечами: — Записи нет. Мог умереть. Мог выжить. — она замолчала, увидев его лицо. Субин ничего не сказал. Он кинул ей на стол ещё несколько купюр, кивнул, повернулся и вышел, оставив девушку сидеть с открытым ртом перед недописанной строкой в учетной книге. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Утро было ясным, морозным. Охотник, увидев его лицо, не стал ничего спрашивать. Он просто молча протянул самокрутку. Субин взял ее дрожащими пальцами. Впервые за много месяцев в его душе было не только отчаяние. Была надежда. ... Граница между Севером и Югом никогда не спала. Колючая проволока, вышки с автоматчиками, прожекторы, выхватывающие из темноты каждую тень - все это было создано, чтобы разрывать мир на две части, не оставляя щелей для надежды. Но той ночью Субин прошел сквозь ад. Он двигался бесшумно, как призрак, используя каждый камень, каждую ложбину, каждый клочок тумана, что стелился над замерзшей рекой. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр, но страх не мог остановить его. Он должен был знать. Проволока впивалась в ладони, когда он перелезал через заграждение. Холодный металл резал кожу до крови, но боль была ничто по сравнению с огнем, что горел внутри. Прожектор скользнул в его сторону. Субин прижался к земле, чувствуя, как снег тает под его горячим дыханием. Они не увидят. Не могут увидеть. И - чудо... Луч благополучно прошел мимо. Южный город встретил его огнями. Такими чужими, такими яркими после северной тьмы. Он шел, прячась в тенях, сжимая в кармане бумажку с адресом того самого госпиталя, где, по данным бюро, возможно, лежал человек по фамилии Чхве. Возможно. Это слово выворачивало его изнутри. Госпиталь оказался массивным зданием с высокими окнами, некоторые из них светились тусклым желтым светом. Капитан обошел его со стороны парка, где деревья бросали густые тени. Его пальцы нашли выступ кирпичной кладки, и он полез вверх, как когда-то в детстве, когда убегал из военного училища просто чтобы увидеть закат. Только теперь на кону была не прогулка, а жизнь. Его. И, возможно, того, кто был внутри.

Палата №513.

Окно было приоткрыто, видимо, медсестры проветривали помещение. Субин замер на подоконнике, его глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полутьме. И тогда он увидел койку. Человека на него.

Его.

Ёнджун лежал на спине, худой, бледный, почти прозрачный, как будто смерть уже взяла его, но потом передумала. Грудь едва поднималась, на лице виднелись следы недавних страданий. Но он дышал. Субин шагнул вперед, и пол скрипнул под его сапогом. В тот же миг Ён открыл глаза. Они встретились взглядами. И мир перевернулся. Тишина в палате была тяжёлой, словно само время застыло между ними. Ёнджун не отрывал от него взгляда - его глаза, всё ещё тусклые от боли и лекарств, широко раскрылись, в них мелькало что-то между недоверием, надеждой и страхом. Его губы слегка дрожали, но он не произносил ни слова, будто боялся, что если он заговорит, то это видение рассыплется, как дым. Субин тоже молчал. Он стоял у кровати, его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, потом разжимались. Всё его тело было напряжено до предела, каждая мышца дрожала от адреналина, от страха, от невыносимой нереальности происходящего. Джун был жив. Но что теперь? Как они должны говорить друг с другом? Как можно подобрать слова после всего, что было? Капитан видел, как дыхание Ёнджуна участилось, как его худые пальцы вцепились в простыню, будто он пытался убедиться, что не спит. — Это... не сон? — наконец прошептал Ёнджун, и голос его был таким хрупким, таким непохожим на тот, что звучал в воспоминаниях Субина. Тот не ответил. Вместо этого его ноги подкосились сами собой, и он рухнул на колени у кровати. — Прости... — это слово вырвалось хрипло, сдавленно, будто его вытянули из самой глубины души клещами. И прежде чем южанин успел что-то сказать, Субин обхватил его руками, прижался лицом к его груди, словно пытаясь убедиться, что под тонкой больничной тканью всё ещё бьётся сердце. Ёнджун не смог пошевелиться. Но потом его ладонь медленно, неуверенно прикоснулась к волосам капитана. — Ты правда здесь? Голос его дрожал. Субин не ответил. Он лишь сжал его ещё сильнее, как будто боялся, что если отпустит, то Ёнджун окажется мертвым. И тогда Ён заплакал. Тихие, безмолвные слёзы катились по его лицу, падая на волосы Субина. — Я думал, это снова галлюцинация... — он говорил прерывисто, голос срывался на шёпот. — Ты приходил ко мне... так часто... а потом исчезал... Субин вздрогнул, наконец подняв голову. — Я здесь. Парень смотрел на него, и детские глаза блестели от слёз, но в них уже не было прежней пустоты. — Почему? — совсем тихо спросил он. Субин не знал, что ответить. Потому что не мог жить с мыслью, что убил его? Потому что любил его? Потому что мир без него был пуст? Вместо слов он снова притянул Ёнджуна к себе, и тот не сопротивлялся. Его худое тело дрожало, но он цеплялся за северянина, как за последнюю надежду. — Я не верил, что ты остался жив. Я видел твои кукольные мёртвые глаза... Пытался поднять твоё слабое тело... — наконец выдавил Субин. — И всё равно оставил, даже не стараясь убедиться в том, что ты в порядке... — Я и сам не рассчитывал на своё спасение. — юноша прикрыл глаза, вспоминая тот самый день, — Я был в коме, Субин. Два с лишним месяца я не просыпался. Северянин с хрипом выдохнул, не представляя себе, что может ощущать человек, находясь в пограничье между жизнью и смертью. — Знаешь... я тебе многое не говорил. — прошептал Джун почти без звука, будто ему стало стыдно. — О чем ты? — По правде - ты бы не продержался больше недели в Южном лагере. Я доложил о тебе генералу. Мы работали вместе. Он обеспечивал твою безопасность, поэтому никто не подозревал, что ты с Севера. Конечно, мне пришлось долго умолять его. Но я по ночам делал записи о том, что творилось вокруг нас и передавал ему. Поэтому он был снисходителен. — О, ясно. Так ты действовал в тайне от меня? — Я бы не сказал, что в тайне. Это было ради тебя. — парень устало вздохнул и помял твёрдую кожу на лице. — Я понимаю. Я не злюсь, Ëнджун. — Субин заглянул в его глаза. Как же он по ним скучал. — Это хорошо... а, Субин. Тебе удалили чип? — Удалили. — он слабо кивнул. — Я рад, что ты избавился от этого. Тебе легче без него? — Нет. В моей голове родился новый голос. Твой. Он постоянно разговаривал со мной. — Ох... ты винишь себя, да? Прошу, не делай этого. Я знаю, что ты тогда был под контролем учёных. И ты... не ты меня убил, Субин. — Как же не я. Это был я! Я не смог остановить их и ты оказался в опасности! — голос капитана сорвался. Они замолчали. В палате стало тихо, только прерывистое дыхание Ёнджуна и глухие удары сердца Субина нарушали эту хрупкую тишину. Северянин сжал его руку так сильно, что кости хрустнули, но южанин не протестовал: эта боль была доказательством реальности происходящего. — Ты не понимаешь. — наконец прошептал Субин, его голос дрожал как первый лед на реке. — Когда чип вынули... я помнил все. Как мои пальцы сжимали курок. Как твоя кровь брызнула мне на лицо. Это... это был я. Не чип и не программа. Я не смог... Ён медленно поднял дрожащую руку и прикоснулся к щеке северянина, стирая мокрый след. — А я помню другое. — его голос звучал удивительно твердо для такого истощенного тела. — Я помню, что это был не ты. Помню, как ты отворачивался, когда я не мог встать от побоев. Как твои глаза становились... твоими... на несколько секунд, и в них была такая боль. Субин резко вдохнул, словно его ударили в солнечное сплетение. Он не знал, что Ёнджун все это видел, запоминал. — Мы оба были пленниками, Субин. Ты - чипа, я - этой войны. Но сейчас... — южанин слабо потянулся, прижимая ладонь к груди северянина, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Сейчас мы свободны. И я не хочу больше терять тебя. За окном первые лучи солнца осветили госпитальный двор. Где-то запели птицы, совершенно не подозревая, какая буря бушевала в этой скромной палате. Субин наклонился, пока их лбы не соприкоснулись. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах: лекарств, крови и чего-то неуловимо родного, что было чисто Ёнджуном. — Я всё это время убивался из-за твоей смерти, — прошептал он. — Прошел через ад. И если ты скажешь, что хочешь, чтобы я ушел... я исчезну. Но если... Ёнджун не дал ему договорить. Слабый, обессиленный, он потянулся вверх и закрыл его губы своими. Это был не поцелуй даже, просто прикосновение, дрожащее, соленое от слез, но самое искреннее, что было в их жизни. Ответ был ясен без слов. Их дыхание смешалось в едином порыве - горячее, прерывистое, наполненное годами подавленного желания. Субин чувствовал, как дрожат пальцы Ёнджуна, вцепившиеся в его плечи, но в этом трепете не было слабости - только неистовая жажда доказать, что они оба живы, что это не мираж. — Ты такой настоящий... — выдохнул южанин, его губы скользили по щеке северянина, оставляя влажные следы. Каждое слово сопровождалось прерывистым дыханием. — Когда я очнулся... первое, о чем подумал... как бы тебя найти. Они отстранились друг от друга, но лишь на какое-то время. Их глаза, такие влюблённые, не могли насмотреться, насытиться прекрасным осознанием, что в этот момент всё было хорошо. В их отношениях не было ни одного «люблю». Но они и не нуждались в этом слове, потому что оба знали, что между ними происходило нечто большее чем любовь. — Дай запутаться в твоём имени. Прошу. Ëнджун внезапно ухмыльнулся и снова притянул парня к себе за воротник. Субин застонал, низкий звук, вырванный из самой глубины души. Его руки обхватили младшего, впиваясь пальцами в его спину, но осторожно, чтобы не задеть раны. Но тот вовсе не хотел осторожности. Он впился зубами в нижнюю губу капитана, заставляя того вздрогнуть от неожиданной боли и еще сильнее прижаться. — Как ты можешь так со старшим? — Субин попытался заговорить, но Ёнджун не дал. — Тише. Северянин хмыкнул с улыбкой и захватил губы Джуна в новый поцелуй, более глубокий, более отчаянный. Его язык скользнул вдоль зубов юноши, исследуя каждый миллиметр, словно пытаясь запечатлеть этот вкус в памяти навсегда. В ответ он почувствовал, как южанин теперь слабо кусает его нижнюю губу, вызывая приятную боль. Их тела прижимались друг к другу через тонкую больничную ткань. Субин ощущал каждую кость под кожей Ёнджуна, каждый шрам, каждую рану, которая еще не зажила. Это заставило его замедлиться, но Ëн тут же протестующе застонал: — Не останавливайся... пожалуйста... Его голос звучал хрипло, почти моляще. Капитан видел в его глазах тот же страх: страх, что этот момент может рассыпаться, как дым. В ответ он лишь крепче прижал младшего, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Учащенно, лихорадочно. — Я всё ещё здесь. — прошептал Субин, его губы переместились к шее Ёнджуна, оставляя горячие поцелуи вдоль пульсирующей вены. Южанин запрокинул голову, обнажая горло, его пальцы впились в волосы северянина. — Докажи, что не уйдёшь. — бросил он вызов, и в его голосе снова появились те самые нотки дерзости, которые сводили старшего с ума еще в лагере. Это было все, что нужно северянину. Его руки скользнули под больничную рубашку, ладони обхватили хрупкие ребра, почувствовали учащенное дыхание. Ёнджун вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись горячей кожи, но не отстранился, наоборот, прижался ближе. — Ты... такой красивый. Я понимаю, почему девочки в школе бегали за тобой. Жаль, что я не был тогда твоим старшим. — вырвалось у Субина, когда он отстранился, чтобы вновь увидеть это лицо - раскрасневшееся, с полуприкрытыми глазами, с губами, опухшими от поцелуев. — Я так долго мечтал прикоснуться к тебе... Ён заулыбался прямо в поцелуе. Их зубы стукнулись, но ни один не обратил на это внимания. Движения стал глубже, отчаяннее, полным той самой ненасытности, что годами копилась в их израненных душах. Где-то на краю сознания Субин слышал, как падает на пол больничный столик, как шуршат смятые простыни под их телами. Но все это не имело значения. Единственное, что было реальным - это человек под ним, его дыхание, его сердцебиение, его руки, цепляющиеся за спину, словно он боялся, что Субин исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Губы Ёнджуна были красными, слегка опухшими, а в глазах стояли слезы - но теперь это были слезы облегчения. — Не сон. Ты правда пришел. — прошептал он, его пальцы дрожали, когда он провел ими по щеке Субина. Северянин поймал эту руку, прижал к своим губам. Он хотел сказать младшему что-то нежное и ласковое, но... Мир снова решил разлучить их. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, словно взрывом разорвав хрупкий мир, который они только начали выстраивать. — Руки за голову! На пол! Голос командира группы прозвучал как выстрел. Субин инстинктивно прикрыл Ёнджуна своим телом, когда в палату ворвались пятеро бойцов спецназа в черной экипировке. Их каски блестели под тусклым светом ламп, а прицельные лазеры метались по стенам, оставляя цветные следы на белых простынях. — Северный шпион! Приближённый «Erebus» и главный испытуемый! Живо на пол! Ёнджун в ужасе вскинул руки. — Вы ошибаетесь! Он... Его слова оборвались, когда один из бойцов грубо схватил Субина за одежду и с силой швырнул вниз. Северянин тяжело рухнул, ударившись виском о металлическую ножку кровати. Теплая кровь тут же заструилась по его виску. — Субин! — Ëн попытался вскочить, но его тело, ослабленное месяцами реабилитации, предательски подкосилось. Он упал на колени, когда капельница с громким звоном сорвалась со стойки. Игла, вырываясь из вены, оставила после себя длинную рваную рану - алая кровь хлынула по его бледной руке, капая на белый кафель. — Он невиновен! Это я... я помогал ему! — южанин хрипел, цепляясь за простыни. Его пальцы оставляли кровавые отпечатки на белоснежной ткани. — Он жертва, как и все мы! Субин лежал ничком, его лицо было прижато к холодному полу. Он чувствовал, как тяжелый ботинок давит ему на шею, как наручники впиваются в запястья. Но боль эта была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. — Не сопротивляйся. — тихо произнёс он, встречаясь взглядом с Ёнджуном. В его глазах читалась не просьба, а приказ. — Пожалуйста. Парень остолбенел, не зная что ему предпринять. Он видел, как дрожат губы капитана, как его пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Это была не покорность, это была жертва. Северянин сознательно позволял увести себя, лишь бы не подвергать Джуна опасности. Когда бойцы грубо подняли Субина, Ёнджун с последних сил рванулся вперед. — Нет! Вы не понимаете! Он... — его голос сорвался, когда один из спецназовцев оттолкнул его обратно на кровать. Северянин молчал. Он опустил голову, но в последний момент обернулся. Их взгляды встретились, и в этот миг Ёнджун увидел все: бесконечную вину, неподдельный страх, и... что-то еще. Что-то, что заставило его сердце бешено колотиться. Ёнджун стоял, едва держась на ногах, его худое тело дрожало от напряжения, от ярости, от невыносимой боли, что разрывала грудь на части. Его руки были скованы за спиной, но он не сопротивлялся — не было сил. Только слезы, горячие, горькие, текли по его лицу, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. — Пустите меня к нему. Голос его звучал хрипло, почти беззвучно, но в нем была такая непоколебимая твердость, что даже охранники замешкались. Офицер, стоявший рядом, сжал губы, но кивнул. — Минута. Парня толкнули вперед. Он едва не упал, но каким-то чудом удержался на ногах, сделав шаг, потом еще один. Субин сидел на полу, прислонившись к стене. Его руки были связаны, но он улыбался. Так спокойно. Так примирившись. — Джун... — его голос был мягким, нежным, будто они снова были одни в той палате, где только рассвет и шепот. Ёнджун рухнул перед ним на колени. Его пальцы вцепились в плечи Субина, будто он мог удержать его здесь, не дать уйти. — Нет, нет, нет, нет... — он тряс головой, слезы капали на колени, на пол, на руки капитана. — Ты не можешь... ты не имеешь права... Субин наклонился вперед, пока их лбы не соприкоснулись. — Это правильно. — Что?! Нет! Ёнджун закричал, голос его сорвался в хрип, но северянина только улыбнулся шире. — Я должен был умереть тогда. Вместо тебя. Я рад, что справедливость восторжествовала. — Заткнись! — Я уже мертвец, Джун. Чип вынули, но я... все равно не смог бы жить с этим. Ёнджун тряс его, зубы стиснулись до боли, глаза горели яростью и отчаянием. — Ты мог! Ты должен был! Мы только нашли друг друга... Субин закрыл глаза. — Я не вернусь на Север. В этот диктат. Там для меня теперь нет места. Я не хочу быть капитаном после всего, что случилось. А здесь... Он посмотрел на младшего, и в его взгляде было столько тепла, что у того перехватило дыхание. — Здесь ты живешь. И этого достаточно. Ёнджун зарычал, впервые за всю жизнь искренно возненавидев его за эти слова. — Как ты можешь так поступать! Борись! Разве ты не хочешь нашего общего будущего? — Хочу, очень хочу. Но... Ëнджун. Я уже не тот человек, что готов продолжать. Чип сделал своё дело - я, можно сказать, сумасшедший. А ещё... ты даже не представляешь какой я грязный. Я убивал слишком много, даже когда был выбор не делать этого. Во мне уже мало человечного, поверь. — Ты ошибаешься! Ты замечательный человек, Субин!.. Прошу, остановись сейчас. Хватит, я боюсь... — Меня боишься? — капитан усмехнулся. — Прости. Эти люди забирают меня, потому что это их задача. Моя задача уже давно выполнена. Точнее, я её не выполнил. Проекту "Цикады" настал конец, хотя я когда-то говорил, что буду верен Родине и сделаю всё для её процветания. — Но ведь ты не знал в чем суть проекта! — Всё равно. Я поступил не так, как меня учили. Предал. Подставил. Не смог. Ничего не смог... — Ты эгоист! Ты трус! Ты... Гулкий щелчок взведённого курка прозвучал как гром среди ясного неба. Ёнджун инстинктивно рванулся вперёд, но грубые руки охранников впились в его плечи, пригвоздив к месту. Всё его тело напряглось, каждая мышца, каждая клеточка кричала в немом ужасе. — Нет... не смейте стрелять! — его голос сорвался в животный рёв, когда он увидел, как дуло пистолета упирается в висок Субина. Северянин же стоял на коленях, странно спокойный. Его губы шевелились, беззвучно повторяя что-то, и только Ёнджун, знавший каждую его черточку, прочитал по губам:

«Прости. Люблю.»

Выстрел оглушил всё вокруг. Ён не сразу понял, что произошло. Он видел, как голова Субина дёрнулась, как алый фонтан брызнул на серые стены. Видел, как его тело медленно осело на бетонный пол. Но сознание отказывалось принимать эту реальность. В ушах стоял оглушительный звон. Всё тело онемело. Он не чувствовал, как люди из спецназа ослабили хватку, не видел, как офицер что-то кричал ему в лицо. Весь мир сузился до одной точки - до безжизненного тела на полу. Внезапно в груди что-то разорвалось. Парень рухнул на колени, его пальцы впились в холодный бетон, пока не пошли кровью. Из горла вырвался звук, нечеловеческий, первобытный - нечто среднее между рыком и стоном. — ВЕРНИ ЕГО! ВЕРНИТЕ ЕГО, СУКИ! Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ! — он бился в истерике, слюна и слёзы смешивались на его перекошенном лице. Кто-то попытался оттащить его назад, но Ёнджун в бешенстве вырвался, бросившись к телу. Его пальцы вцепились в уже холодную руку капитана, трясли её, будто пытаясь разбудить. — Ты же обещал... ты же сказал... проснись! ПРОСНИСЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! Но Субин не просыпался. Его глаза, ещё минуту назад такие яркие, теперь смотрели в никуда, стеклянные и пустые. Ёнджуну стало казаться, что он сходит с ума - он прижал ладонь к окровавленной груди северянина, ища хоть малейший намёк на сердцебиение. Ничего. Только липкая, уже остывающая кровь на пальцах. В этот момент кто-то грубо дёрнул его за шиворот. Ёнджун инстинктивно вцепился в тело, но силы уже покидали его. Охранники буквально оторвали его от Субина, волоком потащив к выходу. — НЕТ! ОСТАВЬТЕ ЕГО! ПОЖАЛУЙСТА, Я УМОЛЯЮ! — он бился как рыба на берегу, царапая пол ногтями, но всё было напрасно. Последнее, что он увидел перед тем, как дверь захлопнулась, как чья-то безликая форма накрыла тело капитана чёрным мешком. Тогда в Ёнджуне что-то сломалось окончательно. Он обмяк в руках охранников, беззвучно шевеля губами. Всё тело тряслось в немой истерике, но слёзы вдруг иссякли. В голове проносились обрывки воспоминаний: их первый разговор в лагере, как он тайком подсовывал ему еду, их последний разговор в госпитале... и этот взгляд. Этот проклятый, полный любви взгляд за секунду до выстрела. Джун вдруг начал смеяться. Тихий, безумный смех сотрясал его истощённое тело, пока охранники в недоумении переглядывались. Он смеялся над абсурдностью всего этого. Над жестокостью мира. Над собственной беспомощностью. А потом резко замолк, когда сознание наконец отключилось, даря ему мимолётное спасение в пустоте беспамятства. Последней мыслью перед тем, как погрузиться во тьму, было: «Я пойду за тобой. Какой смысл во всём без тебя?» Окно было холодным под его пальцами. Стекло дрожало от порывов ветра, словно предупреждая, словно умоляя остановиться. Но Ёнджун уже не слышал этих предостережений. В его ушах стоял только один звук хлопка выстрела, раз за разом повторяющийся в его разбитом сознании. Он медленно поднял дрожащие руки, ощущая, как каждая мышца сопротивляется этому движению. Его ладони прилипли к раме от крови, оставшейся под ногтями после того, как он вцеплялся в безжизненное тело Субина. — Всего один шаг... — прошептали ему его же разбитые губы. Сквозняк ворвался в палату, когда он приоткрыл створку. Ледяные пальцы воздуха обожгли лицо, смешались с горячими слезами. Внизу, в пяти этажах под ним, темнел асфальт, такой твёрдый, такой безжалостный, такой... притягательный. Парень перевесился через подоконник. Его тело внезапно стало удивительно лёгким, почти невесомым. — Сейчас всё закончится. Сейчас боль уйдёт. Он закрыл глаза, готовясь отпустить руки. И в этот миг... тень. Что-то знакомое в походке одинокого человека, идущего к входу больницы. Ёнджун замер. Сердце, которое секунду назад готово было остановиться, вдруг забилось с бешеной силой, выталкивая слёзы на поверхность. — Сестрёнка... Она шла, сгорбившись от холода, прижимая к груди свёрток — наверное, тот самый куриный бульон, который он так любил в детстве. Её тёмные волосы выбивались из-под шерстяной шапки, а на лице застыло выражение усталой надежды. Внезапно, будто почувствовав его взгляд, она подняла голову. Их глаза встретились через пять этажей пустоты. Ён увидел, как её лицо исказилось от ужаса. — Нет... — её беззвучный крик долетел до него сквозь стёкла. Руки сами собой оторвались от рамы. Он отпрянул от окна, как от раскалённого железа, падая на больничный пол. Тело сотрясали рыдания, нечеловеческие, разрывающие грудь на части. — Я не могу... я не могу... Перед глазами вставали картины: маленькая сестрёнка, дожидающаяся его с войны, мать, стирающая его окровавленную форму, отчим, молча сжимающий его плечо перед отправкой на фронт. И... Субин. Субин, который умер, чтобы он жил. Ёнджун бился головой о пол, пытаясь выбить из себя эту невыносимую боль. — Почему?! Почему я должен остаться?! Но ответ пришёл сам собой, в стуке каблуков по коридору, в торопливых шагах, в распахнувшейся двери. И вот она уже тут. Она пахнет зимой и домашним супом, её руки дрожат, когда она обнимает его окровавленную голову, прижимает к своей груди. — Живи... пожалуйста, живи... — шепчет она, и её слёзы смешиваются с его слезами. Джун цепляется за её пальцы, как за соломинку. Он будет жить. Не потому что хочет. А потому что должен. Ради всех, кто верил в него. Ради того, кто любил его до последнего вздоха. Ветер захлопнул окно с грохотом, будто сама судьба ставила точку в этом страшном моменте. А он всё сидел на полу, прижавшись к сестре, и тихо плакал по себе, по Субину, по всем, кого забрала эта проклятая война. *** Северное кладбище было безмолвным. Молодая трава лежала плотным покровом, приглушая каждый звук, словно сама земля старалась не потревожить покой тех, кто нашел здесь последнее пристанище. Ёнджун стоял перед скромной могильной плитой, его дыхание превращалось в белые облачка на морозном воздухе. Он был в парадной форме: темно-синий мундир с золотыми пуговицами, аккуратно подогнанный по фигуре, фуражка с кокардой, отблескивающей в слабом зимнем свете. Он выглядел как настоящий офицер. На плите было выгравировано имя:

«Субин»

Ни звания, ни фамилии, ни дат. Только это простое, но такое дорогое имя. И черно-белая фотография, где он кротко улыбался по-своему красиво. Джун медленно опустился на колени, не обращая внимания на холод, пробивающийся сквозь ткань брюк. В руках он держал два алых мака, ярких, как капли крови на зелёном покрове. Он положил цветы на камень, поправил их так, чтобы они лежали идеально. Потом провел пальцем по фотографии, коснувшись холодного металла, будто через него мог дотянуться до того, кто остался по ту сторону. — Привет, Субин-и... как ты там? Надеюсь, тебе тепло. Он замолчал, сжав губы, давая себе время собраться с мыслями. Потом продолжил, уже мягче: — Я стал сержантом. Представляешь? Ты бы, наверное, посмеялся... говорил бы, что я слишком горячий для дисциплины. Но я стараюсь. Очень. Вместо ответа было едва слышимое пение перелётных птиц. — Я попал сюда, к тебе, на твою Родину, благодаря генералу. Он так много для меня делает... а ты ещё подозревал его тогда. Глаза его блестели, но он не позволил себе заплакать. Вместо этого улыбнулся печально, но с нежностью. — Медвежонка твоего храню. Того самого, из тира. Он у меня на полке, рядом с кроватью. Иногда... я просыпаюсь и думаю, что ты просто в дозоре. Что вот-вот вернешься и скажешь что-нибудь строгое. Голос дрогнул. Он провел рукой по лицу, будто стирая несуществующие слезы. — Мама здорова. Говорит, что если бы встретила тебя, то накормила бы до отвала. А сестра... она в выпускном классе. Умница, между прочим. Гораздо умнее меня. Он рассмеялся коротко, но звук получился каким-то надломленным. — Я... Парень замолчал. Ветер подхватил его дыхание, унося в белесое небо. Он наклонился ближе к плите, как будто делился тайной. — Я скучаю. Каждый день и каждую секунду. Иногда мне кажется, что если я обернусь, то ты будешь стоять за спиной. Смотреть на меня этим своим взглядом... Он не договорил и вместо этого прижал ладонь к холодному камню, закрыв глаза. — Но ты же там... да? Ты слышишь меня? Тишина. Только ветер, далекий и безучастный. Ёнджун медленно поднялся, отряхнул колени от снега. Поправил фуражку. — Я приду еще. Обязательно. Он сделал шаг назад, выпрямился по стойке «смирно» и отдал честь. — Спи спокойно, капитан. Потом развернулся и пошел прочь, оставляя за собой два алых мака - как последнее доказательство, что любовь сильнее смерти. А где-то вдалеке, между деревьев, будто мелькнул силуэт в военной форме. Но когда Ёнджун обернулся, там никого не было. Только весна. Только память. И тихий шепот ветра, похожий на чей-то знакомый голос: «Я здесь». Просто чужое небо не принимает тех, кого не знает.