Безумие

      Они больше не поднимали этот разговор. Все последующие дни так и проходили: быстро, рутиной, оставляя за собой острый привкус тревоги.       Между ними росла пропасть молчания. Лёша это понимал и оттого нервничал ещё сильнее. Он ловил его взгляды, короткие, но слишком проницательные, и каждый раз отворачивался, пряча глаза.       Сложно было даже себе признать: скучал он. Скучал по беззаботным вечерним разговорам, по шуткам, что могли прозвучать между делом, по смеху, у Леонида Саввича прекрасное чувство юмора, и иногда они едва останавливались хохотать до слёз. Теперь же всё это было где-то далеко, а между ними пауза, и любое слово могло вызвать взрыв.       Язык просто не поворачивался что-то сказать, и Лёша молчал, долго, тихо, при этом внутри сгорая насквозь. Ему казалось, что начался пожар в его теле, где все органы выгорели и оставили за собой жгучую боль.       Теперь вечера, которые раньше были наполнены теплотой и долгими разговорами, превратились в молчаливые, с мимолётными, глубокими взглядами и пустотой.       Ему хотелось верить, что Леонид Саввич ни о чём не догадался и молчит из принципа. Но внутренний голос говорил об обратном, что спалился он, и, похоже, достаточно давно. Неужели он где-то не доследил и допустил ошибку? Ошибку, которую Лёша так боялся совершить, боялся, что его взаимоотношения с командиром перейдут эту невидимую черту.       Иногда Гущин надеялся, что это просто кошмар, пришедший поздно ночью, но реальность, увы, жестока. Не кошмар это.       Сложно было жить с грузом на душе, когда каждый вечер заканчивался не на фразе «спокойной ночи», а на молчании, которое обволакивало холодным ветерком и зарывалось глубоко внутрь.       Хотелось ли ему вернуть всё назад? Да. Определённо. Придумать отмазку, ляпнуть что-то глупое, притвориться дураком, да что угодно! Но точно не молчать.       К счастью Алексея, Леонид Саввич не был тем человеком, кто лез глубоко в душу, лишь бы разузнать ответ. И за это Лёшка был ему очень благодарен, ведь не хотелось выставлять душу на показ, а вместе с ней ещё и чувства.       Время бежало быстро, дни сменялись незаметно, точно так же, как и числа на календаре. Внутри Лёшки росло отчаяние, голодное, словно зверь, который пытается вырваться на свободу. Его состояние заметно ухудшилось, хоть на работе он был весь подобран и сосредоточен, внутри же просто развалился на части.       Дом, который раньше был наполнен жизнью, внезапно опустел. Изредка вылетали какие-то фразы, нарушая покой. А они отдалялись друг от друга, по крайней мере, так казалось Лёшке. И уже все эти мимолётные взгляды казались всего лишь иллюзией, обманом фантазий, но уж точно не реальностью.       Гущин корил себя за глупость, за это непонятное и такое проблемное молчание. В котором даже не известно, чего он боится больше: своих чувств или их последствия.

***

      Очередное утро началось с громкого писка будильника. Недовольно поморщившись и что-то пробормотав себе под нос, Лёшка открыл глаза. Рука потянулась к телефону, и спустя минуту надоедливый писк утих. Он протёр лицо руками, сгоняя остатки сна прочь, и посмотрел в окно — жизнь шла своим чередом даже с раннего утра.       На кухне было слышно, как вскипел чайник, негромкая мелодия расплывалась по комнате, Леонид Саввич напевал себе что-то под нос, очень тихое и спокойное. На столе находились кружки с бодрящим кофе, выйдя на кухню, Гущин сел за стол, смотря в спину Зинченко.       — Доброе утро, — послышался голос мужчины напротив. Он развернулся, глазами оценивая внешний вид парня.       — Доброе, — Лёша смотрел в эти прекрасные карие глаза, что были наполнены любопытством и желанием. Стоп, желанием?       Он вопросительно посмотрел на Зинченко, пальцы плотно сжали ручку кружки. Чувствуя, как под взглядом этих томных глаз пробегает табун мурашек по коже. Они чувствовали напряжение друг друга, было слышно тихое дыхание, тиканье часов в прихожей и стук их сердец.       Неловкое молчание длилось не больше минуты, пока его не прервала фраза, которая стала точкой невозврата или возврата в тот самый злополучный вечер?       — Ты мне так и не ответил, — Несложно было догадаться, что подразумевает Зинченко. Глаза смотрели на растерянного Алексея, он сжал ручку кружки до бледности в костяшках, дыхание было еле слышным и прерывистым. Сердце глухими и точными ударами отдавало вибрацию в груди.       Лёша вздрогнул, когда мужская рука легла к нему на плечо. Он смотрел себе в кружку, так же, как и в тот вечер: отчаянно, выискивая ответы на вопросы. Единственное, что его спасало на данный момент, это время.       — Знаешь, Лёш, я бы даже не поднимал эту тему. Но я вижу, что с тобой творится и насколько сильно ты изменился… В поведении. — Зинченко смотрел с явным недовольством. У них с Гущиным всегда было правило на двоих: справляться вместе. Так уж повелось после Канву.       Но эта ситуация была совершенно иной. Такой, в какую Гущин попал впервые, ощущая, как его загнали в угол и держат намертво.       Он застыл на секунду, Лёша почувствовал удар, внутренний. По телу расплывались чувства после него, словно вода. Очень часто он прокручивал в голове тот разговор, надеялся, что всё останется позади, что Зинченко забудет или хотя бы промолчит.       Но слова прозвучали так прямо, так безапелляционно, что у него внутри снова всё сжалось. Он почувствовал тяжесть, ему стало трудно дышать, словно эти слова приобрели руки и стали душить, сильно и безжалостно.       Как же сильно ему хотелось накрыться одеялом с головой, затянуть до самой макушки и спрятать. Чтобы не видеть перед собой ничего и снова почувствовать себя ребёнком, что напуган детской байкой. Лёша поспешно отвёл взгляд к окну. Утро было раннее, и фонари хоть и тускло, но всё ещё светили.       — Не думаю, что в этом есть смысл. — Он улыбнулся — слишком быстро, слишком натянуто. Чувствуя прожигающий взгляд зорких глаз, Лёша ощущал, насколько близко находился командир, слышал еле заметное дыхание, прислушивался и ждал. Зинченко молча смотрел на него, и от этого взгляда Лёша почувствовал, как его фраза прозвучала нелепо. Но Леонид Саввич не стал спорить, только коротко кивнул и направился в глубь квартиры, оставляя Гущина наедине со своими мыслями. Снова он дал повод. Идиот ты, Лёша!       Казалось бы, разговор исчерпан. Но для Лёши только начинался повторный круг, петля своих собственных чувств и времени. День не отличался от других, шёл так же быстро и налегке, рейсы проходили в молчании, единственные рабочие фразы нарушали покой.       Вроде бы всё в порядке, но где-то в глубине сознания сверлило одно и то же: он знает. Он понял. Он просто молчит, ведь знает, что я сдамся первым. Или это просто игра? В которой нет проигравших и победителей, есть только правила и субординация.       На работе было легче, голова занята, соответственно, думать о чём-то другом помимо дел было некогда. Во время перерывов и дома тревога снова обрушивалась с новой силой. Тянула этот момент и наслаждалась опасениями Алексея, чувствуя сладкий привкус страха.       Несколько раз были попытки завести разговор, но Лёша искусно уходил от тем, подменяя серьёзность лёгкой фразой или шутками. Сначала это казалось спасением, но потом стало похоже на пытку: чем сильнее он избегал, тем острее ощущал, что копит внутри груз.       Он представлял себе разные варианты будущего разговора: как Леонид Саввич резко ставит его на место, как будет холоден и строг. Иногда фантазия играла совершенно по-иному: представляя их разговор спокойной посиделкой, долгими поцелуями и часами разговоров. Хотелось верить в лучший исход событий. Хотя реальность, увы, жестока, и шанс на лучший исход очень мал, так же мал, как и взаимность со стороны Зинченко.       Лёша знал, что ведёт себя неестественно, и уже давно его подозрения насчёт скрытности подтвердились. Не хотелось, конечно, признавать это, но он проиграл. Определённо потерпел поражение, не смог утаить то, что нельзя знать никому. А в особенности Зинченко. Хотелось улыбаться, не потому что стало легче, а потому что сил не осталось. Улыбаться глупо, с отпечатком усталости на лице, зарыться руками в волосы и рвать. Рвать так, чтобы боль привела в чувство.       Ему начало казаться, что он просто сходит с ума, не подавая признаков, сгорая от чувств, которые были и должны быть взаимны. Эти чувства его убивают.       А может, это всё иллюзия? Всё в порядке, вокруг обстановка, как и месяц назад, когда всё только началось. Где не было постоянной тревоги, ставшей уже как тень, где были разговоры по душам, смех и уют. Мысли сплетались, хотелось по щелчку пальца стереть себе память, начать всё заново.       Так он и жил, этот разговор окончательно добил его, отправляя вторую волну тревоги. Рейсы хоть и спокойно проходили, но порой у Лёши тряслись руки. Когда в тиши самолёта, где слышно только гул двигателя, он вновь прокручивал в голове свои чувства, тот разговор, и руки уже по инерции начинали дрожать. Еле заметно, иногда с резкими движениями, взгляд мутнел и смотрел в одну точку.       Гущин знал, что это ненормально, но ничего не мог поделать. Чувства оказались сильнее хозяина и жили уже по своим принципам. Страх отступил на задний план, и на его место прибыла тревога, которая оставляла за собой обкусанные губы, дрожь в руках и быстро бегающий взгляд.

***

      Сегодня у них был рейс в Питер. Взлёт Зинченко взял на себя, а посадку поручил Гущину.       Самолёт шёл на автопилоте, Вика принесла им по чашке кофе, и вновь повисла тишина. Слышно было гул двигателей, работающие датчики и редкие звуки из салона.       И всё бы ничего, пока Леонид Саввич не заметил странные движения с правой стороны.       Мельком посмотрев в сторону второго пилота, он заметил, как руки Алексея дрожали, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту. Мужчина опешил на долю секунды, моргнув ещё раз, он повторно посмотрел на парня, и ему не показалось, у него действительно тряслись руки.       — Лёш, ты чего? — Казалось, что его даже не услышали. А слова просто пролетели в воздух незаметно, словно их и не было вовсе.       — Лёша? — в тоне послышались нотки беспокойства, и, всматриваясь в лицо второго пилота, Зинченко щёлкнул пальцами у него перед носом. Тот пару раз проморгал и понял, что слишком сильно погряз в мыслях.       — Так, всё, хватит. Наигрались в молчанку, это уже ненормально, ты видел, что с тобой происходит? — Лёша даже не успел и слова обронить, он смотрел с надеждой. Надеждой на то, что Леонид Саввич не станет устраивать ему допрос.       — И посадку я, пожалуй, возьму на себя, ты не в состоянии. — Это прозвучало достаточно оскорбительно, но Зинченко был прав. Не в том состоянии сейчас Лёша.

***

      И что ему теперь делать? Увильнуть от разговора не выйдет, даже если он это сделает, то потом будет пойман уже с поличным.       Стоя в холле на ресепшене, Лёша чувствовал липкий страх, что оковывал его цепями. Им выдали связку ключей, от запасной Гущин отказался и уже по пути в номер пожалел, что вообще согласился на разговор.       Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в тишине слишком громко, будто ботинки били не по ковролину, а по голому бетону. Лёша ловил себя на мысли, что идёт медленнее, чем обычно, но ускориться не мог. Ноги словно налились свинцом.       Из-за дверей доносились приглушённые голоса, где-то вдали шуршали колёса чемодана, лампа над головой мигнула и тихо зажужжала. Все эти звуки накатывали, раздражали, мешали сосредоточиться. Казалось, что даже стены дышат вместе с ним, — слишком шумно, слишком явно. Горло пересохло так, будто он не пил несколько часов, а вдохи становились всё глубже и тяжелее.       Лёша чувствовал, как грудь будто сжимают обручем, и от этого каждый вдох давался с усилием. Он сглотнул, но во рту стало только суше. Вот и нужная дверь. Он остановился, уставившись на табличку с цифрами, словно сомневался, что пришёл туда, куда нужно.       Он ещё секунду постоял, будто пытаясь выдохнуть из себя напряжение, но становилось ещё хуже. Ключ предательски звякнул, звук разрезал коридор, и Лёше показалось, что теперь весь этаж знает, куда он идёт и зачем.       Щёлкнул замок, дверь подалась вперёд. Перед взором было видно небольшую комнатку с двумя кроватями и балконом, что достаточно сильно удивило Лёшу, ведь балконы в номерах он встречал достаточно редко.       Леонид Саввич вошёл внутрь первым, попутно бросив сумку на кровать, и, развернувшись к Гущину, спросил, изгибая брови в удивлении:       — Чего встал в проходе? Заходи да располагайся, — фраза пролетела быстро, без какого-либо намёка на волнение. Иногда Лёше казалось, что Леонид Саввич умеет делать настолько непринуждённый вид, что аж становится неловко.       После быстрого и контрастного душа Гущин надел более удобную одежду и решил заварить кофе, чтобы взбодриться. Чайник на маленьком столе зашипел и щёлкнул выключателем, Лёша опирался на столешницу, словно выхвати её, он непременно свалился бы на пол.       Кофе оказался обжигающе горячим, но Лёша сделал глоток и вышел на балкон. Холодный воздух ударил в лицо, и на мгновение стало легче. Он смотрел вниз, на ночные огни города, и думал, что именно сейчас нужно собраться, выровнять дыхание и желательно вспомнить все заученные фразы.       Леонид стоял рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы его присутствие ощущалось сильнее самого ветра.       — Ну, а теперь говори, — и, чуть помолчав, продолжил. — Всё с самого начала.       Молчание длилось чуть больше минуты, Алексей стоял и думал над ответом, с чего начать и как при этом не проговориться. Ведь отнюдь не всегда получалось держать язык за зубами, да и Лёше это в принципе не дано.       В голове стали всплывать фразы, которые он несколько часов репетировал перед зеркалом.       Решив выбрать нейтральный ответ и начать из далека, он прочистил горло, привлекая внимание Зинченко. Смотря в чистое небо, начал свой монолог.       — На самом деле я и не знаю, когда всё это началось, но определённо знаю, что это не прошло бесследно. Я… Когда я ушёл из Сашиной квартиры, то не знал, куда мне держать путь. И вам не хотел доставлять хлопот, но у меня не было выбора, — голос утих, и неожиданно яркие карие глаза посмотрели на Зинченко, в них читался стыд, перемешанный с благодарностью. — И я хочу сказать вам спасибо. Вы, наверное, единственный человек, к кому я нашёл силы пойти.       — Знаешь, Лёш, я тебя при любых обстоятельствах не выгнал бы тогда. Даже не из-за жалости, если ты так подумал, нет. Это было бы выше моих сил просто…       Тут уже замер Гущин, чувствуя, как приятный холодок пробирался под одежду. И, переведя взгляд на командира, увидел совершенно другого человека. Не собранного, действующего по инструкциям и соблюдающего субординацию, а того, кто реально не пожалел о своём выборе.       Лёша скорее предугадал, чем увидел лёгкую улыбку Леонида Саввича. Уголки собственных губ дёрнулись в подобии улыбки, но она сходила больше на нервную. Все фразы моментально вылетели из головы, и на место уверенности встала тревога, которая, как Лёше казалось, стала ему близкой подругой.       Все мысли смешались и поставили Алексея в тупик, теперь даже подходящих слов не найти! Он думал, напрягал извилины, понимая, что после долгой паузы Леонид Саввич начнёт задавать более глубокие вопросы.       И при этом было страшно сказать правду, в которой кроется множество чувств. Потерять командира в реальности было бы непростительным поступком в жизни Лёши.       — Но я сейчас не об этом, что конкретно с тобой происходит? — Зинченко выглядел несколько… Напряжённо? Или снова Лёшина фантазия разыгралась?       Ну вот и как тут соврёшь под таким чутким, словно смотрящим на сквозь взглядом? Да и врать как-то не хотелось… Глаза то и дело метались из стороны в сторону, выискивая ответ там, где его определённо не было.       — Я думаю, что это началось ещё задолго до Канву, может, с первой встречи? Но раскрывалось оно потихоньку, Канву открыл мне глаза на правду и… — Он резко замолк, чуть не проболтавшись. Решив перевести тему, Лёша улыбнулся, опять натянуто и как-то по-наигранному. — А дальше свадьба с Александрой, но не по любви, скорее заглушающая… Чувства.       Леонид Саввич стоял неподвижно, Гущин не смотрел в его глаза, страх увидеть презрение и отвращение пугал. Через пару секунд Зинченко задал единственный вопрос, который прозвучал тихо и аккуратно, словно мужчина боялся нарушить это хрупкое «здесь и сейчас».       — В смысле?       — Я-то и выбрал Александру, потому что видел в её чертах характера вас. — Румянец стал жечь щёки, голос становился тише. — Я пытался перебороть их, держать крепко на привязи. Но увы, я недостаточно внимателен для такого. А потом это предложение с временным проживанием, от которого я просто не мог отказаться. И по итогу это всё вышло как-то за рамки дозволенного. — Стоило ли что-то объяснять или этих слов было достаточно, чтобы понять? Казалось, что Лёше уже и дела нет. Что будет, то будет. Неужели он так и должен жить в постоянном страхе?       — Вот значит что. Но ты не один такой, Лёша, — голос прозвучал несколько грустно, было ощущение, что Зинченко уже смирился, но всё-таки продолжил. — И ты поэтому молчал?       — А что мне оставалось? Не пойду же я и не скажу напрямую, да и не думаю, что вам это нужно. Я пойму, если вы не захотите со мной общаться или работать. Но, Леонид Саввич, я не могу, как бы я ни пытался это перебороть, у меня не получается. — Лёша сжимал ручку кружки и чувствовал холод, что обволакивал лицо и голые участки кожи.       Разговор был на удивление для Гущина спокойным, он ожидал более бурной реакции от командира, что он сделает ему выговор, пообещает написать рапорт или чего похуже сделает!       — Тебе это и не нужно. Ну, я имею в виду, пытаться перебороть… Я-то от тебя, можно сказать, и не отличаюсь ничем… В плане чувств.       — Конечно, я не могу не признать, что поначалу терпеть тебя не мог. Но дальше что-то пошло не так, и после Канву я стал смотреть на тебя совершенно по-другому, замечая новые черты. Тогда я не мог представить свою жизнь и полёты, где тебя нет. А сейчас? А сейчас и подавно. — Лёша нашёл в себе силы и посмотрел в глаза Леонида Саввича, замечая в них что-то новое, то, чего раньше не было. Или было, но слишком хорошо скрыто.       — Без меня?.. — проговорил вслух Младший, будто не веря в услышанное. Гущин чувствовал, что Леонид Саввич напряжён не меньше, чем он, но всё-таки держался в разы увереннее.       Лёша стоял и смотрел на командира совершенно новым взглядом, хотя в глубине души понимал, что это может быть просто слепой благородностью и он не должен питать надежд.       Так они и застыли, напряжённо смотря друг другу в глаза. Кофе, который когда-то был горячим, уже остыл, а на небе кучковались тёмные тучи, из которых вот-вот польёт дождь.       — Да, Лёш. Для меня это стало счастьем и проклятьем одновременно, с одной стороны, я словно начал заново дышать, а с другой… Мне было невыносимо сложно находиться рядом с тобой. — Леонид Саввич усмехнулся, как-то отчаянно и болезненно, но продолжал смотреть в глаза абсолютно ясным взглядом. — И это предложение с проживанием, которое я выпалил на эмоциях, потом тоже дало отпечаток.       — Выходит?..       — Выходит, Лёшенька, ты не один такой.       Гущин определённо чувствовал, как тепло распространялось по телу, а слова обжигали сердце. Он только что услышал то, чего вообще не ожидал. И вроде бы Лёша всё правильно понял, надо сделать этот невыносимо сложный шаг! Уже и сомневаться не в чем!       Но он не мог. Было ощущение, словно ноги окаменели, резко приросли к полу, и эти шаги давались с трудом.       Он приблизился, смотря с какой-то надеждой, надеждой на правдивость сказанного. И Леонид Саввич понял его без лишних слов.       Они переплелись вместе, вжимая друг друга в свои тела. Лёша целовал робко, неуверенно, боясь разрушить эту идиллию между ними. Леонид Саввич на мгновение замер под его руками — не отталкивал, не удивлялся, а словно принимал. Его губы отвечали медленно, сначала так же робко, проверяя, реальность ли это. Дальше глубже, увереннее. Руки обнимали за спину, впиваясь пальцами в кожу.       Леонид чувствовал дрожь в руках Алексея, поцелуй из неуверенного перерос во что-то большее, целое, ощущение лёгкости на душе заставляло сердце трепетать.       Воздух выходил из лёгких прерывистыми и тяжёлыми выдохами. Нехватка кислорода не стала проблемой для пилотов, уж слишком долго они оттягивали этот момент, берегли как нечто ценное и дорогое.       А теперь, когда всё встало на свои места, они не остановятся.       Эти мысли поглощали Лёшу изнутри, но сделать лишнего он не смел, если разрушить этот момент, то это будет провалом в его жизни.       Этот поцелуй перекрывал прошлую тревогу, страх и желание. Теперь Гущин уверен, что даже если эта ласка губ и прекратится прямо сейчас, а Леонид Саввич сделал это из жалости, то для него это будет самым лучшим воспоминанием.       Отстранившись, Лёша улыбнулся, широко, возможно, даже по-детски, чувствуя внутреннее волнение. Руки и вправду дрожали, но скорее от чувств и боязни реальности.       А после почувствовал снова поцелуй, прикрыл глаза, и все сомнения рассеялись. Поцелуй более глубокий, живой, который давал твёрдое обещание, что всё будет хорошо. Гущин чувствовал себя уязвимым, скрывать что-либо от мужчины напротив стало невозможным.       И лишь первый раскат грома привёл их в чувства, они отстранились, но не отошли друг от друга. Лёша видел донельзя довольного командира, уголки его губ были приподняты в подобии улыбки. Он видел определённо больше, чем положено.       Сжимая в объятиях, Младший понимал, что его счастье теперь всегда будет рядом. И большего ему не надо.