The Second Conquest

      Бордель, в который Сирил привёл Эйгона впервые неделю назад, располагался на Шёлковой улице, в двух шагах от того места, где начинались дома богатых купцов и вольных торговцев. Здание было достаточно старым, сложенным из тёмного камня, с узкими стрельчатыми окнами, забранными цветным стеклом, и массивной дубовой дверью, которую не запирали до самого утра. Всё делалось тихо и достойно.       Эйгон, войдя внутрь в первый раз, почувствовал себя почти как дома — настолько знакомым был этот запах дорогого воска, полированного дерева и тех тяжёлых, сладковатых благовоний, которыми в Красном замке окуривали покои матери. Тогда юноша ещё хмурился, оглядывался по сторонам, не зная, куда деть руки, и Сирил, заметив его напряжение, тихо рассмеялся и хлопнул его по плечу, сказав:       — Расслабьтесь, Ваше высочество. Здесь смотрят только на кошельки и на достойный член.       С тех пор Эйгон приходил сюда аж четыре раза, чувствуя себя увереннее. Конечно, здесь многим было известно о его происхождении, но это только радовало их. Принц же действительно являлся симпатичной персоной.       Сегодня Таргариен пришёл один. Сирил остался в замке — у него были какие-то дела с королевой, о которых мужчина говорил неохотно. Только усмехнулся многозначительно и подмигнул. Эйгон не настаивал. За эти недели он научился не задавать лишних вопросов, потому что они требовали ответов, часто оказывавшихся такими, что лучше было их не знать вовсе. Принц просто взял кошель с золотом, — за хорошее удовольствие нужно платить по-настоящему, — и вышел через тайный ход, как делал уже не раз.       В конце года, ближе к зиме, воздух над Королевской Гаванью становился влажным, пропитанным солёным дыханием моря и дымом бесчисленных очагов. Эйгон шёл по узким переулкам и чувствовал, как пальцы на раненой руке, которая ещё не зажила, начала ныть. Сегодня, наверное, будет лучше, чем в прошлый раз. А, если говорить про Ромашку, то Эйгон её вовсе позабыл.       Когда он вошёл в дверь, принца встретил хозяин — лысый, низкорослый человек в дорогом камзоле. Юноша кивнул тому, двигаясь к лестнице, ведущей на второй этаж, чувствуя на своей спине взгляд, который оценивал кошелёк.       Комната была с окнами на две стороны. Пахло лавандой, что аж темнело в глазах, стоило только переступить порог. В камине горел огонь. Свет, отражаясь от полированных поверхностей, создавал тёплую полутьму, в которой лица теряют чёткость, а тела кажутся прекраснее, чем они есть на самом деле.       Эйгон сел в кресло у камина, откинулся на спинку, вытягивая ноги. Он знал, что его ждать не заставят. Здесь умели ценить время тех, кто платит золотом.       Девушка вошла бесшумно и закрыла за собой дверь, которая была не заперта. Таргариен смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается то знакомое, всё ещё приятное тепло.       Данную особу звали Лилиан. Принц узнал её сразу. Когда он уходил в тот раз, она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и курила длинную тонкую трубку, пуская колечки дыма к потолку. Лилиан не посмотрела на него тогда или сделала вид.       Сегодня он успел спросить её имя. Хозяин понимающе усмехнулся, назвал сумму — вдвое больше, и Эйгон заплатил, потому что золото не имело значения, когда внутри уже всё горело предвкушением.       Теперь Лилиан стояла перед ним. Огонь в камине подсвечивал её фигуру. Сквозь тяжёлую дорогую ткань платья угадывались очертания тела, знающего себе цену. Девушке было ближе к тридцати. Эйгон начинал понимать своё особое удовольствие, потому эта шлюха точно не из робких.       — Ваше высочество, — тихо сказала девушка.       — Откуда ты знаешь? — спросил Эйгон, хотя уже давно очевидно, откуда.       Лилиан чуть заметно улыбнулась, добавив:       — В таких местах, как это, мой принц, всегда знают, кто платит. Сами понимаете.       Девушка подошла ближе. Запах её ударил в голову, заставил забыть всё, что Таргариен собирался сказать. Эйгон смотрел, как она опускается на колени перед креслом, как её руки — длинные, тонкие, касаются его сапог, начинают расшнуровывать их. Дыхание у юноши перехватило знатно.       — Я сам, — хрипло сказал тот.       — Знаю, что вы сами, — ответила Лилиан, не останавливаясь. — Но позвольте мне поухаживать.       Шлюха сняла сапоги, поставила их у камина, потом взяла его ноги в свои руки и начала медленно, сильно массировать. Эйгон почувствовал, как напряжение начало отпускать.       — У тебя хорошо получается.       — Моя хозяйка говорит, что руки — это первое, что чувствует мужчина.       — Твоя хозяйка — умная женщина.       — Она была очень умной, но умерла пять лет назад от лихорадки.       Эйгон не знал, что ответить. Не привык разговаривать со шлюхами после того, что произошло в первую ночь с Ромашкой. Сейчас он хотел получать или, может быть, отдавать?       Юноша чувствовал, как пальцы Лилиан поднимаются выше, почти невесомо касаются кожи. От этого всё внутри сжималось в тугой узел.       — Хочешь вина? — спросил Эйгон, чтобы что-то сказать.       — Потом.       Лилиан встала. Принц увидел пропорции её тела: широкие бёдра, грудь, которую даже дорогое платье не могло скрыть полностью.       Она села к нему на колени, лицом к лицу. Эйгон ощутил тепло её тела сквозь ткань. Руки его сами легли на женскую талию, притягивая ближе. Эйгон явно больше не мог терпеть, поэтому тихо произнёс:       — Поцелуй меня.       Лилиан ухмыльнулась и наклонилась к нему. Губы её были мягкими, умелыми. Она целовала медленно, глубоко, и Эйгон чувствовал, как теряет контроль. Его руки начинают блуждать по её телу, нащупывая завязки, шнуровку. Всё, что мешает прикоснуться к коже.       Девушка позволила ему раздеть себя, не двигаясь, пока Эйгон справлялся с бесчисленными застёжками, пуговицами, лентами. Как будто она давала ему время привыкнуть к тому, что сейчас произойдёт.       Когда платье упало на пол, Таргариен замер. Лилиан стояла перед ним в одной тонкой рубашке, почти прозрачной на свету. Тело её, подсвеченное огнём, казалось вылепленным из золотистого воска. Кожа была гладкой, без единого изъяна.       — Ты красивая, — сказал Эйгон, нарушив тишину. Слова прозвучали глупо, но он не мог подобрать других.       — Спасибо, Ваше высочество, — нежно улыбнулась Лилиан.       — Зови меня Эйгоном.       — Эйгон, — повторила та. — Разденься.       Таргариен снял рубаху, потом штаны и почувствовал, как воздух комнаты касается кожи, вызывая мурашки. Можно заметить, что на некоторых участках тела уже проступили синяки от тренировок.       Лилиан смотрела на него долго, внимательно. Эйгону захотелось закрыться или спрятаться от этого взгляда. Чёрт. Принц не должен стыдиться своего тела перед какой-то…       — Иди сюда, — сказала девушка.       Они упали на кровать вместе. Эйгон почувствовал под собой мягкую, утопающую перину, которая приняла его тело. Лилиан была сверху. Её руки гладили грудь, плечи, лицо Таргариена.       — Ты напряжён, — сказала она, проводя пальцами по его лбу. — Дай мне сделать это для тебя, — девушка наклонилась к его уху, прошептав последнюю фразу.       Лилиан целовала его шею. Потом спустилась к ключицам, к груди. Её язык оставлял влажные следы на мягкой коже принца. Эйгон застонал, не сдерживаясь. Девушка подняла голову, посмотрела на него с той же спокойной, понимающей улыбкой, спросив:       — Хорошо?       — Да, — выдохнул тот. — Продолжай.       Женские руки и губы двигались по его телу. Лилиан находила места, о существовании которых юноша даже не подозревал: впадинку под ребром, от которой ноги сами разъезжались в стороны, изгиб бедра, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, от прикосновения к которой он выгнулся дугой и схватил её за плечи, не в силах сдержать крик.       — Тише, — прошептала та, прижав палец к его губам. — Не надо кричать.       Лилиан опустилась ниже. То, что она сделала дальше, Эйгон не мог описать словами. Принц смотрел на потолок, чувствуя, как тело становится чужим и живёт отдельно от него, подчиняясь движениям её рта языка и рук.       Ему так хотелось, чтобы он мог остаться здесь, в этой комнате с женщиной, которая ничего от него не требовала, кроме того, чтобы Таргариен просто наслаждался.       Когда накрыло его, Эйгон успел только схватить за волосы шлюху, притянуть к себе, чтобы заглушить крик в её плече. Лилиан только гладила его по спине, по мокрым от пота волосам и шептала что-то успокаивающее, не имеющее значения.       Они лежали так долго. Эйгон чувствовал, как пульс успокаивается и дыхание становится ровным.       — Ты устал? — спросила Лилиан.       — Нет, — ответил он. — Я… я такое испытываю редко.       — Это только начало, — тихо усмехнулась девушка.       Лилиан села на него сверху. Принц почувствовал горячий, влажный, готовый клитор. Каждое её движение захватывало всё тело, выжигало мысли, оставляя только ощущения.       Эйгон смотрел на её лицо. Потом на грудь, которая колыхалась в такт движениям. Девушка наклонилась, поцеловала его, а Таргариен обнял её, и перевернулся. Лилиан оказалась под ним. Теперь он, грубо говоря, руководил, потому что юноша — в первую очередь принц. Да и в принципе Эйгон не отказался бы лишний раз управлять, командовать или брать. Но Лилиан не позволила ему. Она вела, направляла, подсказывала движениями, вздохами, прикосновениями, и Таргариен снова подчинялся.       Когда всё закончилось во второй раз, они лежали в темноте — свечи догорели, огонь в камине превратился в горстку тлеющих углей. Только красноватый отсвет падал на потолок, создавая причудливые узоры.       — Ты часто сюда приходишь? — спросила Лилиан.       — Недавно начал, — ответил он. — Сирил привёл.       — Сирил Бисбери? — Девушка усмехнулась. — Он хороший и щедрый клиент.       Лилиан повернулась к Эйгону и снова поцеловала его. Никуда не нужно было спешить, поэтому принц и красивая шлюха наслаждались ещё долго-долго.       Когда всё закончилось, Эйгон лежал, уткнувшись лицом в подушку. Он чувствовал, как девушка целовала нежно и осторожно шрам на его руке от пламени Солнечного Огня.       — Мне пора, — сказал Эйгон, отдергивая руку.       Лилиан не стала его останавливать. По сути она работу выполнила и свою часть получит. Вдобавок, принц наверняка остался довольным.       Таргариен одевался не спеша. Тело предательски болело, а ещё до Красного замка добираться. Великие Семеро, такими темпами Эйгон будет прилетать сюда на Солнечном Огне, а иначе ноги отвалятся.

***

      В комнате принца было темно, шторы задёрнуты, камин не топлен, свечи не горят. Эйгон шагнул внутрь, и вдруг понял, что он не один.       Таргариен замер. Чужое дыхание слышалось близко. Кто-то был здесь и ждал его.       Рука сама потянулась к поясу, где должен висеть нож, но его, конечно же, не было. Эйгон редко брал с собой в бордель оружие. Пальцы сжались в кулак. Юноша приготовился бить, куда попадёт. В темноте всё равно не разобрать, лишь бы успеть первым, лишь бы…       — Не бойся, — сказал Эймонд спокойным и ровным голосом без тени насмешки. — Это я.       Эйгон выдохнул, колени подогнулись. Он прислонился спиной к стене, почувствовав, как холод камня пробирается сквозь кожу, добираясь до костей.       — Ты меня напугал, — хрипло произнес принц. — Сидишь тут, как сыч. Не мог свечу зажечь? Или уже решил, что настало твоё время подражать старухам из маминой свиты, которые любят пугать народ шорохами из углов?       — Вижу, что кто-то сегодня не в духе, — ответил Эймонд. — Ночь не удалась? Ты обычно возвращаешься более… вдохновлённым.       — С чего ты взял, что я вообще куда-то ходил? — Эйгон сделал шаг в темноту, нащупывая дорогу к кровати.       — От тебя разит лавандой, — спокойно продолжил Эймонд, — и, кажется, ещё чем-то. Не буду уточнять, чтобы тебя не смущать.       — Смотрю, ты решил взять на себя роль нашей матери? — огрызнулся старший, но почему-то инстинктивно поднёс запястье к носу, проверяя, не слишком ли сильно пахнет. — Следишь, когда я ложусь спать, переживаешь, с кем я провожу время. Может быть, мне и целомудрие пора начать тебе исповедовать, как септон?       — Боги упаси, — сухо хмыкнул тот. — Я не настолько безумен, чтобы пытаться тебя перевоспитывать. Просто знал, что ты вернёшься под утро, как всегда, и решил не спать. Хотел передать новость, а не искать тебя по всему замку, когда ты будешь отсыпаться после своих… ночных прогулок.       — Новость? — Эйгон наконец добрался до кровати, сел на край, стягивая сапоги. — И ради этого ты торчал в темноте неизвестно сколько времени? Боялся, что я сбегу на Драконий Камень с какой-нибудь шлюхой и не узнаю твою великую тайну?       — Не остри, — сказал младший. В его голосе вдруг пропала всякая игривость. — Это не та новость, которой можно ждать до утра.       В темноте наследный принц не видел лица брата. Юноша медленно опустил сапог на пол, поставил его рядом с другим. Затем вздохнув, Эйгон поднялся, на ощупь добрался до столика, где всегда лежало огниво. Руки его ещё помнили тепло чужого тела. Он выругался сквозь зубы, чиркнул ещё раз, и наконец искра упала на трут, разгорелась. Юноша перенёс её на фитиль.       Свеча вспыхнула. Комната наполнилась тёплым, дрожащим светом. Эймонд стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, смотря на него. Взгляд его был даже расслаблен, но Эйгон знал, что за этой маской скрывалось.       — Ну? — спросил Таргариен, садясь на край кровати. — Говори уже. Только если ты решил сообщить мне, что кто-то умер, можешь не стараться изображать скорбь. Я устал, хочу спать, и мне нет дела до того, какая из старых куриц при дворе наконец отправилась к Семерым.       — Из Дрифтмарка пришла весть, — сказал Эймонд. — Леди Лейна Веларион мертва.       Эйгон моргнул. Слова не укладывались в голове, поэтому он переспросил:       — Жена Деймона, которая родила ему тех близняшек?       — Да, она пыталась родить ещё одного ребёнка. Тот тоже умер. Мейстеры не смогли помочь. Были большие потери крови, и… — Принц замолчал, не договорив.       — И что? — Эйгон пожал плечами. Ему было так-то всё равно. — Женщины умирают при родах. Это… это происходит постоянно. В деревне, городе. Что нам теперь на каждые похороны ехать?       — В Дрифтмарк поедут все, — сказал Эймонд. — Король, королева, мы с тобой, Хелейна. Рейнира со своим выводком. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к дому Веларионов или к дому Таргариенов.       — Зачем нам ехать? — Эйгон откинулся на подушки, закинул руки за голову. Он выглядел так будто бы новость не стоила и капли его внимания. — Мы даже не знали её. Я вообще не помню, как она выглядит. Какая-то блондинка, наверное.       — Ты сейчас говоришь как человек, который не понимает, что такое честь и долг, — спокойно заметил Эймонд.       — О, началось. — Тот приподнялся на локтях, усмехнулся. — Мой младший брат будет читать мне лекции о чести. Тот самый, который, когда ему было семь лет, стащил у меня новый кинжал, а потом клялся, что не брал, глядя мне прямо в глаза. Это ты о чести?       — Я вернул кинжал, — невозмутимо ответил Таргариен.       — Через три дня после того, как сломал его, пытаясь открыть сундук с книгами матери!       — Сундук был закрыт, я хотел посмотреть, что там. Ты бы на моём месте сделал то же самое.       — Я бы на твоём месте не воровал кинжалы у старших братьев, — фыркнул Эйгон. — Не ломал бы их и не прятался бы потом по углам, боясь выйти к ужину.       — Я изучал тактику ведения боя.       — Сидя под кроватью? С кинжалом, который сломался о деревяшку? Великий воин, нечего сказать.       Эймонд молчал, и юноше показалось, что он наконец-то одержал верх в этой словесной перепалке. Однако потом брат сделал шаг от окна, приближаясь. Свет свечи упал на его лицо, подчеркнув едва заметную усмешку.       — А ты, значит, герой, да? — спросил Эймонд. — Тот, кто учит младших о чести? Каждую ночь таскаешься в бордели, потому что не можешь найти в себе сил сидеть в замке и смотреть в глаза отцу? Или, может быть, потому что там, внизу, платят за то, чтобы принц Эйгон был желанным, потому что дома его никто не хочет?       Эйгон вскочил с кровати так резко, что свеча на столике заколебалась, отбрасывая огромные, пляшущие тени на стены.       — Заткнись, — сорвался он. — Ты не имеешь права…       — Сказать правду? — Эймонд не отступил. Стоял, глядя на брата снизу вверх. — Ты тратишь время и силы на то, что не приносит тебе ничего, кроме стыда и пустоты, а потом удивляешься, почему все смотрят на тебя как на ничтожество.       Грудь Эйгона тяжело вздымалась. Кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони.       — Я не сужу тебя, — добавил младший. — Просто говорю, что ты не лучше меня, но и не хуже.       Эйгон опустился на кровать. Руки дрожали. Юноша сжал их в замок, а внутри всё кипело.       В тишине было что-то родственное, у тех, кто знает все слабости друг друга и всё равно остаётся рядом.       — Деймон, наверное, в ярости, — задумчиво сказал Эйгон. — Он всегда был… несдержанным. Ему бы только повод показать, какой он благородный брат короля, — невесело усмехнулся принц. — А что её дочери? Близняшки, как их там…       — Бейла и Рейна, — подсказал младший. — Им, кажется, четыре года. Они остались без матери.       — Деймон не будет о них заботиться. Он никогда не умел заботиться о детях, — продолжал Эйгон и снова откинулся на подушки. Усталость навалилась с новой силой. Веки слипались, мысли путались, превращались в тяжёлые, вязкие комья. — Мы полетим, — утвердил он, — и ты сядешь с Хелейной.       Таргариен хотел сказать что-то ещё, но слова не шли. Он смотрел на брата, и думал о том, когда Эймонд стал таким… более взрослым, сильным.       — Ты станешь великим воином, — сказал принц вдруг. — Лучше Деймона. Может быть, лучше всех.       Эймонд посмотрел на него с неподдельным удивлением.       — С чего ты взял?       — Просто хотел сказать, что ты молодец. Ладно? Не привыкай к этому, больше не скажу.       — И не надо, — ответил тот. Впервые за этот долгий, тяжёлый разговор он улыбнулся. — Спи, утро вечера мудренее. Я посижу ещё. Посмотрю, как рассветает.       Эйгон закрыл глаза. Юноша слышал, как брат задул свечу. Комната снова погрузилась во мрак. Второй сын королевы подошёл к окну, отодвинул штору.       — Эймонд, — позвал принц, не открывая глаз.       — Что?       — Спасибо, что сказал и ждал.       Молчание. Потом — шорох одежды, шаги. Эйгон почувствовал, как край одеяла натянулся — Эймонд поправил его.       — Спи, — повторил тот.

***

      Эйгон проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Сон был тяжёлым, глубоким и без сновидений. Принц открыл глаза и увидел над собой бледное, испуганное лицо слуги с бегающими глазками, которые никак не могли остановиться на одной точке.       — Ваше высочество, — зашептал тот. В голосе его слышалось такое отчаянное желание угодить, что Эйгона затошнило. — Королева немедленно требует вас к себе. Она сказала, что это не терпит отлагательств.       Таргариен сел на кровати, голова закружилась. Он провёл рукой по лицу, счищая остатки сна. Точно не помнил, когда разделся — кажется, так и уснул в рубашке, в штанах, только сапоги скинул.       — Скажи, что я сейчас приду, — хрипло произнёс юноша, и слуга, поклонившись, выскользнул за дверь.       Эйгон остался один, опустив голову, и смотрел в пол. Солнце уже встало. Лучи освещали пыль, которая танцевала в воздухе бесчисленными золотыми искрами.       В груди — пусто. Только где-то глубоко, в самом низу живота, ещё теплилось то, что осталось от ночи с Лилиан. Эйгон закрыл глаза и попытался вернуть полный, абсолютный покой, когда он лежал в темноте, прижавшись к её телу, и не думал ни о чём.       Наконец-то принц встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Потом долго смотрел на своё отражение в мутной поверхности медного таза — бледное, опухшее, с кругами под глазами, с растрёпанными светлыми волосами, которые висели грязными сосульками.       Он переоделся в чистый тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, чёрные штаны, высокие сапоги и покинул покои.       Коридоры замка были пусты в этот час. Утро только начиналось, слуги ещё не разбежались по своим делам, а придворные не выползли из покоев, чтобы начать свои бесконечные интриги. Эйгон шёл быстро, стараясь не смотреть по сторонам.       Покои королевы находились в западном крыле, где солнечный свет был особенно ярким по утрам, потому что окна выходили на море. Таргариен остановился перед массивной дубовой дверью. На мгновение он замер, собираясь с мыслями. Ему не хотелось туда заходить и видеть мать с её зелёными глазами, которые смотрели так, будто он был вечным разочарованием. Однако Эйгон знал, что выбора нет.       Стражник у двери — молодой парень в зелёной ливрее, с лицом, испещрённым следами оспы, — поклонился и распахнул дверь перед ним.       Внутри было тепло. Камин горел уже с утра, и огонь в нём весело потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Комната была обставлена с той строгой, дорогой простотой, которую любила королева: тяжёлая мебель из тёмного дерева, ковры с узорами, гобелены, изображающие сцены из Священного Писания.       Алисента сидела в кресле у камина, прямая, как стрела, сложив руки на коленях. На ней было серое строгое, без всяких украшений, только с тонкой серебряной нитью на вороте и на рукавах, платье. Волосы её были собраны в тугой узел на затылке, и ни один светлый локон не выбивался из этой безупречной причёски.       Рядом с ней, чуть позади стояли двое. Сирил Бисбери склонил голову в приветствии, на губах его заиграла та лёгкая улыбка, которую Эйгон уже знал, и Кристон Коль, стоящий у камина, опираясь рукой на полку, смотря на огонь.       — Ты пришёл, — сказала холодно Алисента, подняв свои зелёные очи, и посмотрела на сына. — Я думала, что придётся посылать за тобой второй раз.       Эйгон сел в жёсткое кресло напротив. Королева заговорила о том, что на похоронах леди Лейны присутствие — обязательно. Рейнира будет там со своим выводком. Эйгон должен вести себя достойно, держать лицо, не позорить семью перед Веларионами.       Принц слушал вполуха, кивал в нужных местах, но мысли его блуждали далеко.       — Ты меня слушаешь? — голос матери стал ещё холоднее.       Эйгон вздрогнул, возвращаясь в реальность.       — Да, матушка, — ответил он, но женщина уже знала, что это ложь.       Пауза затянулась, и в ней слышалось то, что Алисента не хотела произносить вслух: разочарование, граничащее с отчаянием.       Таргариен поднял голову и посмотрел на её бледное красивое лицо. Алисента была на грани.       — Я не опозорю тебя, — глухо сказал Эйгон, поднимаясь с кресла, чувствуя, как затекли ноги и ноет спина, сделал шаг к двери, но не успел дойти.       Алисента быстро, почти резко встала так, что кресло скрипнуло по полу. Эйгон замер, не оборачиваясь, только спиной чувствуя её приближение. Тяжёлая ткань платья зашуршала, и юноша почувствовал руки, которые легли ему на плечи, крепко сжав.       Королева обняла его со спины, прижавшись лбом к затылку. Эйгон почувствовал, как дрожат материнские пальцы. Он стоял, не двигаясь и не смея дышать, боясь разрушить этот миг, который был таким хрупким.       — Мама, — тихо сказал принц. Слово это прозвучало по-детски и испуганно.       Алисента не ответила, а только обняла крепче. Всё смешалось в одну тугую, тяжёлую волну, которая накрыла их обоих. Эйгон закрыл глаза и позволил себе на секунду — только на секунду — почувствовать себя маленьким мальчиком, с которым Алисента проводила время достаточно долго.       Потом Хайтауэр разжала руки, отступила на шаг, сказав:       — Иди и отдохни перед дорогой.       Он коротко, не оборачиваясь, кивнул, побоявшись, что если увидит лицо матери, то не сможет уйти, и вышел в коридор.       Тишина. Только шаги принца отдавались эхом. Эйгон шёл медленно, чувствуя, как тяжелеют ноги, как голова снова начинает болеть, как внутри, в груди, разрастается та пустота, которую он пытался заполнить лаской этой шлюхи Лилиан, которая оставалась такой же бездонной.