Спасибо, подрочил

Трек, который месяц спустя Хёнджин релизит в своих соцсетях, становится хитом. Его, как и любую музыку, которую производят в стенах универа, крутят по студенческому радио. Там же проходит подкаст, на котором Хёнджин появляется один, без Чана и без тех ребят, которые писали для него инструментал. Хёнджин рассказывает про творческий путь, про амбиции, про то, какие смыслы он вкладывал в лирику, когда писал ее. Кокетливо съезжает с темы, когда ведущая пытается вывести его на обсуждение сексуально заряженных строчек. — Песня про страсть, — говорит он, — но мне бы не хотелось, чтобы люди воспринимали это слишком прямолинейно. Это про страсть к творчеству, про страсть к жизни. Про чувственность в широком понимании этого слова. Про красоту. Девушка, ведущая подкаст, восхищенно вздыхает. Аудитория в восторге. Охваты для студенческой самодеятельности — бешеные. Могло ли быть иначе? Беспроигрышная формула существует столько, сколько существует поп-индустрия. Написать аранжировку, которая словно пытается заняться с ушами слушателя сексом; добавить текст, до отказа забитый метафорами про пестики и тычинки; поместить на обложку до боли отретушированного исполнителя с томно прикрытыми глазами. Назвать все это «страстью к жизни». Бан Чан — великий бизнесмен. Вообще-то, попсу я не слушаю. И при всей моей любви к Хёнджину, вынужден признать, что поэзия, очевидно, не его сильная сторона. Текст у песни такой... в общем, я верю, что он действительно писал его сам. И это не комплимент. Но дело не в том, что он поет. Дело в моментах, когда он замолкает... В том, как трек начинается. А начинается он с дыхания. Влажного, липкого, интимного. Как это не стесняются по радио транслировать — вопрос интересный. Страсть к жизни, мать её... Звук дыхания исковеркан ревером и дилеем до такой степени, что я не могу сказать наверняка... не могу быть уверен. Что это та самая запись. Но мысль цепляет, как острый камушек в ботинке, и ее невозможно игнорировать. Каждый раз, когда я слышу эту чертову песню, мысль становится все настырнее, натирает во мне мозоль, растет, пожирая всего меня. Через неделю на месте мозоли — опухоль. Через две — не остается ничего, кроме этой мысли. Я переслушиваю песню десять, двадцать, тысячу раз. Мне начинает казаться, что все те прослушивания, которыми Хёнджин хвастается в подкасте — моих ушей и моих рук дело. Трек начинается с дыхания. И перерывы между куплетами тоже забиты им. И даже в конце, когда не остается никаких других дорожек, когда вымирают ударные и кончается мелодия... Хёнджин дышит в микрофон. Как будто ему очень плохо. Или так хорошо, что он вот-вот расплачется. Дыхание зарождается в груди, набирает звук на подступе к горлу, вырывается порциями. Отрывистой хриплой дробью. Толчки звучат, как удары. И после каждого Хёнджин — его голос, его дыхание — меняется. Он то звучит тонко и тихо, собирает звук в самом верху носоглотки, почти хнычет. То роняет вдруг всего себя глубоко вниз, с хрипом выпускает из себя весь воздух и на какое-то время совсем затихает. И в этой тишине слышны шлепки тел. И как потом что-то валится на пол, Хёнджин врезается рукой в стекло, и из него рвется рычание и ругань, которые так потрясающе ему не идут. Всего этого в треке нет. Зато это есть в моей голове. И чем дольше я варюсь в этом, тем сложнее мне становится распознать границу между реальностью, воспоминаниями и фантазией. Я начинаю думать, что все это мне просто приснилось. Но потом включаю песню заново и убеждаюсь: вот. Все это на самом деле было. Знаете, что самое смешное? Я больше не могу смотреть порно. Ничто из того, что может предложить мне интернет, не сравнится с воспоминаниями, которые я унес с собой из того дня. Теперь мне кажется, что я, сам того не желая, выкрал у них что-то по-настоящему драгоценное. Что-то, на чем можно было бы заработать состояние, если бы к моей голове можно было подсоединить кабель и выкачать оттуда память в формате mp3. Неужели настоящий живой секс это действительно... вот так? Я был уверен, что порно завышает планку. Создает нереалистичные представления, с которыми реальность никогда не сможет тягаться. Кто бы мог подумать, что реальность окажется… Можно сказать, что я всю жизнь питался растворимым порошком из одноразовых пакетиков. А потом впервые увидел настоящую еду. Не попробовал даже, так, рядом постоял! Но даже после такого возвращаться на свой привычный рацион... мучительно. Может быть, дело в самом Хёнджине? Звучит ли он так со всеми, с кем трахается? Поддаваться этой идее страшно, ведь она означает... она означает, что с ним мог бы быть я. И все это было бы мне. Из-за меня. Для меня. Чтобы не захлебнуться, уйду в другую сторону. Может быть, дело все-таки не в нем. Дело в чертовом Кристофере мать его Чане. Но эта идея еще хуже, потому что — бля! Так не бывает, чтобы человек был хорош во всем. Не может быть такого, чтобы он одним своим присутствием доводил партнера до полной потери адекватности. Что там за хуй такой волшебный? Вспоминаю, как он наткнулся на меня там, в коридоре. Как он заправлял свой волшебный хуй в штаны. Нет, серьезно. А вдруг реально болт до колен? Вот такая она — мысль. Которая постепенно становится больше меня. Больше любых других дел в моей жалкой тараканьей жизни. Даже больше моей любви к Хёнджину. И постепенно из мысли... рождается план. Вы не поверите, насколько это оказывается просто — исполнить его. Я и сам не верю — каждую секунду мне кажется, что ему вот-вот придет конец. Каждый следующий шаг, такой нелепо легкий, кажется последним. Вот сейчас я упрусь в непроходимую стену. Вот сейчас привлеку к себе ненужное внимание, оступлюсь, напортачу, и заслуженное наказание настигнет меня. Но этого не происходит. Установить за Хёнджином слежку оказывается так просто, что это в некотором роде меня оправдывает. Если кошелек, набитый деньгами, лежит на самом видном месте... Разве можем мы осуждать вора за то, что он поддался соблазну забрать его? Кто бы знал, что оказаться в святая святых будет так несложно. Квартира Хёнджина, которую Чан снял, чтобы не приходилось навещать его в общаге или, еще хуже, в районе города типа моего. Замираю в прихожей, боясь к чему-либо прикоснуться. Сразу чувствую себя здесь лишним. Опускаю глаза на свои растянутые серые шмотки, выглядящие кляксой в этом прекрасном светлом пространстве, потом снова смотрю на Хёнджина, и он, конечно, во всем белом. Вокруг интерьер в стиле нео-лофт. Представили, да? Игра фактур, натуральные материалы. Диван молочного цвета, сухоцветы в сложносочиненных вазах, на стене картина с цветами, которую Хёнджин написал сам. Знаю это, потому что подписан на его инстаграм. Если честно, пространство даже не выглядит жилым. Примерно как и сам Хёнджин в нем — не выглядит настоящим человеком. Я как будто случайно оказался в рекламе майонеза, потому что никакого другого объяснения для домашней одежды белого цвета быть не может. — Неделю назад где-то началось, и с каждым днем все хуже! — жалуется Хёнджин, пока я выбираюсь из своих стоптанных кед. — Сегодня уже и не включается толком... Волосы у него собраны, и он так даже красивее, чем обычно. На секунду подвисаю, позабыв почти, зачем пришел. Но потом все-таки включаюсь, изображая максимальную обеспокоенность: — Да ты что? Подключиться к его домашней сети и загрузить проц скрытыми скриптами заняло где-то полчаса. Это даже не серьезно. В семнадцать я подрабатывал тем, что искал дыры в системах безопасности корпоративных гигантов. Вы знали, что Гугл и Амазон могут заплатить вам неплохие деньги, если вы наковыряете в их защите какую-нибудь дырочку и отошлете им подробный репорт? Даже не узнают, что вы сидите в трусах, жрете лапшу из коробки, а через пару часов в школу — получать пизды от одноклассников. — Он новый совсем. Крис меня убьет... Хёнджин трогает губы пальцами и выглядит по-настоящему обеспокоенным, так что сочувствие мое совершенно искреннее, когда я говорю: — Не переживай, все починим, он даже не узнает. Доверься мне. И благодарность в его глазах так прекрасна, что я готов каждый день инсценировать новые проблемы, которые можно будет героически решить, если за это он будет так на меня смотреть. Мой план — дырявое дерьмо. Но он работает так складно, будто сама судьба хочет, чтобы у меня все получилось. В квартире могли бы ошиваться его верные дружки, Чанбин мог бы стоять у меня над душой и следить, чтобы я даже не смотрел в куда не следует. Домашний компьютер Хёнджина мог бы стоять в отдельной комнате, а то и вовсе отсутствовать — тогда придумать повод, чтобы попасть сюда, было бы в сто раз сложнее. Но сослагательного наклонения у Бога нет. Так что мы никогда не узнаем, как оно было бы. Если бы Хёнджин оказался чуть осторожнее. Если бы меня чуть сильнее волновали его личные границы. Квартирка небольшая, холостяцкая, так что компьютер стоит в той же комнате, где Хёнджин спит. Где переодевается, делает домашку, смотрит сериалы. Где, почти наверняка, трахается. Глаза сами собой цепляются за незначительные, но такие желанные мелочи: пепел благовоний в крошечном блюдечке, кружка у кровати, интригующе приоткрытый ящик тумбочки. Хочется рассматривать, изучать и запоминать каждую деталь, отдаться пониманию, насколько здесь все — его. Но я держу себя в руках. Не кручу головой, не задаю лишних вопросов. Направляюсь туда, куда мне положено — к компу, и почти сразу начинаю грузить Хёнджина техническими подробностями. Говорю про битые кэши, про системные конфликты и про таблицы маршрутизации. Бормочу про оптимизацию ядер, Java-пакеты, файловые системы. Поначалу пытаюсь держать хоть какую-то логику, но потом вспоминаю, что Джинни в этом полный ноль, и отпускаю себя окончательно. Вываливаю на него все аббревиатуры, какие только приходят в голову, и для красоты открываю побольше всяких окон. Заваливаю монитор панелями, консолями и вкладками с документацией — изображаю супер важную хакерскую деятельность. Работаю на пределе своих возможностей, и очень быстро душа поэта не выдерживает. Хёнджин прерывает меня и выдает вдруг что-то очень обидное: — От парней у тебя, наверное, отбоя нет... Я мгновенно замолкаю. Мы смотрим друг на друга. Он — раздраженно и устало, я — с немым вопросом: за что он так со мной? Хочется спросить, откуда он вообще знает, что я по мальчикам, но остатки здравомыслия помогают мне сдержаться. — Вижу, ты прекрасно справляешься. Я отойду, ладно? — говорит Хёнджин. И сбегает в кухню. Оставляет меня одного. Мой план — дырявое дерьмо. Но по какой-то необъяснимой причине работает он идеально. «Вот оно, — голову опаляет жгучая кортизоловая мысль. — Нужно действовать. Сейчас!». Тело бестолково дергается и тут же замирает. Адреналина столько, что окружающее меня пространство вдруг переходит в 4K HDR Dolby Digital, а я весь превращаюсь в один сплошной сенсор, улавливающий пугающее количество информации. В моих генах пробуждаются следы древнейших предков. Волоски на руках становятся вибриссами, в ушах проклевывается эхолокация; ультрафиолет, магнитные поля — я сканирую все. Настолько мне страшно, что Хёнджин вот-вот вернется, и все — плану конец. Минута, две — этого не происходит. На кухне заводится и щелкает чайник, Хёнджин возится с посудой. Я готов укусить себя, чтобы вывести тупое тело из ступора, перестать проебывать драгоценное время. Но потом Хёнджин, судя по звукам, усаживается за стол и вдруг громко, приветливо заговаривает с кем-то. На мгновение кажется, что со мной. Но потом я слышу голос Феликса. Чуть глухой, синтетический, но это совершенно точно он, уж кого перепутать сложно. Хёнджинни фэйстаймится с лучшим другом так заливисто и открыто, как будто совсем не стесняется того, что я все это слышу. Как будто он вообще забыл, что я здесь. Даже наушники не надел. Если сосредоточиться, я во всех подробностях расслышу болтовню про погоду, про подготовку к сессии и даже, господи прости, про восковую эпиляцию. Больше, чем мне хотелось бы знать. Иронично слышать это от сталкера вроде меня, не правда ли? Медленно прогружаетcя понимание, что я для Хёнджина что-то вроде филиппинской уборщицы. Которая по английски ни бельмеса, и от робота-пылесоса ее отличает только необходимость отжалеть ей все-таки пару баксов чаевых. Хотя я, наверное, и этого не заслужу. Обидно. Конечно, это обидно, я даже разрешаю себе немного посидеть в этом поганом чувстве. Но потом все-таки беру себя в руки и уже абсолютно спокойно, без перегруженных от стресса сенсоров и без саднящей совести принимаюсь за то, для чего я здесь. Первая камера находит пристанище в пасти кондиционера. Пристраиваю ее так, чтобы она смотрела ровненько на кровать. Вторая — в стеллаже с книгами и статуэтками. Пока вожусь, думаю: неужели Хёнджин и правда это читает? Странно думать о том, что его может интересовать весь этот социологический нонфикшен, хотя, если задуматься, я частенько видел его с книгами. Всегда списывал это на образ и желание покрасоваться. Наверное, они и тут — для интерьера. Микрофон устанавливаю тоже, иначе какой смысл? Направляю стрим по зашифрованному каналу, чищу логи, стараюсь нигде не наследить и работаю, разумеется, в перчатках — я же не конченный идиот. Напоследок все-таки «чиню» комп. Лечу то, что поломал сам, но и профилактическую диагностику, конечно, провожу. Тоже все-таки о Джинни забочусь. Уж как умею. И вот, дело сделано. Можно возвращаться, отвешивать господину свой филиппинский поклон и уползать долой с глаз. Но что-то удерживает меня на месте. Хочется еще хотя бы чуть-чуть посидеть здесь, поглазеть по сторонам. Представить, что я не отвертка, самозакручивающая разболтавшийся шуруп, а желанный гость. Каково было бы жить вот так? Просыпаться и засыпать в рекламе майонеза, с кем-то настолько красивым, как Хёнджин, под боком. У Чана, наверное, свой ключ от этой квартиры. Своя кружка, персональное парковочное место у дома. Консьерж здоровается с ним по имени, а покатав Хёнджина на хуе, он моется своим гелем для душа, вытирается своим полотенцем и уходит только когда сам захочет. Ублюдочный мажор, которому все можно. Весь мир построен для таких, как он. Такие, как он вываливаются из утробы прямо на красную ковровую дорожку, и эскалатор жизни выносит их на самую ее вершину, им даже ножками переступать не надо. Им не нужно заслуживать любовь, не нужно доказывать свою ценность, все это достается им по умолчанию. Вместе с самыми красивыми игрушками — крутыми тачками, красивыми сосками. Конкурировать с такими — вы смеетесь? Все, что мы называем жизнью, что видим в кино, о чем пишем книги, на что молимся в социальных сетях — про них. А нам, букашкам вроде меня, остается только любоваться со стороны. Подглядывать. Тихонечко дрочить в кулачок, пока сильные мира сего ебут жизнь так, как им больше нравится. Мы — паразиты. Мелкая рыбешка, облепившая могучего кита. Мы нужны, чтобы было кем заполнить трибуны. Чтобы было кому толкнуть лекцию, марафон, вебинар, секретную технику, принципы позитивного мышления, пикап-тренинг, бизнес-схему, курс развития харизмы и топ 10 вещей, которые помогут выглядеть дорого. Купи такую же сумку, как у чувака из телека. Купи паленый ремень. Купи реплику очков. Возьми кредит на машину, как у того крутого парня, и королева школьного бала — твоя. Прожорливое брюхо капитализма набито аутсайдерами типа меня. Оно кормится нашей завистью, желанием, обидами. Наши денежки, просмотры, прослушивания, наши подписки на их онлифансы, донаты за фото ног, за ношеные трусы, за возможность на минутку созвониться со своим кумиром — текут наверх. А оттуда, с вершин, транслируется картинка. Обещание. Приглашение вступить в эту заведомо проигрышную гонку, приз в которой — золотой билетик в их роскошную жизнь. Идите нахуй. Забрать бесплатно то, что они пытаются втюхать нам за бабло, которого у них и так немеренно — осуждения здесь быть не может. Это восстановление справедливости. Обмануть казино — круто, потому что оно все равно всегда в выигрыше. У Хёнджина очень красивая комната. Я запоминаю ее в мельчайших деталях, хоть у меня и будет предостаточно времени полюбоваться позже. Я уношу с собой ее запах, радостное волнение от того, как здорово у меня все получилось. А напоследок ныряю рукой в приоткрытую тумбочку, которая сама напрашивалась, чтобы в нее заглянули, и прихватываю с собой сувенир. Физическое доказательство того, что я на самом деле здесь побывал. А на следующий день... Вы будете смеяться. На следующий день Чан сваливает из города. Он иногда так делает. Это у него в порядке вещей. Пропасть на пару недель или даже на целый месяц. Черт его знает, где он и чем занимается, наверняка чем-то супер важным и мафиозным. Ни у кого ни вопросов, ни претензий. Так он всех выдрессировал, что его если и вспоминают, то с такой нейтральной печалью, как природное явление. Эх, поскорей бы лето. Эх, поскорей бы Крис вернулся. Команда в его отсутствии тренируется с двойным усердием: хотят папочку впечатлить, видимо. В деканате его персональные сучки ждут, как жены — фронтовиков. Не важно — экзамены, не экзамены. Этот все равно вернется и все закроет, я ни разу не слышал, чтобы за ним хвосты водились. Покупает, может. Но интуиция подсказывает, — а уж умение читать людей у меня вкачено на максимум, — что этот отличник себе такого не позволяет. Все вывозит на своих. Так и вижу, как он сидит до рассвета весь в учебниках, а под столом Хёнджин — подбадривает. Не покладая рук и рта. И встречают Чана, конечно, с помпой. Как будто он метнулся до Марса и прилетел обратно с мешком инопланетных сувениров. Такие вот народные обычаи в нашей маленькой деревне. Так и в этот раз. Человека нет неделю, две... В чем проблема, спросите вы? Я сам охуенно блядь хотел бы знать, в чем, сука, проблема. Хёнджин у меня как на ладони. Можно сказать, круглосуточно. Только он, никакого уебищного мажора — сбывшаяся мечта! Пару месяцев назад я бы убил за такое. Но почему-то сейчас все работает совсем не так, как должно. Работает через жопу. В универе держать его в поле зрения и раньше было легко. Одевается Хёнджин так, что не заметить его трудно, громко смеется на весь холл, живет широко, размашисто, как будто хочет, чтобы за ним наблюдали. Я с готовностью реализую эту его потребность, но делаю это так давно, что в этом ничего нового. Новое — что теперь я могу заглянуть закулисы его тщеславия. Последовать за ним туда, куда меня уж точно не приглашали. Удивительное, драматическое переживание. Если вам когда-нибудь доводилось за кем-то подглядывать, если вы подслушивали родительскую ругань у приоткрытой спальни, если лезли к парню в телефон — проверить наличие нежелательных переписок, если украдкой косились в декольте сидящей в автобусе девушки, пытались по очертаниям ширинки вычислить размер полового члена какой-нибудь знаменитости или надевали солнечные очки, чтобы беспрепятственно разглядывать людей на пляже. То вы понимаете, о чем я. То вы не так уж сильно от меня отличаетесь. Первые дни были незабываемыми. Впервые открывая трансляцию с камер, я чувствовал себя паломником, ступающим на запретные священные земли. В этом было столько сакрального, что оно даже вытеснило все сексуальное — поверьте, никогда я не испытывал к Хёнджину такого трепетного уважения, как в те моменты. Я был так сильно благодарен ему. За то, что он оказался достаточно беспечен, чтобы открыться мне. Что он ни секунды не сомневался, ничего не подозревал, а просто... был собой. В полной уверенности, что он совершенно один. Я с жадностью ополоумевшего фаната ловил каждую деталь его быта, сканировал и запоминал привычки, распорядок дня, манеру есть, спать и валяться в телефоне. Провожал его ко сну и только тогда ложился сам, с ощущением, что за сегодня прожил две жизни вместо одной. И под тяжестью впечатлений спалось мне так крепко, как никогда в жизни. Но когда эффект новизны прошел, когда схлынул пьяный экстаз не пойманного преступника, под ним оказалась... пустота. Оказалось, что наблюдать за Хёнджином, как за ползающей по террариуму своей комнаты ящеркой — намного менее интересный опыт, чем мне доводилось верить. Пока Хёнджин жил в моих фантазиях и оставался недосягаемым идолом, влечения было так много, что им можно было бы запитать электростанцию. Но я сам выстрелил себе в ногу. Сам полез за ширму, которая, как оказалось, и творила главную магию. И постепенно на месте фантазий проступила беспощадная сырая реальность, в которой Хёнджин — обычный человек. Не самый, к слову, приятный. Мечтаете увидеть Париж и умереть? Представляете себе город любви и моды, ждете страстных французских поцелуев на вершине той самой башни? Выбросьте загран сейчас же. Сидите дома. Подумываете завести детей? Уже видите себя в уютном дачном кресле в окружении благодарной ребятни, которых вы взрастили, вскормили и сделали достойными членами общества? Вазэктомия — вот мой совет. Не прогадаете. Фантазии должны оставаться там, где им самое место — в вашей тупой идеализирующей голове. В крайнем случае, в вашей ублюдской карте желаний, вести которую вас надоумил какой-нибудь тренер личностного роста. Пожалейте себя. Вам незачем знать, как воняет Сена. Незачем класть своего ребенка в его первый рехаб, выплачивать его штрафы, выдерживать его презрение. Выслушивать, что недодали, недолюбили, травмировали. Вам это не нужно. Мне было не нужно знать, как Хёнджин спит — разбросав свои долговязые конечности по четырем сторонам света, с потным сбитым в узел одеялом между ног, с приоткрытым как у младенца ртом и съехавшей набок маской для глаз. Мне было не нужно знать, что та роскошная белая домашняя одежда — она для гостей. А для жизни одежда обычная, как у нас, смертных. С принтом какой-то девчачьей поп-группы и дырками в подмышке. Мне было не нужно слышать его хихиканье — этот странный визгливый скрипучий звук, который Хёнджин издает, пока читает что-нибудь, закинув ноги на изголовье кровати. По крайней мере, книги ему не только для интерьера — теперь отрицать это становится невозможно. Вы скажете, что я в край охуел. И, знаете? Я соглашусь. Я и сам говорил это себе, выдерживая все новые и новые подробности его жизни, которые понемногу портили, перекраивали мою прекрасную идеалистическую картинку, которую я с таким трепетом создавал. Я делал над собой усилие и прощал Хёнджину его человечность. Я верил и ждал, что он еще покажет мне что-нибудь по-настоящему прекрасное, и тот невероятный захватывающий опыт, который я пережил в звукозаписывающей студии, повторится. Нет, будет кратно лучше! Нужно было только дождаться. Если вашу дрочку никто никогда не ждал, как болельщики ждут заезд Формулы-1 — с подготовленными напитками, настроенной картинкой, выкрученным звуком. То вы зря прожили отведенную вам жизнь. Впрочем, если вы все-таки чего-то стоите, может и к вам в комнату навесили парочку камер. Кто знает. Так вот, когда Хёнджин все-таки соизволяет подрочить, это праздник. Подрочить не в душе и не где-нибудь еще, а на выстроенной специально для него сцене, в зрительном зале с одним-единственным местом в первом ряду — моим местом. Я ждал этого сильнее, чем Сочельник, Хануку и Чхусок вместе взятые. Я и до этого видел Хёнджина голым, когда он переодевался или когда ходил по квартире мокрый, с обернутым на манер чалмы полотенцем на голове. Но никогда — в таком контексте. Мне казалось, что увидеть наконец его вставший член станет важным и значимым событием в наших с ним отношениях. Но к моему разочарованию, событие это оказалось совершенно обыденным. И член у него оказался обычный, в общем-то, такой же, как у меня. Эта самая обычность Хёнджину поразительно не шла. Хёнджин не смотрит никакое видео, не читает порно-комиксы и не делает ничего такого, что пришло бы в голову нормальным людям, вроде нас с вами. Вместо этого он поворачивает стоящее в углу зеркало так, чтобы оно отражало кровать, и смотрит... на себя. Помните, я говорил, что неплохо читаю людей? Неплохо — неподходящее слово, правильнее было бы сказать, что я ебаный провидец. Впрочем, одно дело — шутить про то, что Хёнджин дрочит на самого себя, и совсем другое — воочию это наблюдать. Он принимает то одну позу, то другую. Фотографируется. Да-да, вы не ослышались, выгибается под очень неестественным углом, оттягивает член рукой и фоткается. Со знанием дела, явно не в первый раз. Наверняка, чтобы своему мудиле отправить. А может, и дружкам тоже, кто знает, какие у них отношения. Это так красиво, что хоть сейчас скринь и неси продавать за очень, очень неплохие деньги. И глядя на эту красоту... я почти ничего не чувствую. Решаю все-таки не затягивать и взять наконец в руки сувенир, который я одолжил у Хёнджина, когда был в гостях. Который хранил специально на этот случай, планировал сделать гвоздем программы, ценным атрибутом моей коллекции. Белье у Хёнджина все похожее, теперь я уже точно это знаю. С одинаковой толстой брендовой резинкой, только в разных цветах. Мне достались красные. И к моему огромному сожалению, пахнут они не живым человеком, а стиркой. Синтетический запах кондиционера для белья. Сплошное разочарование. Не нужно истерик, я предупреждал вас, что этим закончится, еще на первой странице. В том, что вы приняли решение продолжить читать — вся ответственность на вас. В общем, в одной руке у меня у меня пахнущие альпийской свежестью трусы, в другой — мой член, главная примечательность которого в том, что он совсем как у Хёнджина. Пытаюсь передернуть, казалось бы, ситуация к этому максимально располагает — на экране самый красивый парень колледжа изгибается, как на видео из топа какого-нибудь платного порносайта. Но все это совершенно не то. Не то, ради чего стоило так рисковать, нарушать закон и вторгаться в чью-то личную жизнь. Полсотни долларов ежемесячно — и точно такие же красавчики подрочат ради тебя на камеру и так, и сяк, и как тебе захочется. За отдельный донат еще и имя твое на стриме назовут. И все это в рамках закона и общественной морали. Вместо того, чтобы потеряться в ощущениях, Хёнджин красуется, и это... раздражает. А потом он стонет — искусственно, томно, и сразу вспоминается та пощечина, которую Чан выдал ему в будке для звукозаписи. Сразу думается — как его здесь не хватает. Мысль эта — как будто пощечину даю я. Сам себе. Так становится противно, что я вообще этого мудака вспомнил, что я начинаю беситься с удвоенной силой, и то, что у меня не падает — уже чудо. Хёнджин кончает на живот, задрав его в изящную направленную к потолку дугу. Тело длинное, точеное. Талия выглядит так, как будто ее можно обхватить ладонями, и пальцы сойдутся. На простынях раскиданные волосы и до нелепости красивое лицо — кадр для клипа, не для домашней дрочки. Такого контента в интернете — навалом. Сходу, без разминки, могу троих аналогичных моделей назвать. Торопливо и бестолково додрачиваю, спускаю в кулак, и уже на этом моменте чувствую, как же сейчас станет хреново. Смотрю на свою ладонь и думаю — вот во что превратилась моя величественная любовь. Во что иссох мой идеальный, недосягаемый Хёнджин — в пресный и безвкусный набор пикселей на экране. В обыкновенную порнуху. Горечь проникает в пробоину в самом центре моей души и заполняет перекрытие за перекрытием, постепенно погружая меня на дно этого отвратительного чувства. Разочарования. Следующие дни трансляцию я почти не смотрю. Захожу где-то раз в день — проверить, как он там. Не навернулся ли в душе. Не захлебнулся ли утренним латте. После недель пристального наблюдения, когда я контролировал каждый его шаг, когда я, можно сказать, жил жизнь Хёнджина вместе с ним, ощущается это так, как будто я оставил любимого питомца на автокормушке. Кажется, что это он потерял что-то, когда своим поведением вынудил меня отвернуться. И ему придется здорово постараться, чтобы вернуть мою любовь. Архив записей, конечно, бэкапится атоматически. Я же не настолько наивен, чтобы разбрасываться ценными материалами. Но сейчас даже просматривать их настроения нет никакого. Тоска, в которой я пребываю, лишила меня всякой воли к жизни. Я никогда не состоял в том, что принято называть «отношениями», но могу предположить, что разлад в них ощущается именно так. Так что в день, когда Чан наконец возвращается, я — совсем немного, самую малость — счастлив. Из сугубо исследовательских соображений. Понимаю, что прибытие его святейшества короля Франциска Второго — сегодня по тому, какой Хёнджин нарядный. И по тому, что он в несвойственной себе манере пришел вовремя. Очень скоро обнаруживаю важную персону в холле, ведущего беседу с кем-то из преподавателей. Понятия не имею, какое дерьмо Чан льет старикану в уши, но оно работает, потому что старикан в прелестном расположении духа. Решаю проследить за Чаном до самой аудитории — хочется посмотреть, кинется ли Хёнджин ему сразу в ноги или все-таки сумеет на людях сдержаться. Чего я никак не ожидаю — что дорога эта займет целый час. Стоит преподу-старикану отъебаться, как Чана цепляет наш декан. Жмет ему руку, как будто не студенту, а важному заграничному коллеге, что-то с суровым видом наговаривает, шевеля своими мультяшными кустистыми бровями, и Чан смотрит в ответ с той же серьезностью. Закончив вершить судьбу универа, или чем еще можно заниматься с такой деловой рожей, Чан проходит метров двадцать и вязнет снова — на этот раз в шумной толпе перваков. Этим-то что от него нужно? Подбираюсь поближе, изображая максимальную заинтересованность содержимым своей тетради, а сам изо всех сил слушаю. Вылавливаю что-то про подготовку к концерту, про поломанный усилок, про заболевшую хористку. На этом моменте мне уже хочется прописать кому-нибудь из мелких подзатыльник. Или уползти в свой асоциальный угол — благодарить судьбу, что мне не приходится иметь дело со всей этой, будь она неладна, коммуникацией. А Чан ничего. Чан в порядке. Он, я вам клянусь, прямо-таки сияет. Шутит, раздает указания, улыбается своей этой знаменитой улыбкой, поддерживает зрительный контакт, отвечает на прикосновения, в общем чувствует себя, как рыба в воде, и не знает усталости. После перваков идут трое из его команды. И там тоже все не слава богу: у кого-то растяжение, кто-то кому-то втащил, не поделив девку, а на неделю игры вообще дождь в прогнозе, Крис, че делать, помоги. Потом на нем виснут какие-то две девчонки. После них еще хрен пойми кто. И это продолжается до самой аудитории. Так называемые друзья зовут его выпить, потусить, покидать на выходных мяч, смотаться на природу, посмотреть «тот» фильм и заценить «те» демки. Я проклинаю каждого, кто открывает рот, думаю — когда он вообще ебаться успевает с таким графиком? Но к моему злорадному удовольствию, Чан от предложений отказывается. Отшучивается, обещает, заносит в календарь, договаривается — через неделю, после экзаменов, ближе к лету. Кто вообще планирует что-либо на «ближе к лету»? Я успеваю состариться, но мы все-таки добираемся до аудитории Хёнджина. С огромной усталостью кидаю себя на припрятанный в углу диванчик, и из-за фикуса наблюдаю, как они тискаются. С такого расстояния ничего не слышно, но эта утопическая картина и без звука не теряет привлекательности. И хоть обида на Хёнджина все еще со мной, видеть его довольное, радостное лицо — приятно. Еще приятней думать, что сегодня в моем персональном реалити-шоу наконец снова покажут что-то новенькое. Кое-как доживаю до конца дня в этом волнительном ожидании, и, как только появляется возможность, со всех ног несусь домой. Тарахчу на ебаном автобусе, проклиная все: свой запрятанный за три пизды от универа дом, сонного водителя, бабку, перекрывшую проход необъятными сумками. По-любому пропускаю самое интересное, а пересматривать в записи — это ведь совсем не то! Я видел, как Чан грузил Хёнджина в машину, то есть, по моим подсчетам, опаздываю я прилично. Так что я несусь, перепрыгивая по три ступени разом, воюю с входной дверью потными руками и вваливаюсь к компу прямо так, в шмотках и обуви. Открываю трансляцию. И поначалу даже думаю, что ошибся вкладкой. Что случайно открыл какую-то из записей. Потому что комната выглядит пустой, только в полутьме задернутых штор на кровати смутно угадывается спящее тело. Одно. Второе тело, которое оказывается Хёнджином, возится в прихожей — вижу это через дверной проем. Потом он уходит на кухню, возвращается с кружкой чая. В ушах — наушники, и клянусь, за все эти недели я впервые вижу, чтобы он ими пользовался. Хёнджин устраивается на самом краешке кровати, сидит в телефоне, потом читает что-то, осветив книгу маленькой прикроватной лампочкой. Читает тихо, не скрипя и не хихикая. Потом также тихо ходит по квартире, тихо ужинает, а уйдя в душ прикрывает за собой дверь. И все это время Чан спит. В ожидании, что может быть все-таки начнется что-то интересное, я успеваю сделать все свои домашние дела, заказать пожрать, написать работу по учебе, которую откладывал уже месяц. Но ничего интересного не начинается. Хёнджин просто гасит последние ночники и засыпает. Думаю — ладно. И ложусь тоже, заведя будильник. Будильник на субботнее утро! Вот как я предан своему делу. Но субботнее утро все такое же скучное и тихое. Хёнджин уходит завтракать, возвращается. Жизнь идет своим чередом, как будто никто и не приезжал, только теперь мое реалити-шоу еще и без звука. Мне начинает казаться, что Чан сдох, а Хёнджину просто в кайф тусоваться возле его хладного тела. Но когда время переваливает за обед и половина субботы уже позади, тело в кровати наконец шевелится. Тринадцать часов сна спустя. — С возвращением, — говорит Хёнджин, присаживаясь возле копошащегося в одеяле Чана. Из подушек выныривает его помятое лицо, и я впервые вижу его... таким. Опухшим, вялым, совсем не из рекламы успешного успеха. Даже как-то жаль его становится. Думаю: пиздец, чем он там занимается в своих поездках? Вагоны разгружает? — Твой кофе, — в руке у Хёнджина стаканчик из районной кофейни, — я заказал еды. Просыпайся, накормлю. — Ты святой, — хрипит Чан. Забирает стакан, тянет на себя освободившуюся руку и целует в самый центр ладони. Вот так просто прижимается к ней лицом, и держит. И мне вдруг от чего-то становится очень неловко. Хотя сколько раз я видел, как они целуются — не счесть. — Я знаю. — Хёнджин довольный, улыбчивый. Позволяет трогаться со своей рукой, и почему-то эта сцена выглядит настолько отвратительно интимно, что я уже почти тянусь все выключить. Почему-то кажется, что это чересчур. Чувствую, как смущение жаром опаляет щеки, и это что-то настолько глубоко забытое... Что-то из детства. Мне даже приходится взять паузу и немного пройтись, чтобы убедить себя, что все в порядке. В самом же деле, я даже им не мешаю и никому не врежу. А неловкость — так это в порядке вещей. Это простое, человеческое. Я не ожидал увидеть от них такую нежность, только и всего. Под их-то показной распущенностью. Когда возвращаюсь, спальня Хёнджина пуста. Выкручиваю звук на максимум, чтобы расслышать отголоски того, как они болтают на кухне. Потом Чан уходит в душ, а возвращается уже переодевшимся и выглядящим — как я привык. Как будто щас будет одеколон рекламировать. Хёнджин тоже приоделся, я имел удовольствие наблюдать, как он крутится перед зеркалом, выбирая рубашку. И вот такие нарядные они уходят — кататься на машине с открытым верхом, пить шампанское, гулять по бутикам. Этим, наверное, занимаются богачи, живя свою лучшую жизнь? Так или иначе, меня оставляют одного. И я проживаю такой же унылый и не запоминающийся день, как любые другие не запоминающиеся дни в моей унылой жизни. Зато к моменту, когда я дожидаюсь их обратно, я уже окончательно справился со сковавшей меня сентиментальностью. Мне больше не неловко и не стыдно, я в абсолютно боевом настроении и заново вспомнил, для чего я вообще все это затеял. Чтобы снова услышать, как Хёнджин воет. И касательно сегодняшнего вечера у меня отличное предчувствие. — Я не понял. Мы трахаться будем? Или я умру, по пятому кругу слушая, какие твои австралийцы мудаки? Хёнджину за эти слова нужно памятник поставить. Серьезно. Я тоже заметил, что в своих рассуждениях Чан ходит по кругу, но у меня, как вы понимаете, никаких рычагов давления. Мудак-австралиец (главный из них) смеется, сгружает Хёнджина со своего плеча, говорит: — Ладно, ладно... И отходит к столу. Начинает снимать с себя свои дорогущие цацки. С удивлением наблюдаю, как он освобождает от колец пальцы, как возится с застежкой на браслете. Подготовка, как перед прыжком с парашютом. Может, он и разминку для суставов сделает? Разминки не случается, вместо этого он спрашивает: — Кстати, как смотришь на то, чтобы кого-нибудь к нам пригласить? — Мм? — заинтересованно тянет Хёнджин, развалившийся на кровати в позе Шамаханской царицы. — Кого-то встретил? Кто он? Чан возвращается на кровать, по дороге одним плавным быстрым движением сдергивая с себя майку. И, ну, кхм... Как обладатель не слепых еще пока что глаз, вынужден признать, что выглядит это впечатляюще. — Не встретил. Просто подумал... может, девушку позовем? — Кого?! — голос у Хёнджина тут же ломается, вместо кокетливой интонации включается та, которой он обычно раздает указания Чанбину или ругается с работником кафетерия. Полностью выходит из образа, в общем. Добавляет: — Ты перегрелся? Слышу, как Чан давит смех. — Да ладно тебе. Ты же вроде сам хотел. Разнообразие, помнишь? — Держи свои наклонности от меня подальше. По крайней мере, эти. Хёнджин пытается встать, глупо размахивает руками, а Чан ловит его, уворачивается от локтей, и в этой наигранной возне умудряется его еще и раздевать. Детский сад. — Отдельно от меня иди и пяль своих баб, если тебе так приперло. Дон Жуан, бля. — Ладно, — смеется Чан, — я понял. — Плейбой, филантроп... — Ну все. Не злись. Спор тонет в поцелуе. С моего ракурса толком ничего не видно, Хёнджин утопает в подушках, а сверху его перекрывает могучая мускулистая спина, так что, за неимением других вариантов, разглядываю ее. И как на ней проступают следы — в тех местах, которые Хёнджин скребет пальцами. Если бы я был в чуть более поэтическом настроении, я бы припомнил, что Хёнджин — в некотором роде художник. Использовал бы ассоциацию с холстом или что-то такое. Но настроение у меня совсем не поэтическое. Откровенно говоря — я же могу быть с вами откровенным? После всего, что мы вместе пережили. Так вот, говоря откровенно, мне просто хочется, чтобы они уже бросили всю эту прелюдию, а Чан наконец снял штаны и показал хуй. Но к моим желаниям он абсолютно глух, потому что штаны он снимает не с себя, а с Хёнджина, а сам устраивается между его согнутых ног, чтобы уж точно перекрыть ими весь обзор. Гладит его бедра до самых коленей, долго растирает в пальцах смазку — ну совершенно никуда не торопится. Хочется перемотать на самое интересное или переключить видео на х2, но в данном конкретном случае так, к сожалению, не сработает. Мне ничего такого не видно, но я точно знаю, когда пальцы оказываются внутри — по реакции Хёнджина все понятно. Чан тоже издает низкий удовлетворенный звук и тянется вниз, чтобы сказать прямо в лицо: — Надо мне почаще уезжать... — Эгоист, — отвечает Хёнджин, прежде чем снова засосаться. И я полностью согласен с его вердиктом. Подготовка занимает столько времени, что когда Чан просто расстегивает ширинку и задирает ногу Хёнджина, пристраиваясь, у меня даже нет сил возмущаться. Мне уже плевать, я подрочу и так. Он нависает сверху, натужно, густо дышит, и откуда-то из-под него звучит задавленный голос Хёнджина: — Помедленней. Я вижу первый толчок, проступившую на покрасневшей шее вену, впивающиеся в кровать пальцы. Выглядит он в этот момент... как животное. — Погоди, постой, Чан... Чан мычит, толкается еще раз, и еще. А потом я сначала вижу, потом осознаю — пощечину. Крепкую, мужскую, больше похожую на полноценный удар по лицу. И с удивлением обнаруживаю две вещи. Во-первых, кажется, им действительно такое нравится. Во-вторых, кажется, это нравится мне. Потому что то, что улавливает одна из моих камер — это самое сексуальное, что случалось за этот вечер. Голова Чана дергается в сторону, и я во всей красе вижу страшное, озверевшее лицо. Из оскалившегося рта рвется рычание, руки с такой силой выкручивают простыни, что каждая мышца на них каменеет. Он так не похож на себя в этот момент, на того до блевоты вежливого благодетеля, любимца преподов и малолеток. Половина лица, по которой Хёнджин его огрел, стремительно краснеет. А я думаю: кому заплатить, чтобы каждый день смотреть, как его избивают? — Я сказал: помедленней! Я же не девчонка. Тебя несколько недель не было. Глядя в потерявшее все человеческое лицо, мне кажется, что Чан отметелит его в ответ. И секс превратится в драку, а я стану героем, вызвавшим полицию и предотвратившим жестокое убийство. Но он переводит дыхание, как будто демона из себя выпускает, и давит сквозь зубы: — Извини. Давай сам. А когда после этих слов он отстраняется и решает полностью раздеться, я наконец вижу его член. И чуть было не ставлю стрим на паузу. Со страху. По Аристотелю справедливость — suum cuique. «Каждому свое». Конечно, аристократические дармоеды вроде него в первых рядах лезли доказывать, якобы справедливая распределительная пропорциональность существует. И заключается в том, что блага распределены по заслугам нашим. За какие заслуги, я стесняюсь спросить, выдают такое?... Мы точно к одной национальности принадлежим? Статистика что для него, какая-то шутка? Весь рост в хуй ушел? Теперь понятно, почему Хёнджин так орет. Непонятно, как они собрались в него это запихивать. И прочие, прочие, прочие глупые мысли, посещающие мою несчастную голову. Все это уже просто похоже на издевательство. Слова вроде «зависть» и «жалость к себе» теряют свое значение. Ни на что из этого у меня уже просто нет сил. Даю себе обещание, что как следует поплачу позже. А пока просто загипнотизированно смотрю, как эта елда раскачивается в воздухе и тяжело приземляется на живот, когда Чан ложится на спину и предлагает Хёнджину сесть сверху. Ногу Хёнджин перекидывает с такой грацией, как будто не пихать в себя что-то собрался, а в конном параде британской короны участвовать. И лицо держит именно такое. Одолжение делает своим присутствием. Разглядываю его, пока он с опытным видом пристраивается на член, а потом смотрю на Чана и вижу, что тот снова похож на самого себя. Вместо озверевшего оскала — спокойное внимательное лицо, даже краска совсем сошла, отчего след ладони теперь особенно явный. И также спокойно он зовет, трогая Хёнджина нежными пальцами: — Эй... Я скучал. — Конечно, еще бы ты не скучал, — язвит Хёнджин и даже не смотрит в его сторону. Сосредоточенно прикрывает глаза, возится позади себя рукой. — Ну, не злись... Не будем никого звать, если не хочешь. Малыш, посмотри на меня. Хёнджин обращает на него взгляд и медленно, совсем чуть-чуть, покачивается. Подается навстречу успокаивающим его рукам. — Кого-нибудь можно. Только не девушку. Не хочу, чтобы ты на нее отвлекался. — А парня ты куда хочешь пристроить, если мне отвлекаться нельзя? Чан смеется. Добродушно, светло, как будто ничего такого не происходит. Как будто Хёнджин прямо сейчас не пытается насадиться на его огромный хер. — Как-нибудь справлюсь. — Ты с одним-то справься для начала. Хёнджин продолжает ерзать, но глубоко не опускается, и звуки издает совсем негромкие, как во сне. А потом трогает Чана за лицо и говорит также слабо: — Крепко я тебя... Прости, не рассчитал силу. — Мне... понравилось, — выдержав паузу, признается Чан. И одновременно с этим легонько тянет его на себя, чтобы опустить ниже, так что голос Хёнджина становится совсем дурным. — Ммм... Учтем. — Джинни, ты как? Передохнул? Хёнджин отвечает какими-то невнятными звуками, а потом сгибает одну ногу в колене, ставит ее на ступню, чтобы упростить себе задачу, и наконец опускается полностью. То ли облегченно, то ли измученно откидывает назад голову, распахивает рот, и к этому моменту шея его уже настолько блестит от пота, что это видно даже на видео. Выглядит — как на картине. И, кажется, не меня одного посещают такие мысли. — Какой же ты красивый. Хёнджин качается наверх, со стоном опускается обратно, и совершенно искренне, беззастенчиво просит: — Скажи еще раз. — Самый красивый. Живот у Хёнджина — две натянутые линии мышц, уходящих в крутую арку ребер. Руки Чана поверх этого живота — такая красота, что на это почти грешно дрочить. Сцена почти не выглядит как порно. Я смотрю на пальцы, проминающие кожу на талии, скользящие вверх по глади плоской мальчишечьей груди и вспоминаю классические статуи. Что-то от Бернини. — Там, в Сиднее, показывал всем твои фотки. Хвастался. Веришь? — Да, — голоса там уже нет совсем, только стон. Амплитуда становится больше, Хёнджин разгоняется, а глаза его закрыты. И тут я делаю что-то странное. Закрываю глаза тоже. Чтобы... просто послушать. — Как же в тебе хорошо. — Скажи еще. — Ни с кем так не было хорошо, как с тобой. Прости, что почти не писал. Дел было — невпроворот. Но думал о тебе постоянно. Особенно по вечерам. — Понравились фотки? — Очень понравились. Их правда никому не показывал. Распространение порнографии плохо сказывается на репутации. Но сам думал — пиздец. Думал, сорвусь в аэропорт и первым рейсом сюда. — Врешь. — Вру... Джинни? — Ммм? — Можно? Какое-то время Хёнджин молчит, только широко дышит. А когда выдавливает жалкое: — Да, давай. Я открываю глаза и вижу, как руки на его невозможной талии теряют мягкость, со всей силы вгрызаются пальцами в плоть, и Чан тянет его вниз, а ответным движением вскидывает бедра. Из Хёнджина вырывается крепкое, звучное «а». Крик — не то слово, но это первое, что приходит в голову. Толчки набирают обороты, и каждый из них как будто выбивает из Хёнджина часть его возвышенной красоты. Пропадает ровная спина, его заваливает вперед, и он упирается Чану в грудь, чтобы не упасть. Дуга выходит надломленная, несексуальная. И в этом что-то есть. В прорезавшей его слабости. В том, как он сдается. Смотрю на Чана и вижу каменное, почти равнодушное лицо. Хёнджин выглядит плачущим, а в нем — ни следа былой нежности. Ни в глазах, ни в том, как его пальцы до синяков сжимают оседлавшие его бедра, ни в голосе, когда он бросает в него инструкцию, как игроку на поле: — Ложись. И снимает его с себя, а Хёнджин слушается, ни произнеся ни слова. Ложится грудью на кровать, тонет щекой в подушке, отклячивая задницу так, чтобы было удобнее. И когда Чан кладет сверху, на самое видное место, свой член, выглядит это просто ужасно. Дело даже не в фактическом размере — видали и побольше. И даже не в том, что он чисто по-человечески, по-честному, охуенно блядь красивый. Загнутый в дугу, увитый венами, с утолщением у основания — делай слепки и штампуй, такое просто-напросто на полку приятно поставить. Дело не в этом, потому что можно было бы притвориться, что передо мной просто очередное удачное порно, а в интернете, как известно, всяких ужасов полно. Я просто все еще не могу поверить, что конкретно к этому человеку, со всеми, — не хочется это говорить, но сказать все же придется, — достоинствами... Еще и крепится это. Аристотель, алё? Пошел нахуй. Хорошо, что я успеваю все это подумать. Напоследок. Потому что потом Чан делает что-то страшное — он наклоняется и очень бережно, любовно целует Хёнджина в плечо. И почему-то именно после этой маленькой детали, которая выглядит как обещание, что ему пиздец. После этого в моей голове пустеет окончательно. Единственное, что мне хватает сообразительности понять — что если я продолжу, то шоу для меня закончится за какую-то жалкую минуту. Да что уж там — секунд за тридцать. Так что я пережимаю себя в самом низу до тянущей, мучительной боли и изо всех сил зажмуриваюсь. Пытаюсь подумать о чем-нибудь освежающем. Как ни стараюсь, ничего освежающего в голове нет. Там ад и пепелище. А когда открываю глаза, Чан уже внутри, и это ровно такой пиздец, какой вы можете себе представить. Я уже говорил, что он охуенно блядь накаченный? Нет? Ну, значит, теперь придется. Потому что волна, которую он делает корпусом, чтобы сделать фрикцию — как на анатомическом атласе. Под тонкой, натянутой кожей видно, в каком порядке напрягаются мышцы, когда он отводит таз назад, берет разгон и вколачивает себя обратно. Поверите ли вы, если я скажу, что это даже не мой типаж? Что меня никогда в жизни не интересовали качки. Что мне плевать, сколько человек жмет от груди или как именно он ебет сук, потому что это я, я должен ебать сук, и именно суки меня интересуют — тонкие, звонкие, изящные. Не это мясное чудовище с расширенными как у бешеного быка ноздрями. Меня вообще не должно волновать, как выглядит топ. Топ в порнухе — плейсхолдер с членом, на месте которого должен быть я. Не наоборот. А сейчас я уже почти забываю, что где-то там есть Хёнджин. Что эти душераздирающие звуки принадлежат ему. Член я больше не трогаю, это путь вникуда, но чувствую его каждую секунду — столько крови в него прилило. Сижу, как в кинотеатре, руки на подлокотниках, глаза сохнут от сосредоточения. На живот течет так, что я вспоминаю свой пубертат и думаю — тогда у меня хотя бы было сносное оправдание. А это что, блядь? На экране Чан... Мне сложно описать, что он делает. Вернее, как именно он это делает. Он ебет Хёнджина с глубочайшей личной ненавистью — вот как это выглядит. Как будто тот виноват, что родился. Словно они не в постели, а на борьбе без правил, и боевой стиль Чана — заебать противника до смерти. Это полный пиздец, — думаю я, и как по команде... все становится еще хуже. Потому что Чан вдруг притормаживает. Но только лишь для того, чтобы основательно, вдумчиво собрать волосы Хёнджина в кулак, крепко взяться за голову и вдавить ее лицом в подушку. Резко становится тише. И только сейчас, на контрасте, я понимаю, как же Хёнджин все это время орал. Теперь вместо ора — глухое задушенное гудение. И на фоне него становится слышно, как громко, с голосом дышит Чан. Как будто колотит кого-то кулаками. Но даже это не самый жуткий звук из тех, что улавливает мой микрофон. Хуже всего — бешеные удары тел друг об друга. Амплитуда и сила движений такие, что если честно, происходящее больше похоже на насилие, чем на акт любви. Не может быть, чтобы Хёнджин мог кончить от такого. Это уже слишком. И как будто снова услышав мои мысли, Чан останавливается. Прижимается максимально близко, можно сказать, ложится сверху, обхватив его обеими руками. А потом тянет тяжелое, безвольное тело на себя. Кое-как распрямляет его, закидывает назад, давая опору на свои колени, и я с превеликим ужасом вижу, что у Хёнджина все еще стоит. Он больной извращенец! — взрывается в голове истеричная радостная мысль. Они оба! Сразу чувствую себя на их фоне самым нормальным человеком во всей этой ситуации. Хёнджину приходится разъехаться коленями, чтобы быть на нужной высоте, а голову он откидывает так, что я вижу скачущий вверх-вниз кадык на выгнутой дугой шее. — Ты отлично справляешься, — подбадривает Чан, и я вынужден с ним согласиться. Справляется Хёнджин и правда отменно. Я впечатлен, что он в принципе в сознании. — Как насчет того, чтобы кончить для меня? Ответа нет. Но он, кажется, и не подразумевался. Чан обхватывает его грудь одной рукой, удерживая в нужном себе положении, а другой берется за член и принимается двигать рукой в такт быстрым, легким толчкам сзади. И, слушайте... У моего терпения тоже есть свои пределы. Едва успеваю к себе прикоснуться. Это в самом деле и дрочкой-то не назовешь — так быстро все кончается. Выстреливаю с такой силой, что приходится инстинктивно прикрыться рукой, чтобы не зарядить себе в глаз. Где-то на фоне Хёнджин, судя по звукам, плачет. А Чан его утешает. Так и говорит: — Ну, ну... Тише. Хороший мальчик. Фокусируюсь на экране и тут же об этом жалею. Потому что там Чан сует Хёнджину в рот перепачканные его же спермой пальцы. Не случайно или вроде того, а прямо-таки... вытирает об него руку. А Хёнджин ему это разрешает. Вяло обхаживает ее языком. Вот уж действительно... хороший мальчик. Смотрю на это и думаю: фу. Я бы никогда... А в следующую секунду рука сама дергается ко рту. От собственного вкуса в лицо бьет пьяная, кружащая голову тошнота. А еще эта волна приносит с собой радостное понимание, что у меня встает снова. Не знаю, можно ли это так назвать, если оно и не падало-то толком. — Выдержишь еще немного? — спрашивает Чан. Спрашивает не у меня, но если представить... — Упрись. Он направляет тело Хёнджина вперед, и тот послушно выставляет перед собой руки. Хватается за изголовье кровати как за поручень. Он выглядит таким слабым и вымотанным, как будто это продолжается часами, хотя я, впрочем, затрудняюсь сказать, сколько прошло времени. Но Чан все равно возобновляет движение. На этот раз совсем по-другому, снова окуная и Хёнджина, и меня, в такой поток нежности, что от контраста меня начинает укачивать. Чан прижимается лицом к его плечам, трогает губами шею, позвоночник, куда может дотянуться. Держит тело, на котором уже расцветают синяки от его же собственных пальцев, с таким трепетом, как будто в его руках — самое дорогое, что у него есть. И вот наконец впервые за весь вечер я слышу, как он стонет сам. Выпускает из себя что-то, что все это время пряталось внутри. И почему-то от этого его голоса, от этой непрошенной, отвратительной искренности, мне снова, второй раз за день, становится ужасно, ужасно неловко. Как будто передо мной открыли что-то по-настоящему сокровенное, более личное, чем физическая нагота и все, что с ней связано. От переизбытка чувств закрываю глаза, невольно делая еще хуже. Теперь, в темноте, его голос звучит как будто совсем рядом, и я думаю: вот что, наверное, самое приятное. В настоящих отношениях. Слышать, как кто-то сильный и крутой, кто-то, кого ты очень уважаешь, ломается об тебя. Выжимает в тебя душу. Мысль эта так велика, что под ее тяжестью я даже не успеваю заметить, как совсем себя отпускаю. И представляю: сильные сухие руки на моем теле. Тесные, жаркие объятья. Тихий голос... — Люблю тебя. Меня выбивает обратно в реальность и я начинаю очень четко, как будто со стороны, слышать звуки, рвущиеся из моего собственного рта, которые я затрудняюсь как-то точно охарактеризовать. Просто обнаруживаю, что совершенно не могу заткнуться. А еще что меня распластало по креслу вторым оргазмом так, что еще немного, и я перевернусь ничком. И в ворохе пиздеца я вдруг понимаю... Да. Это стопроцентно того стоило.