Спасибо, подрочил

Осознание. Этим словом можно охарактеризовать то, что со мной происходит. Одним метким беспощадным ударом осознание отправляет меня в нокаут. Замыкает все нейронные цепи разом, и впечатление это настолько невыносимо, что у психики срабатывает предохранитель. В голове милосердно выбивает пробки, и в этой темноте не остается ничего. Только благостный покой и тишина. Спасибо создателю за продуманный юзер экспириенс. Младенцы не спят так крепко, как сплю я этой ночью. А утром меня выгружает уже в новую действительность. В то, что можно было бы назвать принятием. Мы, люди — чемпионы по бегству от реальности с завязанными глазами. И заниматься этим можем до тех самых пор, пока отрицаловка не отвалится. Но когда кончаешь, слушая чье-то признание в любви, некоторые вещи все-таки приходится признать. Так что когда за завтраком в тишине головы прорезается мысль, я даже не сопротивляюсь. А просто кидаю свои недоеденные хлопья возле раковины и ухожу в душ. И там, впечатавшись лбом в мокрый кафель, впервые в жизни засовываю в себя столько пальцев, сколько получается. Потом обдаю стену из лейки, чтобы прибрать за собой, переодеваюсь во все свежее, возвращаюсь на кухню, допить кофе. Потом — экзистенциальный кризис. Все бывает в первый раз. Как-то раньше не доводилось, знаете. Руки не доходили. Даже мысли такой не было, если честно. Когда до меня наконец дошло, что вместо желания трахать цыпочек, как у всех нормальных ребят, мне хочется трахать этих самых ребят, впечатлений было предостаточно. В сторону, что возможно однажды мне захочется, чтобы ребята трахали меня, как-то вообще не думалось. И вот, с подключением. Только второго кризиса самоидентификации на старости лет мне и не хватало. Когда меня вызовут в Стокгольм выдавать премию самого пидорского пидора в мире, все свои благодарности я посвящу Кристоферу Бан Чану. Вдохновитель миллионов, путеводная звезда для страждущих душ. Спасибо ему, блядь, большое. Если в том, что тебе чего-то не досталось, виноват кто-то другой — это, честно говоря, чертовски удобно. Кокон саможалости — самое уютное состояние, в которое может поместить тебя твой заботливый мозг. Оставить вовне любую ответственность, страхи. Необходимость шевелиться. Во многих религиях такое есть. Христиане изобрели Сатану, скандинавы бога лжи, в прочих культурах сетовали на трикстеров, искусителей, злых джиннов и иже с ними. Даже буддисты, обнаружив, что похотливые мысли мешают тридцать лет медитировать в стену, назвали их демоном искушения, выдали ему имя и скинули с себя ответственность. Человечество всегда искало способ отречься от собственной внутренней гадости, оправдать те свои части, ассоциироваться с которыми совсем не хочется. Когда говорить «бес попутал» и «демон нашептал» вышло из моды, придумали психоанализ. Детские травмы. Да вы его видели, товарищ судья? У него холодный отец и гиперопекающая мать. Какие могут быть вопросы? А если и это не подходит, а предки ваще были супер, всегда можно найти что-нибудь еще. Мало их что ли — внешних причин? Которые очевидно сильнее тебя, больше тебя, а ты — маленькая жертва обстоятельств, да что ты вообще мог им противопоставить? Можно хаять капитализм. Классовое неравенство. Расизм, лукизм, генетику, политический строй и положение планет. Можно взять кого-нибудь, вытрясти из него все человеческое, довести образ до уродливого чучела, и вешать на него все недовольства и претензии, чтобы не дай бог не соприкоснуться с мыслью, что может быть ты сам проебался. Я столько времени потратил на создание такого чучела. На каталогизирование причин, почему это здорово и благородно — ненавидеть его. А теперь вся эта библиотека записей перевернулась вверх дном и повалилась на меня, полностью погребя под завалами. Сверяюсь, а там все к чертовой матери перепуталось. Вместо зависти теперь тяга, вместо окрыляющего обесценивания — уязвимое желание быть замеченным. А там, где вчера был тщеславный ублюдок, которому все достается просто так, сегодня — уставший заботливый трудяга. Полноценный человек вместо чучела. Охуенный человек. Как я оказываюсь в его захвате и почему этот охуенный человек выглядит так, как будто хочет выбить мне зубы? Сложно сказать. Возможно, это результат того, что я в кой-то веки попытался проявить инициативу. Выбрался из своего кокона социальной безответственности в большой открытый мир, и большой открытый мир сказал — тебя тут не ждали. С «осознания» проходит несколько дней. Может, неделя. Все какое-то слипшееся, пережеванное, я и на пары-то таскаюсь с трудом. Время в сутках нарезается джамп-катами. Это такой прием в монтаже, когда не связанные друг с другом кадры быстро, в секунду, сменяют друг друга. Вдруг вы не знали. Чищу зубы. Лекция. Плавающая на поверхности кофе мошка. Защита эссе. Встрявший в пробку автобус. Мужик, продающий мне лапшу, говорит с жутким акцентом. Нелепая попытка уснуть. Рассветная полоса на потолке. Проношусь сквозь все это, двигаясь на автомате, ходя привычными маршрутами. Меня гораздо больше волнует, что происходит внутри. Пытаюсь разобраться в себе, систематизировать ворох бессвязных и противоречивых чувств, но с каждым днем все плотнее впутываюсь в него. Чем больше думаю, тем поганей становится. Теперь, когда ненависть к Чану окончательно утратила свою актуальность, мне больше нечем прикрываться от удушающего чувства вины, что я вообще влез в их жизнь. Теперь, когда на месте этой ненависти — желание оказаться с ним рядом, мне невыносимо быть жалкой наблюдающей из угла букашкой. Хочется вырваться из статуса бесправного зрителя и стать участником событий. В общем, пиздец. Может быть, я просто устал, и дело в этом. Может, стыд и бессонница сделали свое дело, и я окончательно двинулся умом. Или все дело в одиночестве, которое когда настоится, становится чем-то вроде галлюцинации. Наверное, если бы мне хотя бы было, с кем все это обсудить, было бы немного проще. Но таких людей нет. А может быть, во всем виновата банка пива. Не знаю, как она оказывается у меня в руке, очухиваюсь уже на середине. Оно противное, теплое, и вкуса я почти не чувствую – всаживаю остаток на ходу, как лекарство. Хочу хоть немного унять колотящуюся тревожность, потому что бля, ну, кажется я реально намереваюсь подкатить к самому крутому челу в городе. Бред. Дело точно в пиве. Заметили, что я опять делаю, да? Опять ищу оправдания. Если взять себя в руки и рассказать все прямо, то я целеустремленно, тупо, методично прочесываю универ. Вот чем я занимаюсь. Наконец нахожу того, кого искал, в большом зале. Зал этот так и не определился, является он спортивным или все-таки актовым, так что все так его и зовут — большой. И во всем этом большом зале Чан совершенно один. К этому моменту пиво во мне уже прижилось, а поймать Чана отдельно от облепивших его людей, которым постоянно что-то от него нужно, — невероятная удача. Это, а еще бодрая порция адреналина в крови, и я чувствую себя максимально спокойно и уверенно, когда спрашиваю: — Помочь? Чан сгорбился над аппаратурой, на нем самая неприметная толстовка из возможных, а еще шапка, в которую он прячется по особо запарным дням — это я давно заметил. Во всем этом даже и не скажешь, что перед тобой… как там Хёнджин выразился? Плейбой. Сейчас Чан обычный заебанный звуковик, и заебанный звуковик сначала пугается, что я подошел, потом говорит: — Боже, да… Мне бы не помешала рука помощи. Он трет пальцами глаза. Берет паузу, держась за переносицу, как будто пытается сконцентрировать в голове хоть каплю покоя. А когда отмирает — он снова бодр и весел. По крайней мере, отлично это изображает. — Можешь вон туда встать и сказать, есть там вообще бас или нет? Я уже ни черта не слышу, но, по-моему, полный звук прокидывается только на сцену, а в задних колонках одни верха. Делаю как он сказал, дослушиваю тестовый прогон и качаю головой, действительно, мол, нет баса. — Ага… А если я делаю вот так, слышишь? Вон в той все пропадает. Он продолжает крутить микшер, я шастаю по залу, проверяя одну колонку за другой. Пока мы пытаемся нормально вывести и засинхрить звук, Чан бубнит про фестиваль, который уже через неделю, а к нему ничего не готово, про новое оборудование, а потом машет в воздухе бумажкой и старательно формулирует что-то цензурное про инструкцию, которая… — На китайском, от корки до корки, можешь себе представить? Забираю брошюрку из его рук, тщательно пролистываю, чтобы сформулировать свое профессиональное заключение. — Да… Похоже, что это просто пиздец какое ебаное говно. Смех у него такой согревающий, что на мгновение мне кажется, будто я накатил еще пару банок. Он говорит: — Золотые слова. А я пялюсь на него сверху вниз, потому что он сидит на увитом кабелями полу, а я — стою рядом. И снова чувствую себя совсем крошечным, а его — каким-то гигантским, могучим. Только на этот раз это совсем не неприятное чувство. Так мы и работаем, вдвоем. Готовим зал к мероприятию, которое вообще непонятно зачем повесили на Чана, когда он вроде как должен своих по полю гонять, а не снабжать звуком народный ансамбль песен и плясок. Аккуратно пробрасываю эту мысль, а он отшучивается. Говорит что-то про «хочешь сделать хорошо — сделай сам», и я даже не спорю. Я помогаю с кабель-менеджментом, чтобы навести порядок, нахожу причину наводки, диагностирую переходник с барахлящим контактом, из-за которого все гудело и трещало, а вот так, если заменить, становится хорошо. — Не знал, что ты шаришь. Я и сам не знал, если честно. Нужные знания обнаруживаются в голове там, где я не ожидал их найти, собираются из каких-то разрозненных кусков информации, которые я уже и не помню, откуда надергал. Когда все время сидишь дома и сам себя развлекаешь, волей не волей проходишься по верхам многих тем и изучаешь кучу вопросов. Но отвечаю я, конечно, по-другому... — Немного занимался музыкой в школе. И мы обсуждаем мой захудалый творческий опыт, который прежде вызывал у всех только насмешку, а теперь — теперь охуенно блядь крутой чувак слушает меня и выглядит по-настоящему, без шуток воодушевленным. Я даже переступаю стыд и признаюсь, что вроде бы неплохо читал в свое время. И сам себе писал текст. Пока меня окончательно не зачморили. (Эту часть оставляю при себе.) Ожидаю услышать что-нибудь вроде: “Ага, да, вау, круто, чел”, но вместо этого… — Я уже сто лет ищу себе текстовика! И вот мы уже слушаем какую-то его демку. А я выдаю советы. Не знаю, кто тянет меня за язык, честное слово, я пытаюсь заткнуться, но идеи прут из меня, а Чан, кажется, совсем не против. Чан сосредоточенный и искренний и, поверить не могу, что говорю это, но его действительно ебет мое мнение. Он держит себя настолько на равных, для него все это так легко и непринужденно, что я совершенно плыву. Совершенно забываю, кто он, а кто я. И под конец чувствую себя в сотню раз более пьяным, чем в начале, хотя к этому моменту проходит столько времени, что все уже давно должно было выветриться. — Где же ты раньше прятался? Нам нужно вместе поработать. Соберемся как-нибудь у меня в студии? Я там все по красоте собрал, ты обалдеешь. Вне себя от счастья, подаюсь вперед и, кажется, слегка перегибаю с энтузиазмом. — Да! Может, сейчас? Он снова смеется, я смотрю на его зубы и чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Внутри плещется столько всего, что я почти не соображаю. — Нет, точно не сейчас. Смотри, солнце уже садится, пора до… — Завтра? — Да не торопись ты. Успеется. Может, после фестиваля. Сейчас дел навалом. — Не хочешь куда-нибудь сходить? Не знаю, кто это говорит. Знаю, что из-за этого долбоеба Чан слегка напрягается. — Да. Без проблем. Когда-нибудь затусим. Не знаю, кто делает еще один шаг навстречу, потому что я бы точно такой хуйни не совершил. Потому что Чану уже особенно некуда отступать, и дистанция между нами проебывается окончательно. Вместе с легкостью и непринужденностью. Забудьте. Кто бы не перехватил управление моим ебаным телом, он совершенно точно прямо сейчас все охуенно портит. — Было бы круто. Я, типа, очень бы хотел с тобой затусить. Вдвоем. Когда ты свободен? Выражение лица, которое я вижу в каких-то жалких сантиметрах от себя, невозможно описать словами. Пытаюсь вернуть управление, найти какую-нибудь кнопку экстренного заваливания ебала, потому что — какого хрена я так близко? А потом понимаю, что на этом расстоянии я слышу, как он пахнет, и от этой информации внутренняя консоль глохнет окончательно. И я думаю: лучше бы он ушел. Потому что клянусь богом, если он останется, я спиздану что-нибудь еще. И тогда меня уже ничего не спасет. — Слушай, Хан. Спасибо тебе за помощь, ты очень меня выручил. Но сейчас мне пора, а ты стукнись ко мне на фейсбуке, и мы обязательно пересечемся. Когда появится время. Договорились? Я понятия не имею, что собираюсь сказать, но ничего хорошего от себя не жду. Уже открываю рот, готовлюсь совершить вербальный суицид. Выдать что-нибудь нелепое, неуместное. Что-нибудь вроде признания. Но этого не случается. Случается… — Крис, ну блин! Это мой криповый сталкер, не уводи его! Кошусь в сторону знакомого голоса, чтобы увидеть того, кого мне хочется видеть меньше всего на свете. В зал мог бы войти кто угодно. Нас могла бы прервать уборщица, недовольный охранник, которому пора тут все закрывать, а мы, видите ли, засиделись. Кто-нибудь из студентов этого гигантского универа — вы хоть представляете, сколько здесь учится людей? Любой из них спас бы ситуацию. Разрядил бы обстановку. И мы спокойно разошлись бы по домам. Но история закончится полным пиздецом, потому что в зал входит Хван Хёнджин. И только лишь увидев его, я наполняюсь такой злостью, как будто она все это время была внутри и просто ждала повода, чтобы вспыхнуть. — Не говори так, Джинни. Эти слова принадлежат Чану. — Да. Пошел нахер, Джинни. Эти слова принадлежат вашему старому знакомому. Неуправляемому долбоебу Хану Джисону. И Хёнджин, и Чан, смотрят на меня так, как будто я вытащил из-за пазухи ствол и сейчас устрою Колумбайн 2.0. Я бы тоже так на себя посмотрел. Если бы мог отделиться от тела и полюбоваться на свою тупую рожу со стороны. — Эй. Не смей так с ним разговаривать, — серьезно, но все-таки не в полную силу говорит Чан. Как будто не до конца поверил тому, что услышал. — Чем вы тут занимались, что хомяка так напекло? Извинись, и я сделаю вид, что ничего не слышал. — Меня зовут Хан. Понимаю, букв многовато, но ты уж постарайся запомнить. Возмущенный вдох Хёнджина так прекрасен, что я запоминаю его на всю жизнь. Смотрю в его распахнутый рот, распахнутые глаза и уже готовлюсь сказать что-нибудь еще, такое же охуенно остроумное. Но тут рука Чана ложится мне на плечо, и я переключаю все свое внимание на действительно важного человека. А про тупую шлюху забываю, как будто она мне померещилась. — Ты перегибаешь. — Крис, тебе не надоело? Его нянчить. Мне надоело. Он неблагодарная сука, он без меня ни одну сессию бы не закрыл, я по первому зову всегда тут как тут, а в ответ — что? Он даже имя мое запомнить не может. — Мне не нравится твой тон, не нравится, что ты себе позволяешь и куда лезешь. Самое время придти в себя, Джисон. Его рука на моем плече. Он сжимает пальцы, так что я могу во всей красе почувствовать живущую в них силу. Он слегка трясет меня, видимо, чтобы привести в чувства, но я, бултыхаясь в его хватке, окончательно отчаливаю от берегов разума и уношусь в бескрайние воды иррациональности. Даже эмоции какие-то инвертированные. Понимаю: он злится! И чувствую такую радость, как будто мы только что обнялись и пообещали друг другу вместе состариться. Следующие мои слова настолько потеряли всякий контекст, что, пожалуй, не так уж и странно, что произнося их, я улыбаюсь. — Так что на счет затусить? Мы отлично сработались. Надо закончить тот трек, как считаешь? Я и петь умею. Уж точно попаду в ноты лучше твоей безмозглой подстилки. Меня берут за грудки. Приходится встать на носочки, потому что это чертовски больно — то, как его кулаки выкручивают мою одежду. А то, как он смотрит на меня, должно пугать. Но больной ублюдок внутри меня ликует. — Крис, врежь ему. — Да, Крис. Врежь мне. Послушный. Говорить непросто, потому что дышать в его хватке получается только чуть-чуть, крошечными порциями. Держусь за его руки, наслаждаюсь тем, какие где-то там, под одеждой, каменные мышцы и наверняка очень горячая кожа. Ну а что? Другого такого случая точно не представится. Надо брать от жизни все. — Что с тобой не так? Ну наконец все стало на свои места. Презрение в его голосе — это я могу понять. Это родное, знакомое. Не то что вся та странная херня, что была до. — Дружить хочу. — Так друзей не заводят. Ты вообще умеешь с людьми общаться? — Ничего он не умеет! Он больной, я тебе говорил? Ты погляди, у него стояк. О, да. Это... Извините, забыл вам сказать. — Блядь, боже... Чан стряхивает меня на пол. Просто, знаете, кидает меня вниз, словно обнаружил на мне плесень или типа того. Даже не бьет в итоге. Как будто об меня можно руки замарать. Сваливаюсь к нему в ноги, как и полагается заплесневелому куску говна, и оттуда говорю: — Да ладно вам. Вы же сами хотели себе третьего. Чем я не вариант? Повисает тишина. Так что ничто не мешает мне во всех подробностях разглядеть, как моя безумная радостная душа напарывается на страх. И эта рана, этот ударивший в самый центр сознания ужас, про него сразу все понятно. Сразу понятно, что это смертельно. — Хёнджин, ты ему сказал? — Да, блядь. Хожу и всем рассказываю, что у нас вакансия открылась. Объявления развешиваю. Это конец. Я спалился. Я выдал себя. Метастазы страха расползаются по мне с такой скоростью, что пропадает картинка, звук, ощущение тела. Чан спрашивает: — Хан, что ты несешь? — Да так... Догадался. Удивлен, что вообще отвечаю хоть что-то, потому что к этому моменту уже не могу дышать. Кажется, они говорят что-то еще, но я не разбираю. Я абсолютно уверен в том, что умру в этом чертовом зале. Задохнусь, лежа на полу. Захлебнусь ужасом. У меня остановится сердце. Поэтому когда я вдруг обнаруживаю под собой асфальт, а на ладонях ссадины, как будто я только что скреб по нему руками, а в метре от себя грязную исписанную маркером стену, я не знаю, как тут оказался. Меня выворачивает. С огромным трудом отползаю в сторону, чтобы не свалиться прямо в собственную блевотину, и пытаюсь вспомнить хоть что-то. Хоть что-то из тех заученных наизусть инструкций, которые дяденька доктор вдалбливал в меня, когда я еще был совсем мелкий. Такой мелкий, а уже настолько же ебанутый. Меня зовут Хан. Я вижу свои ноги. Вижу мусорный бак зеленого цвета. Вижу забор. Вижу окурок. Вижу пожарную лестницу. Заколоченную. Меня зовут Хан. Я слышу, как кто-то орет на спортплощадке. Слышу выхлоп тачки. Слышу свое дыхание. Я трогаю себя за лицо. Я пытаюсь убедить себя, что не умираю и не сошел с ума. Дается мне это очень, очень непросто. А когда приступ наконец отступает, и я понимаю, что в самом деле не умер... мне становится так грустно, как не было никогда в жизни. *** Так все и кончается. Видео получается не очень длинным, потому что я обрезал все лишнее. Называю его: «Прослушивание». Ничего более остроумного в голову не приходит, потому что я, честно сказать, не в форме. Вам, наверное, хочется думать, что я хотя бы немного колеблюсь. Истерю, пытаюсь себя отговорить, жму кнопку, которая выпустит ролик в открытый интернет, трясущимися неуверенными руками. Представляете жертву в состоянии аффекта, чтобы как-то меня оправдать. Я же все-таки главный герой. Вы провели внутри моей головы хренову кучу времени, а никому не хочется обнаружить себя в голове конченного уебка. Но люди не всегда ведут себя так, как нам хочется. В особо бурный период пубертата меня немного пичкали транками. Хорошие были времена. Но знаете, даже это не сравнится со спокойствием приходящим в тот волшебный момент, когда ты наконец полностью сдаешься. Надежда. Тяжелейшее бремя, которое нам приходится волочить сквозь свою никчемную жизнь. Жалкие тревожные трясуны — те, кому есть, что терять. Кто боится чего-то недополучить. По-настоящему свободен убийца, приговоренный к смертной казни, потому что миру нечем тобой управлять, не за что дергать, когда у тебя больше ничего нет. Все, что осталось, это канистра бензина и возможность вдоволь повеселиться напоследок, любуясь горящими мостами. Этим я и занимаюсь. Веселюсь. Разноголосье фейковых аккаунтов зачинает дискуссию, которая вынесет в инфополе столько грязи, в которой поди потом разберись. Если вы хоть раз бывали в интернете, вы знаете, как это работает. Стоит только легонько подтолкнуть этот шар с горы, и он покатится, обрастая все новыми и новыми домыслами, версиями, инсайтами и теориями. Пишу. Вот это я понимаю — активизм! Горжусь тем, что знаю их. Ура месяцу прайда! Пишу. Вас прогрели. Это не настоящий слив, а пиар-акция, у Bang Solutions новый филиал в Орегоне через неделю открывается, вы что, не знаете, как сейчас работает маркетинг? Пишу. Это дипфейк. Вы че, лол. Пишу. Есть видео, как он прослушивает хор? Позже мне все-таки придет в голову хотя бы попытаться свалить из страны. Побарахтаться еще немного — это, знаете, наша человеческая натура. Бороться до последнего. Даже если я твердо уверен, что так или иначе меня поймают. Но это будет позже, а пока что есть только ветка обсуждения, и среди моих фейковых субличностей уже начинают появляться другие люди. Напоследок все-таки решаю добавить кое-что лично от себя. Капельку искренности. Пишу. Спасибо, подрочил.