Истлевшее 2.0

Ты выжгла весь «смысл» из их отношений.

Оставила только сцепку тел и голосов, которые не умеют любить, но умеют разрушать друг друга — и в этом находят дыхание.

***

Дождь начался не с воды, а с чего-то другого. С мелкой абразивной пыли, стирающей городской грим с щек. Он был из тех дождей, что уже кончились, но всё ещё шли — посмертная судорога неба. Вода цеплялась за волосы, стекала по шее, подкрадывалась под воротник, не спрашивая, не спрашивая ничего. Улица была вымытая, блеклая, без запаха тепла, без смеха. Осень в этом городе всегда пахла прелыми листьями и холодом, как будто само время разлагалось на скамейках пустых парков. Каин нервничал. В каждой клетке — напряжение, которое невозможно выкинуть. Он чувствовал. С самого утра — воздух был как сырое тесто, липкое и тяжёлое, им нельзя было дышать, им можно было только давиться. Пёс шёл рядом, но каждый мускул был сжат в тугую пружину, плечи — бронированная ловушка, глаза — сканеры, выискивающие угрозу в каждом блике на мокром асфальте, в каждом шорохе мусора в подворотне, в каждом звуке, дробившемся о фасады. Наруто просто шёл. Не потому что хотел. Не потому что была цель. Его ноги двигались по инерции, по мышечной памяти, вытравленной годами бессмысленных маршрутов. Осень давила. Не метафорически. Физически. Таблеток не было. Он не принимал их с тех пор, как Саске… Купил дом. Кольца. Сказал: «Будь». И он был. Потом пошёл дождь. Парк был пуст. Ни криков, ни визжащих на качелях детей, ни пенопластовых стаканчиков с кофе. Только лужи — чёрные, маслянистые глазницы, смотрящие в никуда. И фонари, которым было смертельно лень светить; их тусклый оранжевый свет не освещал, а мазал грязью пространство, делая его ещё более плоским и безвоздушным. Всё будто задерживало дыхание, ожидая чего-то, чего никто не хотел увидеть. Наруто смотрел вперёд. Думал. Анализировал. Прошёл год, как они живут вместе. Триста шестьдесят пять дней с тех пор, как он перестал быть «я» и стал «мы». Год — это срок, за который клетки в теле полностью обновляются. Теоретически, он уже не тот человек. Практически — он всё тот же кусок мяса, привязанный к другому куску мяса невидимой проволокой, которая впивается в запястья всё глубже с каждым днём. Наруто уже видел тысячу лиц Саске. Он коллекционировал их, как марки, наклеивая в альбом своей памяти на слюну и кровь. Надменное. Ледяное. Измученное. Бездушное. Ранящее. Страстное. Ненавидящее… И всё же. В последнее время в этом отлаженном механизме что-то заскрипело. Что-то пошло не по плану. Это не стало лучше. Не стало хуже. Это стало… чужим. Как будто в их общую симфонию любви и зависимости встроили чужой инструмент, который фальшивит на каждой ноте. Что-то изменилось. Саске мог молчать целыми сутками. Не просто молчать — он выкачивал из дома весь звук, весь воздух, превращал пространство в вакуум. А потом — внезапно, без предупреждения, в пять утра или в разгар вечерних новостей — его прорывало. Слова хлестали из него, острые и тяжёлые. Они резали, калечили, добивали. А следом, парадоксально, неотвратимо — прорывалась нежность. Та самая, что отвращала своей ненормальностью, своей запоздалостью. Он мог провести пальцами по губам Наруто, и в этом прикосновении была такая бездонная тоска, что подкашивались ноги. А за ней, всегда, неизбежно накатывала ненависть. Густая, удушающая, как смог. Ненависть к себе, к нему, к этому дому, к кольцам на их пальцах. Иногда он был так близок, что казалось — ещё одно движение и их кожа сольётся навсегда, сплавляясь в один болезненный, неразделимый рубец. В эти моменты взгляд Саске прожигал Наруто насквозь, оставляя на внутренностях копоть и пепел. Сердце, приученное к голоду и ударам, выживало чудом, ловя крохи этого запредельного напряжения. А иногда… иногда его не было вовсе. Физическая оболочка перемещалась по дому — от окна к стулу, от стула к кровати — но тепла не излучала. Только ледяное сияние пустоты. Саске проходил мимо и после него в воздухе повисал запах чужого, незнакомого дыхания. А прикосновение его локтя, случайное, мимолётное, оставляло на коже Наруто иней. Наруто пытался поставить диагноз. Вскрыть этот феномен. Болезнь? Возможно. Нечто вроде шизофренического расщепления. Излом? Следствие какой-то старой, невысказанной травмы. Или это и есть сам Саске — такой, каким его выковали обстоятельства, гены, боль: идеальная машина для причинения страданий, в том числе и самому себе. В голове крутились обрывки учебников по психиатрии, псевдонаучные статьи из интернета, цитаты из романов — мусорный вихрь, который не давал ответа, лишь сильнее затуманивал суть. Ничто не объясняло, почему этот человек то сжигает всё вокруг жаром своей ярости и мнимой нежности, то обращается в лёгкую, невесомую тень, которую невозможно удержать, которой невозможно насытиться. Каин зарычал. Низко, глубоко, будто сам звук рождался где-то в земле и выходил наружу через его оскаленную пасть. Он чувствовал это своей звериной, неиспорченной логикой сущностью — так, как чувствуют приближение землетрясения, по изменению давления в тысячных долях процента. Он чувствовал бурю ещё до первой молнии. Наруто посмотрел на него — на вздыбленную шерсть, на оскал, на мышцы, готовые к броску. Каин и Саске — одно и то же. Одинаковая напряжённость каждого мускула, готового в любой миг разорвать плоть. Одинаковая ненависть к миру, что подошёл слишком близко. Одинаковая ярость, ставшая единственным языком общения. Но у пса это было честно. Примитивно и чисто. Его злость не имела подтекста, не была обёрнута в сарказм или молчаливую ненависть. Он просто рвал бы глотку и всё. У Саске же это было искажено. Извращено тысячью социальных масок, условностей, больной, изощрённой игрой в кошки-мышки. Его готовность была облачена в бархат и шёлк, отчего каждый удар становился втрое больнее. Каин был стихией. Саске — произведением искусства. Наруто сжал поводок так, что шершавая нейлоновая лента впилась в ладонь. Рука дрожала мелкой, частой дрожью от внезапного, оголённого понимания. Он смотрел на Каина и видел в нём кривое зеркало, отражающее самую суть его отношений с Саске — ту суть, которую он годами заштукатуривал словами «быть», «любить», «терпеть». Что-то изменилось. Не в привычном смысле. Это «что-то» было живым, ползучим, как тёмная, маслянистая жидкость, вытекшая из треснувшего контейнера с радиоактивными отходами. Оно сочилось между ними, заполняя пространство между телами в постели, смешиваясь с воздухом, который они вдыхали попеременно — один выдыхал, другой вдыхал эту отраву. Наруто опустился на лавку. Мокрая, холодная древесина мгновенно проползла сквозь ткань джинсов, леденя кожу. Ему было всё равно. Физический дискомфорт был единственным ощущением, которое было реальным, которое можно было измерить и вынести. Каин, уловив его состояние, тихо опустился рядом, положив тяжёлую голову на лапы. Преданный. Молчаливый. Будто в его собачьем мозгу щёлкнул тот самый переключатель, переводящий его из режима «угроза» в режим «ожидание». Его ярость угасла так же внезапно, как и вспыхнула — будто внутри него тоже был набор тайных рычагов и какой-то невидимый оператор нажал на нужный. Наруто машинально кивнул, проводя рукой по холке пса. Пальцы скользнули по мокрой шерсти и где-то глубоко в подсознании, в самом тёмном его углу, дёрнулось что-то живое и одновременно абсолютно чуждое. Мысль-паразит. Стоило только перестать пить таблетки — эти маленькие, цветные заглушки для души, вернуться «к ним» — и всё будто починилось. Или, может быть, окончательно сломалось. Наруто поднял голову и уставился вперед: на размытую дождём дорогу, на комки мокрых листьев, на чёрный, блестящий асфальт. Он был похож на портал. На вход в иное измерение, куда можно было провалиться взглядом. Внутрь. Вглубь. В воспоминания. Саске всегда был другой. Не холодный — холодное можно согреть. Не жестокий — жестокость предполагает удовольствие от боли. В нём не было ни того, ни другого. Он был… функциональным. Наруто помнил его ночи. Саске садился за рабочий стол. Тетради, ноутбук, книги, схемы. Он писал, чертил, просчитывал. Десятки, сотни страниц — планов, комбинаций, стратегий, которые были понятны только ему. Он мог не спать трое суток, даже не моргая, будто моргание — это сбой в программе, ненужная трата ресурсов. Его организм был лишней, мешающей деталью. Руки дрожали не от усталости, а от перегрева, от того, что мысли неслись со скоростью света, а физическая оболочка не успевала за ними. И в такие периоды он был по-настоящему страшен. Потому что гениальность у него выглядела, как болезнь. А потом всё гасло. Резко. Без перехода. Саске мог пролежать в тишине целый день, не произнеся ни слова. Уставившись в потолок пустыми, невидящими глазами. Или сидеть в кресле, пальцы мертвенно сцеплены, взгляд — абсолютно плоский. В такие моменты он не был живым. Просто костюм из плоти, в котором больше ничего не осталось. Наруто вспоминал одно утро. Он проснулся и нашёл Саске на кухне. Стол был завален какими-то договорами, испещрёнными пометками, будто в доме поселился безумный архив, вырвавшийся на свободу. На плите — кофе, уже остывший, покрытый маслянистой плёнкой. На часах — пять утра. А Саске всё ещё писал. Лист за листом. Его глаза были красными, сухими. Он даже не заметил, что Наруто вошёл. Только бросил в пространство, не отрываясь от бумаги, короткое, обрубленное: — Тише. Я почти закончил. Закончил что? Наруто так и не понял. Или другой раз. Когда Саске резко сорвался. Ни с того ни с сего. Фарфор разлетелся на тысячи острых осколков, впившихся в пол. Не потому что что-то случилось, не из-за ссоры. Просто кто-то позвонил слишком настойчиво и этот звук стал тем самым спусковым крючком. Звонок — и в его глазах вспыхивало пламя, мгновенное, яркое, ослепительное, как вспышка магния и так же быстро оно гасло, оставляя после себя лишь едкий дым и выжженную сетчатку. Потом тихий и абсолютно спокойный голос: — Что будем есть на ужин? Будто только что не было взрыва. Будто на стене не красовалось фарфоровое кровавое месиво. Будто ничего не произошло. Наруто понимал: внутри Саске нет привычного «я». Нет той сердцевины, ядра, к которой можно прикоснуться и не получить разряд в тысячу вольт. Всё в нём было подчинено расчёту. Всё — ради чего-то. Даже их жизнь вместе — не любовь, не семья. Это был проект. Долгосрочный, изощрённый эксперимент. Лаборатория, где проверялись пределы человеческого терпения, границы переносимой боли, возможности чужого тела и сознания выдерживать присутствие Саске. И всё же… Был момент. Глубокая ночь, тишина. Только их дыхание. Наруто смотрел на него — на спящее, казалось бы, лицо — и на секунду что-то съехало, треснуло. Исчезла маска. Испарился расчёт. В эти мгновения его лицо становилось самым страшным. Не лицо монстра, а лицо ребёнка. Того самого, которого когда-то разбили вдребезги, а собрали обратно кое-как, наполовину, забыв самые важные детали. Лицо, которое не понимало, где оно и кто оно. Саске был чудовищем… другого порядка. Собственным дьяволом, что сопит в лопатку, въедается в сон. Дыхание Саске всегда было ближе, чем собственное, проникающее под кожу, в кровь, в мозг. Его пальцы — не пальцы, а гвозди, прибивающие Наруто к этой жизни, к её бессмысленности. Саске мог коснуться — ласково, нежно — и оставить на душе ожог третьей степени. И всё это… В теле, где уживались сразу несколько миров. Миры, которые Наруто не мог разглядеть полностью, но который ощущал каждой клеткой. Тихий, неумолимый распад. Наруто видел в нём мужчину — до оскомины красивого, телом, высеченным словно оружие, как памятник собственной безупречной воле. Иногда — лишь ходячий саркофаг, в котором не тлел ни один огонёк, только абсолютный, всепоглощающий мрак. Будто его сердце давно вырвали и заменили на чёрную дыру, беззвучно втягивающую в себя всё живое вокруг, включая свет и надежду. Иногда — гения, чьи мысли могли бы построить мир с нуля, но чаще они методично ломали старый, выжимали из реальности все соки, оставляя от неё лишь сухие, безжизненные контуры. И всегда — демона. Не из книг, не из мифов. Домашнего. Прирученного. Слишком близкого. Того, что шепчет тебе в висок, перечисляя твои слабости по пунктам, напоминая, что ты никуда не денешься. Никогда. Но был и другой. Непривычный. Внезапный. Тот, кто клал ладонь на его затылок с такой осторожностью, будто держал не голову, а птичье яйцо, полное трепетной жизни. Тот, кто укрывал его одеялом, когда Наруто валился с ног и засыпал прямо на полу и это одеяло согревало не тело, а что-то маленькое, хрупкое и почти забытое, оставшееся глубоко внутри. Наруто помнил его поцелуи — не поцелуи, а акты насильственного воскрешения. Как будто Саске пытался выдрать ему душу через рот, вытащить её на свет, чтобы посмотреть, жива ли она еще. Помнил, как тот молча поднимал его со дна самых тёмных провалов. Саске был зверем, вышедшим из клетки. Пророком собственной религии, где Богом был он сам. Дьяволом. Судьёй. Карателем. Любимым. Братом. Сыном. Саске умел быть всем, кроме одного — человеком. И именно в этой невозможности, в этой чудовищной красоте, Наруто находил страх, восхищение и странное, болезненное притяжение одновременно. Наруто не знал, кого из них он любит. Любит ли вообще? Нет. Наруто дышит им. Живёт им. Чудище живёт в нём. Он и сам чудовище. Бездомный сирота, который вдруг обрел всё. И сразу. Наруто сбрасывал мысли из головы, как сбрасывает воду промокшая собака — резко, всем телом, чтобы капли летели прочь. Пусть дождь смоет всё. Пусть. Пусть капли скользят по коже, стекают с мокрых волос, с кончиков пальцев, унося в грязные лужи частицы его самого. Пусть этот ливень размоет все границы — между ним и Саске, между их двумя ядовитыми вселенными. Всё равно они вместе. Сшиты по живому, срослись больными тканями. До самой смерти. И даже после. Серебряное кольцо на его пальце тускло блестело сквозь плёнку воды. Холодный металл, чужая гравировка, искажённое отражение всего этого осеннего беспредела. Наруто смотрел на него и чувствовал, как по уголкам губ расползается что-то вроде улыбки. Напряжённой, безрадостной. Никакой настоящей свадьбы не было. Не было гостей, глупых тостов. И никогда не будет. Но это же Саске. Всё, что представляет для него хоть какую-то ценность — он метит. Как скот. Сделки, территории, жизни, людей. Отметит линией. Нестираемой границей. Просто у всего своя цена. И Наруто заплатит её. До последнего вздоха, который, он знал, будет пахнуть Саске. До последнего нервного импульса, что прошьёт мозг белым светом боли. И пусть это будет как переломы всех костей разом. Пусть будет мокро, холодно и так страшно, что сводит живот. Он выбрал это. Выбрал его. И в этом выборе была вся его свобода, горькая и окончательная. Каин терся мокрой мордой о его колено, мелко дрожа. Может, замёрз. Может, нагулялся. А может, опять всё понял — нюхнул напряжение, ощутил пустоту, притаившуюся за плечами Наруто. Наруто поднялся с лавки. Тело сопротивлялось, каждая мышца ныла и тянула обратно, в сырую апатию. Но он заставил себя двинуться. Шаги были тяжёлыми, неспешными, несмотря на ледяной ливень. Промокшие насквозь вещи прилипли к коже вторым, неприятным, слоем. Вода стекала по шее, по рукам, смешиваясь с потом и внутренней дрожью, создавая ощущение, что он тонет заживо, а разум медленно погружается в вязкую, липкую трясину тревоги. Наруто и Каин побрели обратно — туда, где ждала Shelby. В голове Наруто крутилась она. Проблема. Вся ебаная проблема — сейчас в том, что Саске не появлялся дома уже неделю. Ни звонка, ни сообщения, ни звука. Просто исчез. Раньше бывало — день, два, три. Тревожно, но привычно, как ритм сердца в груди, который можно было предсказать. А теперь — неделя. Это была новая, тревожность. Свежая. Мир сузился до одной точки: он не знал, где Саске. Жив ли? Не размазан ли по асфальту где-нибудь? Или это всего лишь очередной тактический ход, многоходовочка, игра, правил которой Наруто до сих пор не понял? Ветер рвал с деревьев последние листья, хлёсткие капли били в лицо Наруто. Вода стекала с его волос, щекоча кожу, холодные потоки уносили с собой обрывки мыслей, растворяя сиюминутный страх, но оставляя нетронутой ту главную, фундаментальную боль, что пустила в нём корни. Наруто подошёл к машине. Металлический холод дверей впивался в ладони, он открыл багажник, достал полотенце. — Давай, малыш, сейчас будет тепло… — пробормотал Наруто, присев рядом с Каином. Осторожно проводя руками по шерсти пса, он ловил капли. Наруто задержался на шее Каина, пальцы скользили по холке, плечам, спине, по лапам. Он ощущал, как пёс дрожит, как мышцы спазмируются под пальцами, как дыхание рваное, как маленькие рычания проскальзывают между зубами. Когда Каин был хотя бы немного согрет, Наруто снял с себя мокрую куртку и худи, смахнул воду с шеи, с плеч, с груди. Промозглый ветер прижимал мокрую одежду к телу, но каждый вдох, каждый взмах рук возвращал тепло, медленно, по капле, как если бы тело вспоминало, что может жить. Наруто переоделся во что-то сухое, лёгкое, приятное на мокрой коже и аккуратно помог Каину забраться на заднее сиденье. Пёс сделал это плавно, доверяя, почти молча, глазами, которые всё видят, всё понимают, всё чувствуют. В глазах Каина было что-то древнее, что-то, что прожило конец света раньше, чем Наруто родился. Сам Наруто опустился на водительское кресло. Включил музыку. Не мелодию, а нечто низкое, гулкое, вибрацию, что отзывалась в металле салона, в костях, в плече, глубоко в груди. Руль был холодным и обжигающе твёрдым под ладонями. Постепенно дыхание начало выравниваться, грудная клетка — распрямляться, пульс — биться ровнее, оттесняя тревогу на самую периферию сознания. А потом — хуяк. Лбом об руль. Снова. И снова. И ещё раз, пока в висках не застучало яростным молотом. Каждым ударом он пытался выбить из черепа навязчивую тревогу, гнетущее молчание Саске. Боль растекалась волнами — через кости, зубы, шею, отдаваясь глухим эхом в самой сердцевине черепа, смешиваясь с шумом города за стеклом, с тихим дыханием Каина, с монотонным шёпотом дождя по лобовому стеклу. Он бился об руль, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Чтобы сместить эту тишину, что разъедала его изнутри. Чтобы вытолкнуть внутреннюю воронку наружу, чтобы хоть на секунду освободить пространство внутри себя. Каждый удар — как маленькая, беззвучная молитва отчаявшегося. Как крик, который никто и никогда не услышит. Каждый сдавленный рык, вырывающийся из его горла — подтверждение того, что он ещё существует. Каин тихо фыркнул, но не сдвинулся. Наруто потянулся к бардачку, пальцы нащупали холодный корпус телефона. Включил экран. Сердце на мгновение замерло в глупой, детской надежде. Нет. Ни всплывающих уведомлений, ни пропущенных вызовов. Только время и дата, безразличные, как всегда. — Скай, — голос сорвался на хриплый шёпот. — Где Саске? — Местоположение не определено. — Сможешь его найти? — уже сквозь зубы, с нарастающей яростью. — Доступ запрещён. — Он хотя бы жив? — Доступ запрещён. Наруто швырнул телефон обратно в бардачок. Тот глухо стукнулся о пластик. — Бесполезная хрень. Наруто повернулся к Каину. — Нам надо его найти, верно? Каин приподнял голову, уши настороженно поднялись, улавливая каждую ноту в его тоне. — И вернуть домой. — Наруто говорил уже скорее сам с собой. — Привяжу его в следующий раз. Хоть к себе. Хоть к батарее. Чёрт возьми, сварю наручники из собственных костей, но он никуда больше не уйдет. Пальцы сами собой нашли холодное металлическое кольцо на другой руке. Наруто сжал его, пока гравировка не впилась в кожу, оставляя на ней безмолвное, нестираемое обещание. Никуда не денусь, моё чудовище. Даже от себя.