Год, десять или даже сто лет спустя.

Эндрю возвращается домой после физиотерапии, и каждая ступенька отзывается в его колене тупой, назойливой болью — той, что не уходит даже после сеансов, просто становится чуть тише, чуть более фоновой. Он наступает осторожно, перенося вес на здоровую ногу, но это не помогает — повреждённое колено всё равно ноет, будто напоминая: семь лет прошло, а ты всё ещё не можешь просто подняться по лестнице, как нормальный человек. Его тело — больше не машина, которая подчиняется без вопросов, а дряхлеющий механизм, скрипящий на каждом повороте, о чем ему так хорошо напомнил слишком большой вес, который он поднял в зале на прошлой неделе. Он заходит в ванную, резко дергает дверцу душа и включает воду почти обжигающе горячей, будто хочет смыть с себя не только пот, но и этот назойливый осадок беспомощности. Пар заполняет пространство, а Эндрю закрывает глаза, чувствуя, как струи воды бьют по его плечам, по шрамам, по ноющим суставам. Он вспоминает травму, полученную в двадцать восемь — ошибку, которая выдернула его из профессии раньше времени. Тогда, если честно, он думал только о том, что это победа — уйти на пенсию молодым, оставить позади чертов спорт и позволить себе просто бездельничать днями и днями напролёт. Теперь же он понимает: всё это было началом конца. Годы складываются в груду повреждений, как медицинская карта, распухшая от диагнозов. Сотрясения — одно, два, три, он уже сбился со счету. Переломы — рука, ребра, ключица, а в конце всего ещё и трещина в колене, которая теперь ноет перед каждой сменой погоды. Его пичкали экспериментальными таблетками, чтобы он мог быть приличным членом общества, а потом он сам пичкал себя всем, что притупляло боль — табаком, алкоголем, даже крекерной пылью, которую мешал со всем остальным, потому что тогда ему действительно было всё равно. Вода стекает по его спине, и он чувствует каждую выпуклость позвонков, каждую впадину между ребер. Его руки всё ещё сильные, всё ещё покрытые сетью шрамов, но теперь, помимо прочего, ещё и сетью выступающих вен. Он сжимает кулак — пальцы слушаются, но уже не так быстро, не так четко как в двадцать. Конечно — думает Эндрю, прижимая ладони к лицу — конечно, я чёртова развалина. Эндрю выходит из ванной, оставляя за собой клубы пара, которые медленно растворяются в прохладном воздухе коридора. Вода капает с его волос на полотенце, перекинутое через плечи, оставляя темные пятна на ткани. Он даже не вытерся как следует — просто натянул старые тренировочные штаны на мокрое тело, и теперь влага с кожи просачивается сквозь тонкий хлопок, создавая неприятный холодок в пояснице. Пока он идет к кухне, его босые ступни скользят по прохладному деревянному полу — доски слегка поскрипывают под весом, издавая знакомые звуки, которые он давно перестал замечать. Вдруг под ногами оказывается что-то теплое, мягкое, живое — очевидно, их кошка, вечно голодная, вечно недовольная, но сейчас явно ищущая ласки. Она трется о его голени, выгибая спину, и ее шерсть — шелковистая, чуть прохладная у поверхности — скользит между его пальцев, когда он автоматически наклоняется, чтобы провести рукой по ее спине. Под ладонью начинается мелкая дрожь мурлыкания — ровная вибрация, которая почему-то заставляет его задержать дыхание. Это простое действие — такое обыденное, такое домашнее — неожиданно сжимает ему горло комком. Когда он выпрямляется, сустав в пояснице слегка щелкает — очередное напоминание о возрасте, — и взгляд сам находит Нила. Тот стоит у стола, освещенный полосой солнечного света, пробивающегося сквозь полузадернутые шторы. Его длинные пальцы перебирают кусочки фруктов в стеклянной салатнице. Он режет киви — аккуратно, привычно, — и каждый ломтик получается идеально ровным, будто отмеренным по линейке. Солнце играет на его руках, высвечивая старые шрамы — те, что когда-то были такими яркими, а теперь выцвели, слились с кожей, стали частью его истории. Сухожилия напрягаются и расслабляются в четком ритме — движение, пауза, движение. Нил не поворачивается, но Эндрю знает — он заметил его появление. Они научились чувствовать присутствие друг друга за годы совместной жизни, словно связанные невидимой нитью. Через мгновение — ровно столько, сколько нужно, чтобы дать Эндрю почувствовать, что его заметили, но не заставлять ощущать себя под наблюдением — Нил поднимает взгляд. Его брови, выгоревшие за лето до почти бронзового оттенка, чуть приподнимаются в немом вопросе. В этом взгляде столько понимания, что у Эндрю вдруг перехватывает дыхание — не резко, не болезненно, а так, будто кто-то на мгновение сжал его грудную клетку теплыми ладонями. Вся ярость, всё раздражение на собственное тело, что еще минуту назад кипели в нем, куда-то уходят, оставляя после себя только усталость и странную, почти детскую обиду. Он прислоняется плечом к дверному косяку — дерево, покрытое сетью мелких трещин, прохладно и шершаво под его кожей. Эндрю вдыхает глубоко, заполняя легкие знакомым запахом: доски, впитавшие в себя годы их жизни; краска, которая когда-то была белой, а теперь пожелтела от времени; едва уловимый аромат лимонной кислоты, которой Нил натирал кухонный стол. Где-то глубоко в груди что-то сжимается — не больно, но ощутимо, — и он закрывает глаза, чувствуя, как напряжение медленно покидает его плечи, как мышцы спины, зажатые с самого утра, наконец расслабляются. Рядом раздается мягкий стук — Нил убрал салат в холодильник, — затем шорох ткани, когда он вытирает руки о полотенце, висящее на крючке. Потом шаги — негромкие, но уверенные. Он все еще не открывает глаз, но уже чувствует тепло другого тела перед собой — излучение, что всегда окружает Нила, будто под его кожей горит маленькое солнце. И запах — не парфюм, не дезодорант, а просто его естественный аромат: немного пота после утренней пробежки, цитрусовый гель для душа, которым он пользуется уже лет пять, и что-то еще — неуловимое, неописуемое, что было и остается просто Нилом, его Нилом, все эти долгие годы. — Эй. Голос тихий, без давления. Эндрю открывает глаза и видит перед собой чуть растянутый воротник футболки, тонкую серебряную цепочку с обручальным кольцом, лежащую в яремной ямке, капельку воды на верхней губе, которую Эндрю хочет слизнуть. — Эй, — отвечает он, и собственный голос звучит хрипло, будто он только что проснулся. Нил не торопится. Дает ему время — столько, сколько нужно. Он стоит, слегка склонив голову, и солнечный свет, проходя сквозь рыжеватые ресницы, отбрасывает на его скулы мелкие, почти золотистые тени. Его пальцы, покрытые тонкой сетью шрамов и веснушек, слегка постукивают по собственному локтю. — Что-то не так с физиотерапией? — наконец спрашивает Нил, намеренно делая паузу между словами. — Хочешь сменить врача? Эндрю фыркает — резко, почти сердито, — поднимая голову. Их взгляды встречаются, и в голубых глазах Нила он видит не жалость — никогда не жалость, — а то понимание, которое одновременно успокаивает и злит до бешенства. Потому что Нил знает. Знает его лучше, чем кто-либо — лучше, чем он сам себя знает иногда. — Нет, черт возьми, — выдыхает Эндрю, чувствуя, как слова обжигают горло, будто он проглотил что-то слишком горячее. — Смена врача не изменит того, что я развалина. Нил замирает, и в его взгляде появляется пронзительная ясность — та, от которой у Эндрю всегда сжимается живот, потому что означает она только одно: его раскусили. До самой сердцевины. Без остатка. Эндрю резко вытягивает руку, тыча указательным пальцем в пространство между бровей Нила, туда, где обычно залегает вертикальная морщина, глубокая и недовольная, когда он слишком сосредоточен, когда пытается что-то понять, разгадать и вычислить. Решить, словно Эндрю — математическая задача. — Прекрати пялиться, — шипит он, хотя прекрасно знает — это бесполезно. Взгляд Нила всегда безошибочно и безостановочно находит Эндрю. Он разворачивается и идет в спальню, босые ступни шлепают по деревянному полу, оставляя влажные следы от недосушенных ног. Ему нужна футболка — любая, лишь бы создать хоть какую-то преграду между телом и окружающим миром, лишь бы прикрыть кожу, вены, все те места, где время и жизнь оставили свои отметины. Но за спиной слышны негромкие шаги — Нил следует за ним, как следовал уже пятнадцать лет. Когда Эндрю останавливается перед дубовым комодом — его пальцы автоматически тянутся к верхнему ящику, где всегда лежат футболки. Но прежде чем он успевает дотронуться до латунной ручки, по обе стороны от него появляются руки Нила — смуглые, исчерченные шрамами, с выступающими сухожилиями на тыльных сторонах. Ладони опускаются на деревянную поверхность с тихим, но отчетливым стуком, загораживая его со всех сторон, как живая ограда. Тепло от тела за спиной становится осязаемым еще до фактического прикосновения — Эндрю чувствует его всем своим существом, кожей спины, которая еще не высохла после душа, оголенными плечами, напряженными мышцами поясницы. Затем выдох — горячий, влажный, пахнущий как фруктовая нарезка — скользит по его мокрой шее, и Эндрю ощущает, как по спине пробегают мурашки, волна за волной, а внизу живота завязывается знакомый тугой и горячий узел. — Да или нет? — голос Нила низкий, почти хриплый, и сейчас эти слова звучат как целая исповедь, как клятва, как пароль, который они придумали в те времена, когда слова давались им обоим с трудом, когда каждое прикосновение нужно было сначала мысленно перевести, проверить, расшифровать. Эндрю замирает. Его пальцы держат край комода, ногти впиваются в лакированную поверхность, оставляя на ней едва заметные царапины. Он мог бы сказать нет, не желая рисковать испортить всё своим настроением — Нил поймет и остановится. Но вместо этого он чувствует, как что-то внутри него сжимается, а затем — разжимается, как туго натянутая пружина, наконец отпущенная. — Да, — вырывается у него слишком хрипло, чтобы он мог это контролировать. Губы Нила прижимаются к его затылку — сначала просто легкое касание, едва уловимое, затем поцелуй, чуть более уверенный, затем что-то среднее между тем и другим — не поцелуй, но и не просто прикосновение, а что-то большее, что-то, для чего у них никогда не находилось подходящего слова. Потом ниже — по линии роста волос, где кожа особенно тонкая и чувствительная, по выступающим косточкам, по каждому позвонку, который можно нащупать под кожей. Каждый сантиметр его спины получает свое внимание — Нил выцеловывает его позвоночник с почти религиозным рвением, как будто совершает какой-то ритуал, и даже спустя пятнадцать лет это ощущение — что кто-то относится к твоему телу с таким благоговением — заставляет Эндрю дрожать, как в первый раз. — Нил... — его голос срывается на полуслове, превращаясь во вздох, когда губы Нила находят особенно чувствительное место между лопаток — точку, которую не описывают ни в одном анатомическом атласе, но которую Нил способен найти с закрытыми глазами. Эндрю откидывает голову назад, и футболка, которую он так и не успел надеть, падает на пол, бесшумно приземляясь на потертый ковер. — Нил, пойдем в кровать. Он чувствует, как Нил улыбается ему в шею — чувствует это по губам и дыханию, — прежде чем отступить на шаг, давая ему пространство для разворота. Но Эндрю не может просто смотреть — не сейчас, когда в груди бурлит эта странная, знакомая смесь из злости, благодарности и желания, острого, как первый глоток виски после долгого перерыва. Его пальцы сами находят шею Нила — обхватывают, притягивают, и их губы сталкиваются в поцелуе, который больше похож на укус, на попытку перелить всю эту невысказанную бурю в физическое действие, в давление, в боль, во что-то осязаемое. Нил не дает этому поцелую превратиться в грубость — его губы мягко, но неумолимо берут контроль, язык скользит по нижней губе Эндрю, обводит металлический пирсинг, который Эндрю сделал в двадцать два и с тех пор никогда не снимал. Затем язык проникает глубже — медленно, настойчиво, с неторопливостью, которая сводит Эндрю с ума, напоминая, что они никуда не спешат, что у них есть все время в мире. Ладони Нила опускаются на его плечи — большие, теплые, с шершавыми подушечками пальцев, покрытыми мелкими следами и мозолями от многих лет тренировок. Они начинают разминать напряженные мышцы с привычной уверенностью, находя каждый узел, каждую зажатую точку, в то время как его бедра прижимаются к Эндрю, и через тонкую ткань шорт они оба чувствуют, как отзываются друг на друга их тела — уже наполовину возбужденные, уже готовые к большему, но пока сдерживаемые этой почти невыносимой неспешностью. Воздух в спальне становится плотным от их синхронных вдохов — тяжелым, наполненным запахом пота, старого дерева и чего-то неуловимого, что всегда витало между ними. Нил захватывает его запястья — пальцы обхватывают кости с привычной осторожностью, помня каждую старую травму, — и разворачивает к кровати. Его толчок настолько легкий, что больше похож на приглашение, но Эндрю все равно падает на спину с тихим — фух, — чувствуя, как потертые простыни мгновенно нагреваются под его разгорячённой кожей. Нил не дает ему опомниться — сильные руки подхватывают его за бедра, подтягивая к самому краю кровати с лёгкостью, которая всегда заставляет Эндрю забывать, что он весит на добрых десять килограмм больше. Их тела снова встречаются — на этот раз с идеальным углом, с таким давлением, что Эндрю чувствует каждую выпуклость, каждый мускул Нила через тонкую ткань: тепло его кожи, вес прикосновений, твёрдость члена, которая зеркально отражается в его собственном теле. Пальцы Эндрю вцепляются в подол майки Нила и за одно мгновение, одно плавное движение, Нил освобождается от нее, обнажая карту кожи, которую Эндрю знает лучше, чем собственное отражение. Нил нависает над ним, и Эндрю автоматически запускает пальцы в его волосы — они стали длиннее за последние годы, но все такие же мягкие, такие же непослушные. Губы Нила опускаются на его шею, затем на ключицу, оставляя влажный след, который тут же холодеет на воздухе. Эндрю впивается пальцами в его плечи, чувствуя под кожей знакомый рельеф мышц — они стали плотнее с возрастом, но не потеряли своей жилистой упругости. Ногти оставляют красные полосы на смуглой коже, но Нил только глубже прижимается к нему, как будто хочет стереть последние границы между ними, растворить их в одном единственном моменте. Язык Нила скользит по его соску — широкий, влажный, — заставляя Эндрю выгнуться в дугу, в то время как пальцы зажимают другой, и это двойное ощущение — мокрое тепло и острое давление — вырывает у него стон, низкий, хриплый, который он тут же пытается заглушить, впиваясь зубами в собственную губу. Но Нил слышит — он всегда слышит — и поднимает голову, его дыхание горячее и прерывистое, губы блестят на солнце, пробивающемся сквозь шторы. — Эндрю... — его голос хриплый, слова сливаются в один непрерывный поток, будто он боится, что если остановится, то никогда не сможет закончить. — Эндрю, что я могу сделать для тебя? Я хочу... — Всё что угодно, Нил. Ответ выскакивает сам, обгоняя мысли, но Эндрю и не думает брать его назад. Эти слова висят в воздухе между ними — простые в своей откровенности, но от этого только более ценные. Нил замирает на мгновение, и в его глазах вспыхивает что-то почти дикое, от чего сердце Эндрю начинает биться чаще, громче, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Нил издает низкий горловой звук — нечто среднее между стоном и рычанием, — и снова приникает к его груди, словно хочет впитать в себя каждый сантиметр кожи Эндрю. Пальцы Нила зацепляются за резинку штанов, и Эндрю приподнимает бедра в отработанном за годы движении, позволяя снять их одним быстрым жестом. Ткань скользит по ногам, шурша по коже, и падает на пол, смешиваясь с грудой другой одежды. Нил откидывает голову назад, и в желтоватом свете солнца его профиль кажется высеченным из камня — резкие скулы, напряженная челюсть, капли пота на висках, медленно скатывающиеся по коже. Он замирает над Эндрю, глаза скользят по его телу с почти религиозным вниманием — от румянца, выступившего на скулах, до татуировок на предплечьях, от впадин между ребер до капающего на живот розовеющего члена, уже полностью возбужденного, пульсирующего в такт учащенному дыханию. Эндрю не выдерживает этого взгляда долго — он бьет Нила пяткой по бедру, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы вывести из оцепенения. Нил вздрагивает, его губы растягиваются в ухмылке, которая сводила Эндрю с ума еще пятнадцать лет назад, и через мгновение его шорты тоже оказываются на полу, а их тела наконец соприкасаются без преград. Кожа к коже — горячая, слегка липкая от пота. Жар к жару — их температуры смешиваются, создавая что-то новое, общее. Эндрю вздрагивает от контакта — его член трется о живот Нила, оставляя влажный след, и он запускает пальцы в рыжие волосы, притягивая к себе в поцелуе, который больше похож на попытку передать все, что он не может выразить словами. Нил позволяет ему это — его руки скользят по бокам Эндрю, останавливаются на бедрах, пальцы впиваются в мясистые части, оставляя следы, которые завтра станут синяками. Но сейчас Эндрю только подставляет шею, когда Нил отрывается от его губ, чтобы продолжить свой путь вниз — губы скользят по горлу, по ключице, оставляя влажные следы, которые тут же холодеют на воздухе. Ладонь Нила движется по его руке с почти ритуальной медлительностью — сначала шершавая подушечка большого пальца скользит по почти гладкому шраму на ключице, затем пальцы обходят бицепс — всё еще сильный, но теперь не такой уж рельефный, и наконец опускаются на запястье, где под чернилами татуировок прячутся переплетения старых порезов — Нил знает каждый из них на ощупь, даже если они почти не видны теперь. Когда его губы касаются костяшек Эндрю — этих выступающих бугорков, которые всегда были слишком резкими, слишком угловатыми — в горле Эндрю встает ком, горячий и неожиданный. — Такой красивый... — слова Нила вырываются хрипло, оседая на его ладони влажным теплом, прежде чем губы смыкаются вокруг двух пальцев Эндрю, обхватывая их с такой плотностью, что кожа мгновенно становится горячей, чувствительной к каждой мельчайшей детали — гладкости эмали на зубах, неровностям нёба, легкой шероховатости языка. Язык Нила скользит между пальцев — влажный, упругий, — обвивая их, и Эндрю сглатывает, чувствуя, как это движение отдается эхом где-то внизу живота — горячей волной, расходящейся по нервным окончаниям, заставляющей его бедра непроизвольно подрагивать. — Заткнись, — его голос звучит сипло, почти злобно, но в этой злости нет настоящей ярости. Нил только усмехается — уголки его губ растягиваются вокруг пальцев Эндрю, — прежде чем выпустить их с мокрым, неприличным звуком. Его ладони опускаются на бока Эндрю — скользят по коже, прохладной от испаряющейся влаги, нащупывая каждую кость, каждую впадину между ребрами, будто проверяя, все ли на месте, все ли цело. Потом его руки перемещаются ниже — одна осторожно подхватывает ногу Эндрю под коленом, приподнимая ее с осознанной аккуратностью. Губы Нила касаются икры — сухой, чуть шершавый поцелуй, — затем скользят вниз, к голени, где кожа тоньше, нежнее, а потом поднимаются выше, к подколенной впадине — уязвимому месту, где пульс прощупывается особенно четко. И наконец — к тому самому шраму, длинному и тонкому, оставшемуся после операции, который Нил целует так бережно, словно Эндрю сделан из хрупкого стекла, а не из плоти и крови, выдержавшей столько ударов. — Это правда, — голос Нила звучит тихо, но каждое слово произносится с такой убежденностью, будто высекается в камне. Его губы снова касаются кожи — быстрый, почти невесомый поцелуй, — прежде чем он поднимает голову, и их взгляды встречаются в полумраке комнаты. — Ты был прекрасен в двадцать пять и ты прекрасен сейчас, Эндрю, даже если сам этого не видишь. Он прижимает лоб к колену Эндрю — жест одновременно покорный и властный, — и намеренно проводит своим возбужденным членом по члену Эндрю, медленно, с ощутимым давлением, заставляя плоть растягиваться, нагреваться от трения. Кожа к коже, тепло к теплу, влага к влаге. Эндрю резко вдыхает через зубы, издавая шипящий звук, в то время как из груди Нила вырывается глубокий, горловой стон — он откидывает голову назад, обнажая горло, где пульсирует жилка, где капли пота скатываются по напряженным мышцам. Эндрю протягивает руку, желая схватить их обоих, увеличить это трение, ускорить этот мучительный темп, но Нил ловит его запястье с легкостью, которая обманчива — его пальцы смыкаются с неотвратимостью стальной ловушки. В полумраке комнаты, где последние лучи заходящего солнца пробиваются сквозь щели в шторах, рисуя на их телах золотистые полосы, глаза Нила кажутся светящимися — не просто голубыми, а почти фосфоресцирующими, как глубоководные существа, как те медузы, которых они видели в океанариуме. Он отступает на шаг — движение плавное, как у хищника, — и подходит к тумбочке. Его пальцы, покрытые растянутыми шрамами и пятнами застарелых ожогов, нащупывают резинку для волос. Медные пряди послушно собираются в низкий хвост, обнажая шею и затылок, где прячется маленькая родинка, которую Эндрю целовал тысячи раз. Затем он достает смазку — наполовину пустую, — и бросает ее на кровать, где она приземляется с глухим стуком, проваливаясь в складки простыни. Когда он возвращается, его тело нависает над Эндрю, отбрасывая длинную тень, которая поглощает их обоих, сливает в одно целое. Он целует Эндрю — сначала нежно, почти по-домашнему, как целуют в щеку после работы, но затем глубже, жарче, пока их зубы не стучат друг о друга, а дыхание не становится общим — вдох Нила становится выдохом Эндрю, и наоборот. Потом он опускается на колени — медленно, как будто совершает какой-то священный ритуал, — и Эндрю приподнимается на локтях, чтобы не упустить ни секунды этого зрелища. Последние лучи солнца цепляются за его ресницы, превращая их в золотые нити, играют в рыжих волосах, делая их похожими на языки пламени — живые, трепещущие. Но больше всего Эндрю зачарован его глазами — голубыми, всегда такими ясными глазами, которые сейчас темнеют от желания, становясь почти синими, как океан перед штормом. Член Эндрю, напряженный до болезненности, с дрожащей каплей предэякулята на багровой головке, вибрирует в сантиметре от лица Нила — так близко, что при каждом прерывистом вдохе Эндрю чувствует, как горячий воздух из легких Нила обжигает его влажную кожу. Вены пульсируют в такт бешеному ритму сердца, и это биение, кажется, отражается в висках обоих. Их взгляды сцепляются — голубые глаза Нила теперь затянуты дымкой желания, зрачки расширены настолько, что почти поглощают радужку. Эндрю успевает встретиться взглядом с Нилом, прежде чем веки Нила медленно опускаются, и его язык, широкий и влажный, одним плавным движением проходит от самого копчика Эндрю, где собираются капли пота, до натянутых яиц, задерживаясь в чувствительной складке между ними. Язык надавливает — не сильно, но достаточно, чтобы Эндрю выгнулся дугой, вырвав из груди сдавленный стон, который он даже не пытается заглушить, упираясь локтями в матрас. Его пальцы судорожно сжимают простыню, оставляя на ней мокрые от пота отпечатки, а в ушах звенит кровь, заглушая всё остальное. Комната наполняется звуками, которые в другом контексте могли бы смутить — мокрые шлепки, прерывистые вздохи, шуршание ткани под телом, сдавленные ругательства, вырывающиеся сквозь стиснутые зубы. Но сейчас они сливаются в желанную симфонию, единственную музыку, которая имеет значение. Жар, начавшийся где-то в глубине груди, растекается по всему телу, опускаясь в живот, в пах, наполняя кожу ярким румянцем. Когда член Эндрю дергается от очередного особенно сильного движения языка, Нил наконец обхватывает его ладонью — его пальцы движутся с мучительной медлительностью, скользя по головке, задерживаясь под ней, надавливая ровно настолько, чтобы довести до края, но не переступить его. Эндрю больше не может удерживать себя на локтях — он падает на спину, судорожно цепляясь за простыни. Его взгляд устремляется в потолок, где в странных и угловатых фигурах танцуют тени от заходящего солнца. Нил, не прекращая своих действий, закидывает здоровую ногу Эндрю себе на плечо — его губы и подбородок блестят от слюны и предэякулята, смешавшихся в один непристойный блеск — и подтягивает его бедра еще ближе к краю кровати, так что они почти свисают в воздухе, напряженные и дрожащие. Его свободная рука скользит по простыне, пока не находит пальцы Эндрю и не смыкается с ними в мертвой хватке — ладонь к ладони, пальцы, переплетенные так плотно, что уже невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. В тот момент, когда их руки находят друг друга, Нил меняет тактику — его язык, до этого медленный и размеренный, начинает двигаться быстрее, целенаправленнее, кружа вокруг входа, но не проникая внутрь, только дразня, только задевая самый край, напоминая, что здесь тоже полно нервных окончаний. Эндрю извивается под ним, его тело выгибается в дугу, но Нил только гудит — низкий, вибрирующий звук, который растекается по телу Эндрю волнами, от точки, где влажный язык прижимается к его самой чувствительной части, до кончиков пальцев, которые судорожно сжимают смятые простыни. Когда Эндрю слишком резко дергается, бедра отрываются от кровати, и Нил вынужден упереться лицом в расщелину его задницы, но черт возьми — этот гребаный извращенец только глубже прижимается, наслаждаясь каждым содроганием, каждым прерывистым вдохом, каждым стоном, который вырывается из пересохшего горла Эндрю, каждым непроизвольным сокращением мышц. Наконец Эндрю чувствует, как подступает переломный момент — всё его тело сжимается в ожидании разрядки. Движения Нила становятся быстрее, целеустремленнее, его язык наконец проникает внутрь, а пальцы сжимают член Эндрю в идеальном ритме, и Эндрю чувствует, как оргазм нарастает где-то в глубине, распространяясь горячими волнами, подбираясь все ближе, ближе, пока... Нил резко останавливается. Отстраняется. Выпрямляется над Эндрю, тяжело дыша, его губы блестят от слюны, а глаза темны от возбуждения, зрачки расширены настолько, что почти не видно радужки. Эндрю зажмуривается, его тело дрожит от неудовлетворенности, и он издает шипящий звук, похожий на разъяренную кошку — звук, в котором смешались ярость, разочарование и невыносимое возбуждение. Блять. Ублюдок. — Блять, Нил, ты — ублюдок, — шипит Эндрю вслух, и его голос звучит хрипло, срываясь на самой грубой ноте. Эндрю медленно размыкает веки, и перед ним предстает картина, от которой перехватывает дыхание: Нил, тяжело дышащий, с покрасневшими щеками, прижался разгоряченной кожей к внутренней поверхности бедра Эндрю. Его ресницы, слипшиеся и полуприкрытые, почти прячут голубые глаза, но взгляд, который он бросает снизу вверх, пронизывает Эндрю насквозь — знакомый, всевидящий, читающий каждую мысль, как открытую книгу. В этом взгляде столько понимания, что Эндрю хочется зарычать от ярости и притянуть его ближе одновременно. Он такой... — Я могу, — начинает Нил, и его голос, грубый, будто пропущенный через наждачную бумагу, рассыпается по коже Эндрю мурашками, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом, — заставить тебя кончить вот так — на моем языке и в моей руке. — Он делает выразительный кивок в сторону члена Эндрю, с багровой головки которого медленно стекает прозрачная капля, растягиваясь в тонкую нить перед тем, как упасть на живот. — Или... — Нил облизывает пересохшие губы, оставляя их блестящими от слюны, и этот простой жест кажется Эндрю невероятно эротичным, — ты можешь немного подождать, пока я растяну тебя как следует, и тогда ты сможешь кончить на моем члене. Вместе. Слова звучат приглушенно, с хрипотцой, будто вырванные из самой глубины пересохшего горла, и Эндрю вынужден приподняться на локтях, чтобы лучше видеть его лицо — это лицо, которое он знает лучше собственного отражения, с золотистыми веснушками на носу и глубокими морщинками у глаз, появившимися за годы смеха и забот. Да, проникающий секс все еще дается нелегко — старые травмы иногда напоминают о себе, воруя некоторые возможности, заставляя их искать новые углы. Но сегодня, несмотря на остывающие раздражение и горечь, Эндрю понимает — это именно то, что ему нужно. Потому что это Нил — его Нил, который знает каждую его болевую точку в прямом и переносном смысле. Потому что за пятнадцать лет они научились делать это хорошо, научились читать малейшие сигналы друг друга, потому что в эти редкие моменты, когда их тела соединяются максимально близко, он чувствует себя цельным. — Да, — выдыхает Эндрю спустя долгую паузу, сжимая пальцы Нила так крепко, что суставы белеют от напряжения, — я хочу кончить вместе. На твоем члене. Нил зажмуривается на мгновение — золотистые веснушки на его веках смещаются от этого движения — прежде чем высвободить свою руку из цепких пальцев Эндрю и потянуться к тюбику смазки, закатившемуся к краю матраса. Его пальцы, проворные и точные, несмотря на многочисленные шрамы и мозоли, нащупывают пластик, и он возвращается на свое место между ног Эндрю, снова наклоняясь, чтобы запечатлеть влажный поцелуй на чувствительном кольце мышц — поцелуй, который заставляет Эндрю выгнуться дугой, впиваясь пятками в матрас. Язык Нила — горячий, умелый, знающий каждую складку — выводит круги и спирали, заставляя Эндрю выгибаться и хвататься за простыни, но Нил сознательно не делает ничего больше, давая возможность сосредоточиться только на этих ощущениях, пока его пальцы тем временем выдавливают прозрачную смазку и растирают ее между собой, нагревая до температуры тела, чтобы позже дать Эндрю почувствовать теплое скольжение. Нил слегка поправляет позу, закидывая руки на бедра Эндрю, прижимая их к матрасу, и наклоняется к его члену, снова обхватывая его одной рукой — шершавые пальцы создают идеальное трение вокруг чувствительной головки. Он дует на распухшую кожу, и холодок от этого дуновения заставляет Эндрю вздрогнуть в тот же момент, когда первый скользкий палец осторожно проникает внутрь — медленно, давая время привыкнуть, но неумолимо. Эндрю вздыхает, и этот звук теряется в мокром шуме, когда Нил широко проводит языком по его головке, слизывая выступивший предэякулят. Первый палец скользит внутрь легко, почти без сопротивления, но Нил не задерживается на этом — почти сразу добавляет второй, растягивая, готовя, в то время как его рот опускается ниже, захватывая член целиком, надавливая языком на чувствительную нижнюю часть, одновременно сжимая основание в кольце пальцев. Эндрю не уверен, какие именно звуки он издает — возможно, это стоны, возможно, проклятия, возможно, бессвязный лепет — но когда Нил вдруг всасывает его яйца в рот, одновременно с этим находя пальцами простату, мир перед глазами Эндрю взрывается белым светом, и он определённо, блять, стонет. Хорошо, что у них нет соседей. Нил продолжает свои настойчивые, почти нечестивые движения — каждый палец, каждый круговой жест выверен годами практики. Когда третий палец присоединяется к двум уже работающим внутри, Эндрю ощущает жгучую полноту, заставляющую его задыхаться. Ногти впиваются в простыни, оставляя на изношенной ткани новые морщины, пока язык Нила возвращается к головке члена, обвивая ее влажным теплом в идеальном контрасте с прохладой воздуха. Эндрю чувствует — еще пара таких движений, и он сорвется, не дождавшись главного. — Нил, эй, — его голос хрипит, как будто он пробежал марафон, а не просто лежал на кровати. Он приподнимается на локте, запуская пальцы в рыжие волосы Нила, путая их и растрепывая хвост, отрывая его от своего члена. — Давай уже, черт возьми, я готов, я... Голубые глаза поднимаются к нему — мутные от возбуждения, но все такие же внимательные, все такие же осторожные. Он медленно вынимает пальцы, и Эндрю чувствует, как его мышцы рефлекторно сжимаются вокруг пустоты, как будто пытаясь удержать их внутри. Но пустота длится недолго — Нил уже достает презерватив, зубами вскрывает упаковку, и Эндрю не может отвести глаз от того, как его пальцы, покрытые шрамами и веснушками, раскатывают латекс по всей длине. Эндрю ерзает, сгибая бедра, нащупывая рукой подушку, которую они специально держат сбоку от кровати для таких случаев — потрепанную, с выцветшей наволочкой, но идеально подходящую по высоте. Он подкладывает ее под себя, приподнимая таз, в то время как Нил выдавливает на ладонь еще немного смазки. Потом Нил нависает над ним, и Эндрю видит все — капли пота на его верхней губе, дрожь в руках, как он кусает свою нижнюю губу, прежде чем упереться головкой члена в расслабленные, подготовленные мышцы. Их взгляды встречаются, и Эндрю снова сцепляет их руки — его пальцы скользят по костяшкам Нила, и он кивает, почти незаметно, но Нил, конечно, замечает. Поцелуй влажный, неаккуратный — их губы скользят, зубы стучат друг о друга, но ему плевать, потому что в этот же момент Нил начинает входить, медленно, плавно, заполняя его, растягивая, и Эндрю откидывает голову назад, выдыхая только: — Бл-лять... Эндрю никогда бы не поверил — даже после всех этих лет, после сотен таких моментов — что это может быть настолько ошеломляюще хорошо. Но вот он — полностью принявший Нила, каждый сантиметр, каждую пульсацию. Его грудная клетка расширяется глубоко и часто, как будто пытаясь вобрать в себя весь воздух комнаты, а губы ловят каждый хриплый стон, вырывающийся из горла его мужа — эти звуки, которые Нил издает только здесь, только с ним, только когда полностью теряет контроль над собой. Нил замирает на мгновение — его тело напряжено, как натянутая струна, — а затем начинает двигаться. Сначала осторожно — отстраняется на несколько сантиметров, позволяя Эндрю почувствовать каждую прожилку, каждую выпуклость своего члена, прежде чем снова войти, на этот раз попадая точно в цель, прямо в простату. Эндрю выгибается под ним, его пальцы впиваются в плечи Нила, оставляя полумесяцы на загорелой коже. Довольно скоро Нил перестает сдерживаться. Его губы скользят вниз — по челюсти Эндрю, по шее, где пульсирует жилка, по плечам, по ключицам. Каждое движение его бедер становится резче, точнее — он выходит почти полностью, только чтобы снова войти наполовину, создавая такой ритм, от которого у Эндрю темнеет в глазах. Когда губы Нила находят особенно чувствительное место на плече и всасывают кожу, Эндрю издает громкий, неконтролируемый стон — тот, который обычно старается подавить, но сейчас ему просто наплевать. Этот звук, кажется, сводит Нила с ума. Он сгибает руку в локте, прижимаясь еще ближе, его вторая рука сильнее давит на ногу Эндрю, растягивая мышцы, открывая его еще больше. Его рот находит мочку уха, черную серёжку в ней, и язык скользит по металлу, заставляя Эндрю откинуть голову, подставляя шею, в жесте покорности и желания, который он не показывает никому, кроме Нила. Пальцы Эндрю царапают спину Нила — нежно сначала, затем все сильнее, оставляя красные дорожки на коже. Когда он чувствует, что ритм Нила сбивается, его рука скользит между их тел, обхватывает собственный член, уже мокрый от слюны и предэякулята, и начинает двигаться в такт толчкам Нила. Эндрю впивается зубами в собственную нижнюю губу, покалывающую от слюны и пота, сдерживая слова, которые рвутся наружу, но его тело уже не подчиняется разуму. Бедра сами начинают двигаться навстречу каждому толчку, пальцы сжимают кожу так сильно, что фаланги белеют, а внизу живота снова собирается знакомое, неумолимое напряжение. Он чувствует — еще немного, и... Нил замечает это мгновенно — его движения становятся глубже, размереннее, каждый раз проходя по простате с такой точностью, будто он точно знает, где именно она находится, хотя, вероятно, так оно и есть. Он не просто входит и выходит — он прокатывается всем телом, создавая волны удовольствия, которые растекаются от самой точки соединения до кончиков пальцев Эндрю. И когда Эндрю впивается зубами в его плечо, оставляя четкий след зубов на солёной коже, Нил отвечает низким стоном прямо у него в ухе — звуком, который больше похож на молитву, чем на простое выражение удовольствия. Тогда Эндрю кончает с тихим воплем, сжимаясь вокруг Нила так сильно, что тому приходится замереть, стиснув зубы. Нил ждет несколько долгих мгновений — затем он делает еще несколько тягучих, сильных движений, прежде чем тоже застывает, заполняя презерватив горячей пульсацией. Они замирают — грудь к груди, потные, дрожащие, — но когда Нил пытается отстраниться, Эндрю ловит его за шею чистой рукой и притягивает к себе в поцелуй — жесткий и требовательный. Его пятка упирается в поясницу Нила, заставляя того сделать еще несколько движений, от чего Нил протяжно стонет, но послушно двигается — медленно, почти болезненно в своей сверхчувствительности, — пока член Эндрю не дергается в последний раз, выдавливая жалкую каплю спермы поверх уже размазанных следов на их животах. Эндрю опускает ноги и руки — его тело становится бесформенным и тяжелым, как будто кости растворились в тепле после оргазма. Нил медленно приходит в себя, его дыхание постепенно выравнивается, хотя грудь все еще заметно вздымается. Он осторожно вынимает член — презерватив, скользкий от его же спермы по всей длине из-за маленького трюка Эндрю, легко соскальзывает. Нил даже не завязывает его — просто снимает и точным движением отправляет в мусорное ведро у кровати. Он тянется к пачке салфеток на тумбочке и сначала вытирает их животы — медленно, тщательно, собирая липкие капли. Затем переходит к Эндрю — его движения становятся еще более осторожными, когда он протирает промежность и мягкий, чувствительный после оргазма член. Эндрю все равно вздрагивает, хотя Нил почти не надавливает — просто кожа, в любом случае, остаётся слишком восприимчивой. Нил быстро приводит себя в порядок и падает на кровать рядом, тоже свесив ноги с края. Они лежат так молча — может, минуту, может, десять — Эндрю не считает. Он наслаждается остаточными волнами удовольствия, которые все еще пробегают по его телу, смешанным запахом секса и пота, тяжелым и сладким, и главное — теплом Нила рядом, твёрдым плечом, которое касается его плеча. Потом Нил переворачивается на бок — пружины кровати скрипят под ним — и смотрит на Эндрю. Тот поднимает взгляд, встречаясь с этими голубыми глазами, которые даже в полумраке комнаты кажутся яркими. Нил поднимает руку и легонько стучит пальцем по отметине на ключице Эндрю. — Это, — начинает он, и его голос звучит хрипло, но задумчиво, — неприятно, конечно. — Его палец скользит по послеоперационному шву, будто проверяя его границы. — С возрастом все эти кости, шрамы, кожа начинают болеть. Но... — он замолкает, и его взгляд становится глубже, проникающим, будто он видит не только Эндрю здесь и сейчас, но и все их прошлое, всю их жизнь. — ...но мы никогда не думали, что проживем достаточно долго, чтобы это почувствовать. И посмотри, где мы теперь. — Его губы растягиваются в ухмылке — наглой и нежной одновременно, которая сводит Эндрю с ума и годы спустя. Эндрю ничего не отвечает. Он просто смотрит на Нила — на его щетину, на морщинки у глаз, появившиеся за годы смеха и стресса, на ожоги и порезы на лице, которые со временем побледнели, но не исчезли. На его растрепанные волосы, выбивающиеся из резинки, и на несколько ранних седых волосков на висках, которые Эндрю заметил еще месяцы назад, но так ничего и не сказал. С возрастом всё меняется, не так ли? Кости ноют, шрамы болят перед дождем, а секс уже не такой быстрый и неистовый, как в двадцать пять. Но если через год, десять или даже сотню лет Нил все еще будет здесь, рядом, дышать с ним в унисон, то абсолютно всё это — имеет смысл, в самом деле.