Безумие

      С того вечера прошло больше месяца, он смотрел на КВС совсем по-другому. Теперь каждое касание, каждый вздох, разговоры он отслеживал внимательно, наслаждался. Если не может чего-то большего себе позволить, просто наблюдал, аккуратно, незаметно, затаив дыхание. Иногда возникало ощущение, что он хищник под прицелом, жизнь которого в любой момент может оборваться щелчком по спусковому крючку и выстрелом.       Гущин смотрел в эти глубокие карие глаза, он чувствовал в них что-то живое, то, что дано далеко не всем. Сколько бы Лёша ни смотрел в них, он понимал: эти глаза особенные. Такие, какие есть только у него. Тот взгляд, которым обладает только Зинченко.       Смотря в них, Лёша не мог понять, когда он успел допустить ошибку? Всегда он считал себя стопроцентным натуралом, а тут такая резкая и неизвестно откуда взявшаяся поломка, поломка в собственной установке! Где всегда был холодный расчёт и чёткий план.       С каждым днём Алексей всё чаще ловил себя на мысли, что то, как он следит за Старшим, — ненормально и почти болезненно. Он мог разглядывать каждое движение, каждую привычку, следить даже за тем, как он молчит. Всё. Незаметно, осторожно, рассматривая каждую мельчайшую деталь, опасаясь, что поймают его на этом.       И что же тогда? Наверняка Леонид Саввич станет меньше ему доверять или посчитает его ненормальным и выгонит из своей квартиры, оборвёт с ним все связи, а чего хуже, так это напишет рапорт, и все эти совместные полёты останутся осадком в его воспоминаниях?       Нет, Лёша не мог так рисковать. Хоть он и держался вполне успешно, втайне желал всё же большего.

***

      Сегодня рейс задержали до часу дня, что было довольно неудивительным явлением для пилотов. Зинченко стоял на кухне и заваривал кофе, в то время как младший сидел за столом сзади и пристально следил. Наблюдая за каждым движением его рук, он будто хотел прожечь в нём дыру.       Но стоило командиру обернуться, почувствовав на себе чужой взгляд, Лёша тут же отводил глаза. Начинал рассматривать обои, вид за окном, всё, что есть на кухне, будто он здесь впервые. Гущин не мог выдержать этого мгновения. Слишком уж боялся, что его постыдная тайна вскроется.       Раньше при разговоре они спокойно смотрели друг другу в глаза, и в этом не было неловкости, странностей. Сейчас же Лёша избегал любого взаимного взгляда, боялся, что в нём слишком явно отразится то, что он пытается скрыть. Леонид Саввич — мужчина опытный и внимательный, ему дай повод, он поразмышляет немного, и ответ будет лежать на поверхности.       Алексей становился всё более рассеянным, когда Зинченко обращался к нему. Слова командира проходили мимо ушей — не потому, что он не хотел слушать, а потому, что слушал иначе. Он улавливал не смысл, а тембр. Бас его голоса был низким, насыщенным, с едва уловимой хрипотцой на некоторых словах. Гущин понимал, что просто утопает в этом звуке, будто в холодной глубокой воде. Потихоньку идя ко дну, как те самые суда, что не дождались помощи.       Иногда приходилось переспрашивать, и тогда он злился на себя, но всё повторялось снова и снова. Потому что слушать его голос было куда приятнее, чем пытаться разложить услышанное на смысловые части.       В такие моменты он чувствовал себя странно: словно ходил по краю обрыва. Знал, что слишком часто и слишком долго задерживает на нём взгляд, что отмечает каждую деталь, вплоть до привычных движений. И всё же продолжал. Он боялся сорваться в этот обрыв, но не мог остановить себя в действиях.

***

      День выдался тяжёлым, было несколько рейсов: Москва — Сочи, потом обратно, дальше рейс в Питер и обратно в Москву.       Время шло очень долго и муторно, усталость накатывала незаметно, но уверенно. Работа шла своим чередом, аплодисменты после посадки, кофе перед взлётом и разговоры на разные темы. После посадки они вместе заполнили отчёт, доложили, как прошёл рейс, и направились на стоянку.       Лёша старался быть расслабленным, но внутри чувствовал волну напряжения. Изредка ловя на себе взгляды Леонида в отражении бокового стекла. Они были не обыденные, точнее, обыденные, но была в них какая-то искра интереса.       Дом встретил их теплотой. Пройдя внутрь, они поставили чайник и разошлись по комнатам. Когда чайник вскипел, то, не сговариваясь, пилоты направились на кухню.       На кухне пахло чем-то тёплым и домашним — то ли заваркой, то ли едва уловимым ароматом кофе.       — Ну и день, конечно, — пробормотал Зинченко и, потянувшись, перевёл взгляд на Алексея. — Я будто три дня без сна работал, впервые чувствую настолько сильную усталость.       — Мгм, — кивнул Лёша, уголок его губ дёрнулся вверх. — Зато без происшествий.       — И то верно, — улыбнулся Леонид. — Хотя, если честно, ещё один такой день, и я подумаю о том, чтобы уйти в отпуск, — Гущин лишь слегка усмехнулся, а после рассмеялся в голос. Даже после такого изматывающего дня теплота дома и собеседника напротив заставляла сердце трепетать.       Конечно, ему хотелось большего, чтобы вечер заканчивался не на кружке чая, а в объятиях и ленивых поцелуях. Но все эти мысли — выше дозволенного.       Алексей проморгался пару раз, выныривая из оков мыслей. Заметив, что выражение лица у Зинченко стало задумчивым, не было больше прежней улыбки, а лишь прямой взгляд, смотрящий в одну точку. И этой точкой стал Гущин.       Он смотрел на него и еле слышно напевал какую-то не известную Лёше мелодию.       — Гущин, что с тобой происходит? — слова с силой ударили по тишине, Лёша вздрогнул, слегка сжав ладонью горячую кружку.       — В смысле? — голос снизился на полтона.       — Вот только меня за дурака не держи, — сказал Леонид медленно, словно взвешивая каждое слово. — Ты думаешь, я не замечаю? Я уже месяц наблюдаю одно и то же, — звучало это больше как приговор, чем просто слова. Взгляд его был тяжёлым, но без злости, Лёша почувствовал, как в груди становится тесно.       Руки сжались в кулаки, страшно стало за правду, что скрывается долгое время в душе. Но если он скажет правду, будет от этого лучше? Ведь нет никакой гарантии, что Зинченко не заедет ему по лицу кулаком и не скажет пару «ласковых».       Хотелось пошутить, перевести тему, притвориться дураком, но слова застряли где-то в горле.       Лёша отвёл взгляд, глядя в кружку, где пар тонкими струйками поднимался вверх. Время словно замедлилось. Шорох штор, которые колыхались от ветра из открытого окна, тиканье часов на стене, редкий звук проезжающей мимо машины — всё сплелось в одно целое.       Очнулся Гущин, когда его буквально трясли за плечи и пытались докричаться. Он посмотрел перед собой, Леонид Саввич слишком близко, Лёша чувствовал, как румянец на щеках прожигал кожу.       — Лёша! Гущин, ты слышишь меня? — слова звучали как тиканье часов. Пальцы впились в плечи, он удерживал его, смотрел в такие же карие глаза, видя в них странный, а возможно, и пугающий блеск.       — Гущин, что происходит? Тебе плохо? — его голос ненадолго притих, глаза метались по телу Алексея, а руки всё так же мёртвой хваткой держали плечи. — Может, воды принести?       — Нет, спасибо, Леонид Саввич. Я в норме, просто… утомился, — он не заметил, как снова обратился на «вы», хотя в домашней обстановке само как-то получалось обращаться на «ты» и Лёня.       Гущин быстро пробормотал какие-то извинения и скрылся за дверью комнаты. Идиот.       Лёша старался вести себя естественно рядом с ним. Но спрятать улыбку, которая расцветает при виде старшего пилота, — сложно. Так уж получилось, что он полюбил именно Его.       А что ему делать с чувствами? Гущин не знал.       Он приоткрыл форточку, свежий и слегка прохладный воздух стал поступать в помещение. Ему нужно было остыть.

***

      Лёша лёг в кровать, мысли не давали погрузиться в страну Морфея. Он ворочался, слушая, как скрипят старые половицы где-то на кухне, будто Леонид ещё там — в своём привычном ритме, спокойный, уверенный, как всегда. Слова, сказанные им несколько минут назад, застряли в голове, зазвенели эхом и не давали покоя: «Да что с тобой происходит?»       Простая фраза, в которой скопилось слишком много смысла. Вопрос, от которого стало тесно в груди. Он накрылся одеялом с головой, словно ребёнок, прячущийся от страшной тени в углу, но тень оказалась внутри — от неё не спрячешься.       Ну, что же ты, Лёша? Где твоя смелость, которая была на кухне? Которая появилась так же быстро, как и исчезла?       Стоило ли говорить что-то или слова здесь вовсе не нужны? Как он объяснит Леониду Саввичу своё неподобающее поведение? Да и нужно ли?       Лёша смотрел на небосклон, яркие звёзды и круглая луна освещали своим бледным светом всё окружение.       Завтра очередной рейс, работа, кофе перед взлётом и любимый профиль лица. Губы тронула улыбка, он расслабился. Что будет, то будет. Зачем же гадать?       Но едва он позволил себе хоть на мгновение отпустить эту тревогу, как в груди что-то болезненно дёрнулось. «А если он понял?» — холодной ниткой прошла мысль. Сердце забилось быстрее. Он закрыл глаза, перед внутренним взором тут же всплыло лицо Зинченко — спокойное, внимательное, будто читающее его насквозь.       И только сейчас Лёша заметил, насколько тихо в квартире. Звука шагов не было слышно, словно собеседник прислушивался к его движениям. Он замер. Даже затаил дыхание. Взгляд тут же устремился в дверь, Гущин вслушивался в зловещую тишину, ощущал себя хищником на охоте, что вот-вот накинется на добычу.       Сердце колотилось, а тишина вокруг стала невидимым врагом. Лёша пытался себя успокоить, убеждая, что Леонид Саввич просто пошёл в спальню или же, как это часто бывало, читать книгу.       Гущин знал, что ведёт себя несколько странно со стороны, и все его опасения насчёт чувств могут быть давно вскрыты. Но чем сильнее он убеждал себя, тем громче становился внутренний голос: «Он просто ждёт. Он молчит, потому что уверен. Потому что ты сам рано или поздно сдашься. А может, и сойдёшь с ума?» — улыбнулся Лёша, хотя эта улыбка была больше похожа на сарказм.       Глядя на светлый прямоугольник окна, Гущин уже не знал, чего боится больше: самого Зинченко или собственной беспомощности.       — «А может, я себя просто накрутил? И Леониду Саввичу вообще нет дела?» — мелькнула мысль в голове, эти слова повторялись снова и снова.       Как бы Лёша ни пытался, он не мог думать о чём-то другом. Его мысли постоянно возвращались на одно и то же место, к одному и тому же человеку.

***

      Время шло быстро и безжалостно, будильник прозвенел слишком рано, тело казалось ватным, ноги не держали, а круги под глазами говорили о некачественном сне.       За окном уже брезжил рассвет, город просыпался, а он чувствовал, будто не спал вовсе. На кухне всё было по-старому: чашка, привычный запах чая и гул холодильника.       Но Лёша ловил себя на том, что вслушивался в шаги Леонида — и тут же замирал, словно преступник, пойманный с поличным. Он не хотел смотреть в глаза, начинать разговор. Сделать вид, что спешит, схватить кружку и, не дожидаясь, пока чай остынет, выпить обжигающий напиток.       День закрутился в обычном ритме — вылет, проверка, отчёты. Всё привычно, всё отработано до мелочей. Но за каждым словом, каждым взглядом он ощущал незримое присутствие Зинченко. Старший наблюдал за ним внимательнее, чем раньше.       Лёша вновь ощутил себя как в первое время работы с командиром — второгодником. За каждым действием последует долгий и тяжёлый взгляд, оценивающий, проверяющий.