The Second Conquest

      Драконья Яма встречала запахом, от которого у Эйммы всегда немного кружилась голова. Вход охраняли две массивные двери из бронзы, покрытые чеканкой: драконы в полёте, в битве, кусающие собственные хвосты — древний символ бесконечности, который Таргариены привезли с собой из-за моря, который теперь можно было увидеть только здесь, да ещё, возможно, на Драконьем Камне.       Драконоблюститель встретил троих детей низким поклоном. В руке мужчина держал длинный боевой посох из тёмного дерева, окованный на концах.       — Dārilarossas, — произнёс тот. — Olvios rīglose jevī zaldrīzī rhaenagon ostārāt.       Эймма напрягла слух, пытаясь уловить знакомые слова. Всё тонуло в певучей гортанной речи, слишком быстрой и сложной для неё. Девочка начала обучаться языку, на котором ловко могла разговорить мать, совсем недавно.       Джейс шагнул вперёд и ответил, старательно выговаривая слова:       — Kirimvose, Vermaks Arraks jurnegon imastā.       Драконоблюститель чуть склонил голову, одобряя попытку, и посторонился, пропуская их внутрь. Эймма шагнула в полумрак следом за братьями.       Внутри было прохладно, почти холодно после уличной жары. Такое знакомое чувство окутало принцессу с ног до головы. Их провожали до пещер двое стражей, облачённые в такое же одеяние, что и драконоблюститель. Один из них, самый молодой, с едва пробивающейся рыжеватой бородкой, обернулся к своему товарищу и что-то сказал на высоком валирийском.       — О чём они? — тихо спросил Люк, прижимаясь к сестре.       — Возможно, о ваших с Джейсом драконах, — ответила Веларион, приобняв его за плечо. — Может быть, просто общаются.       Пещера Вермакса находилась в одном из больших ответвлений, вырубленных в толще холма: широкий проход, который при необходимости могли перекрыть тяжёлой каменной плитой, но сейчас вход оставался открытым. Молодой драконоблюститель жестом пригласил их внутрь.       Дракон стоял в центре пещеры. Даже в полумраке Эймма видела, как переливается его чешуя — светло-зелёная, с золотистым отливом на гребне и вдоль хребта. Вермакс внимательно разглядывал пришедших. Вокруг шеи, чуть ниже затылка, тускло поблёскивала цепь — толстая, из чёрного металла, уходящая куда-то в темноту, к стене.       — Он подрос, — выдохнул Люк, и в голосе его слышалось благоговение.       Джейс шагнул к дракону, его плечи напряглись от волнения. Вермакс склонил голову, позволяя всаднику коснуться себя. Низкий, вибрирующий звук вырвался из груди ящера.       — Lykirī, — тихо сказал принц. — Lykirī, Vermaks.       Эймма знала это слово — одно из немногих, которые мать заставляла их учить. Драконы лучше понимали язык Старой Валирии. Каждый всадник с детства запоминал команды, которые будут управлять его зверем: «Lykirī», «Sōvēs», «Drakarys».       Последнее слово дети Рейниры пока не произносили. Рано.       — Можно? — спросила Эймма, не глядя на брата.       Джекейрис кивнул. Девочка приближалась медленно. Ладони вспотели. Она вытерла их о тёмно-синее платье, жалея, что не надела что-то более практичное. Вермакс повернул голову, следя за ней одним глазом. Чешуя под пальцами оказалась тёплой, почти горячей. Эймма почувствовала, как под ней перекатываются мышцы и бьётся сердце где-то глубоко внутри.       Принцесса гладила дракона по шее, думая о том, что Вермакс никогда не узнает настоящей свободы. Дракон рос в этой пещере, прикованный. Даже когда цепь придётся снять, он всё равно будет возвращаться сюда, потому что здесь его дом и всадник. Драконы в неволе становились меньше, медленнее, спокойнее. Они явно забывали, что значит сражаться за свою жизнь.       — Чего притихла? — спросил Джейс, подходя ближе.       — Ему здесь тесно, — ответила Веларион. — Когда-нибудь он вырастет, и эти стены станут для него окончательно клеткой.       — Тогда мы будем летать каждый день, — просто сказал принц. — Я не позволю ему забыть.       Эймма улыбнулась — впервые за последние часы. В детской уверенности всегда было что-то трогательное и немного печальное, потому что двойняшки знали: жизнь редко позволяет делать то, что хочешь.       — Пойдёмте к Арраксу, — настоял Люк, дёргая сестру за рукав. — Он, наверное, заждался.       Дети вышли из пещеры Вермакса. В коридоре было тихо, только отдалённый гул из глубины Ямы напоминал о том, что здесь живут не только маленькие драконы. Где-то там, в самых дальних пещерах, спала Пламенная Мечта. Принцесса Хелейна буквально недавно смогла укрепить с ней связь. Эта драконица застала многое, начиная с правления Джейхейриса Миротворца, заканчивая боями. Среброкорылая, Сиракс и многие другие.       Арракс спал в своей пещере, свернувшись белоснежным кольцом. Маленький, почти беззащитный. Белая чешуя в тусклом свете факелов отливала голубизной.       — Arraks, — позвал Люк шёпотом, боясь разбудить.       Дракончик открыл глаза. В них горело чуть испуганное любопытство. Он ещё не привык к миру и не научился в нём жить. Голова его поднялась к Люку, а из пасти раздался тихий, жалобный звук.       — Проголодался. — Люк виновато посмотрел на старшего брата. — Я не рассчитал время. Надо было покормить перед сном.       — Покормишь после тренировки, — сказал Джейс, вздохнув. — Сир Кристон не простит опоздания.       Эймма отошла в сторону, давая младшему брату возможность побыть с драконом. Она смотрела, как маленькие руки гладят белую чешую, как Арракс трётся мордой о мальчика, залезая к нему на плечо. В груди девочки росло знакомое чувство — смесь гордости за братьев и глухой боли за себя.       У Джейса был Вермакс. У Люка — Арракс. Даже у крошечного Джоффри в кроватке лежало яйцо — тёмно-фиолетовое, которое вот-вот вылупиться.       А у Эйммы — ни-че-го.       — Zaldrīzes burza? — раздался голос за её спиной.       Девочка обернулась. Рядом стоял драконоблюститель с лицом, изрезанным морщинами. Он смотрел на принцессу внимательно, чуть склонив голову.       Та напряглась, пытаясь понять смысл сказанного. Мужчина спрашивал о состоянии ящера? Но какого именно?       — Vermaks? — переспросила она, надеясь, что правильно произносит имя дракона брата. — Daor, kesȳ tubī drējī elillā iōrtas.       Драконоблюститель улыбнулся одними уголками губ, кивнул и отошёл, а Эймма осталась стоять, прижав руку к груди.       Она посмотрела в глубину, где в темноте угадывались очертания других пещер.       Мысли о Вермиторе вспыхнули внезапно. Эймма не позволяла вспоминать тот день — четыре года назад, когда старый бронзовый дракон смотрел на маленькую любопытную девочку, которая нарушила его трапезу возле берега.       — Эймма, — позвал Джейс. — Нам пора.       Та кивнула, вырываясь из своих размышлений.       На выходе из Ямы тот же драконоблюститель стоял у дверей, опираясь на посох. Он не смотрел на них, но когда Эймма проходила мимо, тихо сказал:       — Biare tubis, suenis zaldrīzāeksīs.       — Kirimvose, — произнесла Эймма.       Драконоблюститель склонил голову, прощаясь.       — Что он сказал? — спросил Люк, когда они вышли на солнечный свет.       — Пожелал хорошего дня, — ответила девочка, вдыхая свежий воздух.       — Странные они, эти драконоблюстители, — заметил Джейс, щурясь от солнца.

***

      Солнце стояло уже высоко, когда они миновали ворота Красного замка. Стража проводила их равнодушными взглядами. Эймма понимала по глазам других людей, кто она такая на самом деле, несмотря на фамилию.       Внутренний двор гудел жизнью: конюхи вели лошадей к водопою, слуги сновали с корзинами белья. Где-то во флигеле ругались повара — чей-то звонкий голос покрывал басовитое ворчание. Принцесса на мгновение представила себе эту картину: красные от жара лица, брызги жира на фартуках, пар, поднимающийся над котлами. Простая жизнь, которой у неё никогда не будет.       Тренировочная площадка встретила юных Веларионов запахом мужского пота. Эймма ещё издали увидела две фигуры. Одна стояла в центре, широко расставив ноги, другая сидела на скамье у стены, вытянув ноги и запрокинув голову к небу.       Сир Кристон Коль и принц Эйгон.       Мужчина о чём-то говорил. Всё-таки рыцарь, вложивший в своё дело всю душу, не разделяющуюся больше ни на что.       Таргариен слушал с ленивым вниманием. Его подбородок был вздёрнут, но когда он повернул голову на звук шагов, Эймма увидела, как дрогнуло юношеское лицо. Неприязнь мелькнула в сливовых глазах. Девочка успела её заметить.       Эйгон был без рубашки. Принцесса не хотела смотреть. Только глаза предательски выхватывали подробности, которые потом невозможно будет забыть. Она никогда не видела Таргариена таким.       Тело у принца было ещё по-детски мягким. Грудь — не костлявая, но и не мускулистая, под бледной, почти прозрачной кожей угадывался тонкий слой плоти, смягчающий очертания рёбер. Живот — по-мальчишески выпуклый, выдающий любовь к сладкому и раздражение к лишним движениям на тренировках. Полнота придавала ему вид избалованного котёнка, которого слишком хорошо кормят и слишком мало наказывают. Бока — округлые, мягкие, плечи ещё не набрали настоящей ширины. На правой руке, чуть ниже большого пальца, был старый уродливый шрам.       — Опоздали, — сказал Кристон, не повышая голоса.       Рыцарь стоял теперь в трёх шагах от них. Взгляд его остановился на Джекейрисе, потом скользнул по Люку, а затем задержался на Эймме ровно настолько, чтобы обозначить: она здесь лишняя.       — Ждите у стены, — бросил мужчина, уже отворачиваясь. — Если хотите смотреть.       Эймма отошла молча. Она прислонилась спиной к нагретому солнцем камню, наблюдая, что будет дальше.       Эймонд стоял в тени, опираясь спиной к стене. Взгляд, тяжёлый, немигающий, заставил принцессу поёжиться, хотя солнце пекло нещадно. Таргариен смотрел на неё так, будто видел насквозь. В тёмно-фиолетовых глазах было холодное, изучающее любопытство.       Девочка отвернулась первая, зная, что он это заметил.       — Начнём. — Коль хлопнул в ладоши. — Джекейрис, покажите стойку.       Тот шагнул вперёд и встал в позицию. Широко расставленные ноги, корпус чуть развёрнут, меч лежит в ладони, готовый к любому движению — удару, парированию, обманному выпаду. Харвин Стронг учил двойняшек тайком. В редкие часы, когда удавалось ускользнуть от придворных глаз. Он приходил к ним в сумерках и садился на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми.       — Люцерис, — позвал Кристон. — Меч.       Люк рванул к бочке с такой поспешностью, что едва не споткнулся о собственные ноги, схватил деревянный клинок, и оружие сразу потянуло его руку вниз. Мальчик изо всех сил старался держать его прямо, но мышцы дрожали от напряжения. Люцерис стоял, вцепившись в рукоять побелевшими пальцами, и смотрел на рыцаря с отчаянной мольбой во взгляде.       — Очень слабо, — констатировал тот. — Двадцать подъёмов, прямой хват. Начинай.       Люк поднимал, опускал. С каждым движением лицо становилось краснее, дыхание — всё тяжелее. На лбу выступили капли пота, которые тут же срывались вниз, падали на песок и исчезали, не оставляя следа. Губы мальчика шевелились. Он считал тихо, боясь сбиться.       — Принц Эймонд, — Кристон повернулся к юноше, — покажите, что значит работать.       Таргариен отлепился от стены. Меч в его руках ожил сразу. Эймонд профессионально работал с манекеном. Удары сыпались с пугающей точностью: в шею, под мышку, в пах, под колено. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки. А принцу всего-то десять лет.       — Довольно, — остановил рыцарь, позволяя себе улыбнуться. — Садись.       Эймонд сел на скамью рядом с братом. Тот даже не взглянул на него — всё ещё смотрел на Джейса. Вражда всё ещё оставалась между отпрысками Рейниры и детьми королевы.       Эймма вдруг поймала себя на мысли, что понимает эту вражду. Если бы настоящий отец, Харвин, смотрел сквозь неё, предпочитая другого ребёнка, разве не выросла бы в её душе такая же чёрная, выжигающая всё вокруг ненависть?       — Хватит упражнений, — голос Кристона вынул девочку из раздумий. — Джекейрис и принц Эйгон, в центр. Покажете, чему научились. Деревянные мечи, до первой крови.       Эймма смотрела на две фигуры — одна пониже, с тёмными кудрями, которые мать каждый вечер расчёсывала своими руками, другая — выше, светловолосая, с мягкими, ещё по-детски округлыми очертаниями тела. Разница была очевидна невооружённым глазом: Эйгон выше на полголовы. Казалось бы, исход предрешён. Только не стоит забывать, какая кровь течёт в венах Велариона. Джекейрис был более массивным.       — Начинайте.       Первый удар нанёс Эйгон. Резкий, хлёсткий, целящий в голову. Он хотел уничтожить, стереть с лица земли этого мальчишку, который смел называть себя принцем, носить фамилию Веларион и смотреть на него, истинного Таргариена, своими карими глазами, в которых не было ни капли валирийской крови.       Джейс ушёл в сторону. Меч просвистел в воздухе в дюйме от его виска. Второй удар — с разворота, такой силы, что деревянный клинок, казалось, прогнулся в воздухе. Мальчик поставил блок. Руки его задрожали от напряжения.       — Давай, — выдохнул Эйгон.       В этом одном слове поместилось всё: презрение, злость. Давняя, выученная с молоком матери ненависть, бессонные ночи, когда принц лежал и слушал, как отец разговаривает с Рейнирой в соседней комнате — мягко, ласково, так, как никогда не говорил с ним.       Эйгон обрушил на Джейса град ударов, один за другим, без передышки, без жалости.       Эймма сделала шаг вперёд. Бой сместился ближе к краю площадки, туда, где стояла она. Таргариен теснил противника к стене, наседал, не давая развернуться, загоняя в угол. Однако Джейс активно сопротивлялся, продолжая отражать удары.       Принцесса шагнула ещё. Теперь девочка была почти у самой линии, где утрамбованный песок переходил в землю, присыпанную мелкими камешками. Эйгон, увлечённый атакой, не замечал её.       Веларион выставила ногу так, чтобы, если Таргариен сделает ещё один выпад и перенесёт вес на левую ногу, то зацепится и потеряет равновесие.       — Осторожнее, принцесса.       Голос прозвучал прямо над ухом, и одновременно чьи-то пальцы сомкнулись на её запястье, дёрнули назад с силой, которой она никак не ожидала от этого долговязого юноши с веснушчатым лицом.       Девочка пошатнулась. Нога уже выставленная для удара, соскользнула, и Эймма едва не упала, запутавшись в подоле собственного платья, — только хватка удержала её от падения.       Сирил Бисбери стоял сзади, возвышаясь над ней, и негромко сказал:       — Упадёте и испортите платье. А королева не любит, когда при дворе появляются неопрятные леди. Особенно, из семьи её падчерицы.       Пальцы мужчины на запястье не разжимались. Эймма не успела ответить, даже дёрнуться, потому что в этот момент Эйгон сделал выпад.       Он занёс меч для удара, целя Джекейрису в голову, наверняка хотел расквасить губу, и в этот миг его левая нога, перенёсшая вес тела, ступила на что-то скользкое.       Эймма не видела, что это было. Может быть, камешек. Может быть, просто песок, предательски поползший под подошвой. Но нога принца поехала в сторону, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на колено с такой силой, что песок брызнул во все стороны.       Джейс не упустил мгновения. Деревянный меч описал короткую дугу и с глухим, тошнотворным стуком встретился с плечом принца.       Треск дерева. Вскрик — короткий, сдавленный, который Эйгон тут же проглотил, стиснув зубы так, что желваки заходили на скулах.       Алая капля упала на песок — тяжёлая, густая, мгновенно впитавшаяся, оставившая после себя только тёмное, влажное пятно. Царапина на плече оказалась глубже, и тонкая струйка потекла по руке.       Эйгон замер на коленях. Он не шевелился и смотрел на тонкую рану, из которой сочилась кровь.       — Чистая победа, — голос Кристона слегка дрогнул, — за Джекейрисом Веларионом.       Таргариен поднялся с усилием, будто каждое движение стоило ему неимоверных трудов. Юноша повернулся к Джейсу, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ничего, кроме ледяной, сжигающей ненависти.       — В следующий раз, — сказал он тихо, — я тебя убью.       И пошёл прочь с площадки. Спина его была прямой, шаги — твёрдыми, только левая рука чуть заметно дрожала. Эймонд, ни слова не говоря, двинулся за ним. На пороге он оглянулся прямо на принцессу и чуть заметно кивнул, запоминая этот момент.       — Эймма! — Брат подбежал к ней, сияющий, счастливый, не верящий в свою удачу. Лицо его раскраснелось, глаза горели, дыхание сбивалось. — Ты видела? Я победил! Я победил его!       — Видела, — улыбнулась она, когда мальчик взял её за плечи и крепко сжал.       Улыбка вышла кривой, которую Джейс не заметил. Он отошёл от неё, развернувшись к солнцу и растопырив руки, продолжая радоваться победе.       Рядом стоял Сирил Бисбери, уже убрав руки за спину, и смотрел на них сверху вниз.       — Ваше высочество, — сказал он негромко. — Какая досадная случайность. Камешек под ногой принца. Или… не камешек?       Девочка молчала и не могла вымолвить ни слова.       — Вы очень любите своего брата, — продолжал тот всё тем же тихим, вкрадчивым голосом. — Это похвально. Семья — это важно. Я и сам знаю, что значит быть преданным своей семье. Только запомните, принцесса: я многое вижу. — Он чуть склонил голову, и солнечный свет скользнул по его веснушкам, делая их почти золотыми. — Глаза у меня острые, память хорошая. А принц Эйгон мой… Друг.       Сирил склонил голову набок, разглядывая её и улыбнулся широко, открыто, совсем не страшно, если бы не глаза, в которых его было что-то такое, от чего хотелось бежать без оглядки.       — Приятного дня, Ваше высочество. Передавайте принцу Джекейрису мои поздравления с победой.       Он поклонился, почти насмешливо, и зашагал прочь, туда же, куда ушли принцы.       — Эймма? — Джейс наконец-то вернулся и заметил её состояние. Счастье в его глазах померкло, сменившись беспокойством. — Ты чего? Бледная такая… Тебе плохо?       — Жарко, — сказала девочка. — Я, пожалуй, пойду.       — Я с тобой.       — Нет. — Веларион покачала головой. — Мне надо в покои. Очень устала.       Брат не хотел отпускать. Принцесса видела это по его глазам. Но и спорить мальчик тоже не стал. Он слишком хорошо знал, что когда Эймма принимает решение, переубедить её невозможно.       Девочка приобняла брата напоследок и направилась прочь. Теперь из головы не выходила улыбка Сирила, который только что показал свои острые зубы.

***

      Эймма шла по коридорам Красного замка. Солнце в коридорах уже золотило пыль, что танцевала в воздухе бесчисленными искрами. Замок дышал вечерней прохладой.       Коридоры становились всё тише и безлюднее. Здесь, в крыле, где жили дети Рейниры, слуги появлялись редко — только по утрам, чтобы принести завтрак, да по вечерам, чтобы зажечь свечи. Эймма не была против этого. Тишина давала возможность думать.       Принцесса уже почти дошла до двери своих покоев — массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде драконьей головы, — услышала голоса.       Сначала она подумала, что ей показалось, но звуки не исчезали, а, напротив, становились отчётливее, и Веларион поняла: говорят в её комнате.       Эймма замерла. Голосов было несколько: Эйгона, Эймонда и Хелейны.       Сердце пропустило удар. Потом забилось часто-часто, где-то в горле, мешая дышать. Что они делают в её комнате? Зачем пришли? Чтобы отомстить? Устроить сцену? Чтобы ткнуть её носом в то, что она сделала? Девочка на сто процентов была уверена, что этот, будь он проклят, Бисбери рассказал принцу о её плане помешать.       Эймма прижалась спиной к стене. Дышать стало легче и слышать тоже.       — Ōhōs daor, mittys.       Голос Эймонда звучал ровно. Принцесса представила, как Таргариен стоит — прямой, напряжённый, сцепив руки за спиной или, наоборот, скрестив их на груди, и смотрит на брата с тем своим тяжёлым, немигающим взглядом.       — Se ōhon daor, — огрызнулся Эйгон. — Mirrī… zālza.       — Skorȳso vaogrosa ūī lēdetā, — спокойно ответил Эймонд. — Sīrgō maesterot jagon aōt bēviltas.       — Maesterot? — чуть-чуть горько хмыкнул Таргариен. — Sepār gūrēnilagjo harrī dārilaros Āegon zirȳle qubēdas tolī tolvyni ivestrilus? Pār biso… bisot… ojūdan kepa gīmīlus?       Он не договорил. Эймма знала, какое слово повисло в воздухе.       — Daorys gīmīlus, — мягко сказала Хелейна.       Веларион всегда любила слушать, как говорит дочь королевы. В этом голосе была только чистая, безусловная доброта, которая встречается так редко, что кажется чудом.       — Daorys gīmīlus, — повторила Хелейна. — Maestera lykemagon kostis.       — Zȳhon sētenon riñaro glaesondo bē kepe ivestragon issa, — отрезал Эйгон. — Ēngos ātsȳti inkot rāelagon kostis daor. Gīmin daor otāpā?       — Kesīr tepās, — сказала Таргариен. — Nādrīvose ōrē. Heksīr sytilības, urnē? Ēlī rāenābagon, pār vilemagon, pār geltigon. Ōdrȳti paghagon ajorrāelza, yn ēlī pōnte ruaragon bēvilza syt vaogar māzīlos daor, muña vestretas. Zijo iemnȳ bykra hōzalbri glaesisi. Laeso hūndessiksi daor, yn iemnȳ angossi. Mēriot hūndetan…       — Helaenus, — перебил её Эймонд. Голос его чуть смягчился. — Aō bēvilza daor. Maester dekurūbagon kostan.       — Daor, — ответила она просто. — Āegon ñuha lēkia issa. Ziry baelagon yno bevilza.       Эймма закрыла глаза. В груди что-то сжалось. У неё тоже были братья, и она тоже хотела им помогать. Но помогала ли? Сегодня она пыталась и только навлекла на всех беду.       — Yne ōdras, — вдруг тихо сказал Эйгон. — Olvī zālza.       — Botās, — ответил Эймонд.       — Botan.       — Botā daor, yn ōhō.       — Skorȳso zālza, sīr vestretan!       — Lo drēje yn tije korze istos? — спросил тот. — Lo vīlībāzmot avy ōdrittosy? Sepār ōhotō se hidō?       — Aemond! — прервала их Хелейна. — Sytilības daor, hegnīr qubirī glaesas.       — Va mōriot qubirī glaesas, — ответил Таргариен.       — Lykemās, Aemond, — прошипел Эйгон.       — Sesīr lykēdan.       Эймма не выдержала. Улыбка, первая за сегодня, тронула её губы. Она прикусила щёку изнутри, пытаясь сдержаться, но было поздно — лёгкий, почти беззвучный смешок вырвался наружу.       В комнате всё стихло. Девочка замерла, прижавшись к стене, молясь всем богам, старым и новым, чтобы они не услышали.       — Mirtys konīr ilza, — сказал Эймонд.       — Daorys konīr ilza, — ответил Эйгон.       Лёгкие, почти бесшумные шаги. Кто-то приближался к двери. Веларион могла бы убежать, но дверь уже распахнулась.       Эймонд стоял на пороге. Свет из комнаты падал ему на спину, делая фигуру чёрным силуэтом на золотом фоне. Лица его не было видно.       — Принцесса, — произнёс Таргариен. — Подслушиваете?       Та выпрямилась, расправила плечи. В комнате за спиной принца горело много свечей: на столе, подоконнике, каминной полке. Эйгон сидел на краю её кровати, согнувшись, и правая рука была вытянута вперёд. Туда, где на полу, скрестив ноги, сидела Хелейна.       Девочка подняла голову и посмотрела на пришедшую. Казалось, она совсем не удивилась, увидев Веларион.       — Эймма, — просто сказала Хелейна. — Заходи. Мы тут… мы тут рану лечим.       Эйгон дёрнулся, попытался встать, но сестра настойчиво придержала его за руку.       — Она… — начал принц. В голосе его снова появилась та злость, которую Эймма слышала постоянно. — Что она здесь делает?       — Вы в моей комнате, — просто ответила Эймма. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.       Эймонд посторонился, пропуская её, и встал у двери, скрестив руки на груди, и смотря на дочь Рейниры.       Комната встретила Эймму знакомым запахом воска, сухих цветов, которые она собирала прошлым летом. На полу рядом с Хелейной лежала небольшая деревянная шкатулка принцессы Таргариен. В ней, как сейчас выяснилось, хранились лечебные травы. Рядом валялись скомканные тряпицы, пропитанные чем-то бурым, и стояла чаша с водой, в которой плавали красные разводы.       — Прости, что без спроса, — сказала виновато Хелейна. — Брату было худо. Пришлось зайти сюда, так как до его покоев далековато.       — Не надо оправдываться, — перебил её Эйгон. — Мы уходим.       Принц дёрнулся, пытаясь встать, и Хелейна на этот раз не удержала — он высвободил руку и поднялся, пошатнувшись.       — Сядь.       Слово вырвалось само, прежде чем Эймма успела подумать. Эйгон замер, уставился на неё с таким изумлением, будто та заговорила на древнем валирийском, как они минуты три назад.       — Что?       — Сядь, — повторила принцесса. — Хелейна права, сначала надо промыть и замотать.       — Ты мне приказываешь? — в голосе Таргариена зазвенела растерянность, смешанная с усталостью.       — Я предлагаю, — поправила она. — Сядь, Эйгон, пожалуйста.       Тот колебался. Гордость боролась в нём с болью, и боль постепенно побеждала.       — Ты бледный, — тихо сказала Хелейна, дёргая его за штанину. — Ещё упадёшь в коридоре, и тогда точно все узнают.       Юноша опустился на край кровати. Хелейна снова взяла его руку, пристроила у себя на коленях и принялась промывать — осторожно, бережно, то и дело смачивая тряпицу в чаше. Эйгон шипел сквозь зубы. Только сжимал здоровую руку в кулак так, что костяшки белели.       — Дай я, — произнесла Эймма, нарушая тишину. Хелейна подняла на неё глаза. В них был только вопрос: уверена ли ты? — Я умею, — добавила Веларион. — Один… Хороший человек учил меня. Он всегда говорил, что раны надо промывать чистой водой, а потом прижигать, если глубоко.       Речь шла о Харвине Стронге. Его огромные руки всегда бережно обрабатывали царапины на коленках маленького Джейса.       — Умеешь? — недоверчиво спросил Эйгон.       Эймма посмотрела на него и коротко кивнула. Хелейна подвинулась, освобождая место, и протянула ей тряпицу. Принцесса опустилась на колени прямо на пол, взяла руку Эйгона в свои ладони и опустила её в чашу с водой. Эйгон вздрогнул, дёрнулся, но не отнял.       Вода в чаше быстро стала розовой. Эймма промывала рану осторожно, стараясь не касаться краёв, не причинять лишней боли. Таргариен молчал, стиснув зубы. Хелейна протянула ей какую-то примочку.       — Это от заражения, — пояснила та. — Матушкин лекарь дал, когда я упала с лестницы. Сказал, что если сразу приложить, то гной не пойдёт.       Эймма кивнула и принялась накладывать примочку на рану. Пальцы её дрожали от близости этого враждебного человека.       — Откуда ты знаешь, что делать? — не унимался Эйгон с расспросами.       — Я же сказала, — ответила она, не поднимая глаз. — Один человек научил.       — Неужто отец? — догадался Таргариен. — Ну-ну.       Эймма замерла. Тряпица в её руках дрогнула.       — Не важно.       Таргариен не стал спрашивать дальше. Мальчик отвернулся, уставившись в стену и замолчал.       Эймонд у двери не шевелился. Принц смотрел на них. Хелейна сидела рядом, поджав под себя ноги, и смотрела на руки Эйммы с таким восхищением, будто та творила чудо.       — У тебя хорошо получается, — радостно сказала принцесса. — Прямо как у настоящей целительницы.       Немного погодя, Эймма закончила промывать рану, приложила примочку и принялась бинтовать длинной полоской чистой ткани. Руки её двигались уверенно, хотя сердце всё ещё колотилось. Она старалась не причинять лишней боли, и Эйгон, кажется, это ценил. Принц почти не дёргался. Только иногда вздрагивал, когда ткань касалась особо чувствительного места.       — Готово, — наконец сказала принцесса, завязывая узелок, и отпустила его руку.       Ноги затекли, спина ныла, когда Веларион встала. Она смотрела на свою работу, и получилось довольно-таки неплохо.       Эйгон осмотрел повязку со всех сторон. На лице его отразилось что-то сложное — смесь удивления и недоверия.       — Спасибо, — почти неслышно произнёс Таргариен.       Принцесса не сразу поняла, что это слово вообще было произнесено.       — Что?       — Говорю, спасибо, — повторил юноша. — Ты меня услышала.       Они смотрели друг на друга, соединённые только этой минутой и этим странным мигом тишины и покоя.       — Я всё равно убью твоего брата в следующий раз, — сказал Эйгон. — Если смогу, и тебя заодно.       — Знаю, — ответила та.       Таргариен усмехнулся криво, невесело, но без той злой насмешки, которая была в нём всегда:       — Странная ты. Перевязываешь врага, а потом спокойно принимаешь факт, что он тебя убьёт.       — А что мне делать? — спросила Веларион. — Плакать?       — Не знаю, но уж точно не так.       Хелейна вдруг встала, подошла к Эймме и обняла её. Крепко, по-детски, уткнувшись носом в плечо.       — Ты хорошая, — произнесла девочка. — Я всегда знала.       Эймма замерла, не зная, что делать. Руки её повисли вдоль тела, не решаясь ответить на объятие, но и не отталкивая. Эймонд, который всё это время находился возле двери, сказал:       — Ладно, нам пора. Скоро ужин, и матушка будет искать.       Таргариен подошёл к брату, протянул руку, помогая встать. Тот медленно поднялся, стараясь не тревожить раненую руку. На секунду задержался взглядом на Эймме.       — Я не скажу никому, — произнёс принц. — О том, что было сегодня и… об этом.       Он обвёл рукой комнату, имея в виду, кажется, всё сразу — её попытку помочь Джейсу, о которой рассказал Бисбери, и то, что она перевязала ему рану, и то, что они сейчас сидели здесь все вместе, как будто так и надо.       Хелейна отстранилась от Эйммы, улыбнулась ей радостно и пошла к двери, где ждали братья. На пороге обернулась, сказав на прощание:       — Приходи ко мне в любое время. Будем к Пламенной Мечте приходить и летать вместе. Она нас двоих точно выдержит.       Эймма кивнула, слабо улыбнувшись, не в силах вымолвить ни слова.       Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Принцесса поднялась с колен, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.       «Странная ты», — последняя фраза Эйгона сохранилась в голове.       — Может быть, может быть… — прошептала девочка.

***

      Эймма ворочалась с боку на бок. Приходила только тяжёлая дремота, из которой принцесса выныривала каждые полчаса с ощущением, что в комнате кто-то есть.       Девочка перевернулась на спину, уставилась в потолок, подняла руку, чтобы потереть глаза, и в этот момент пальцы её коснулись шеи привычным жестом, каким она всегда проверяла, на месте ли брошь. Рука заметалась в поисках тонкой цепочки, на которой висел подарок деда. Украшения не было.       — Нет, — выдохнула Эймма в тишину. — Нет, нет, нет…       Она спрыгнула с кровати, не чувствуя холода каменного пола под босыми ногами, зажгла свечу дрожащими руками. Обыскала всю постель — сдёрнула простыни, перетряхнула подушки, заглянула под матрас. Ничего.       Пришлось встать на колени, светя в каждый угол под кроватью. Тот же результат.       Эймма обыскала столик, где лежали её гребни и заколки. Шкатулку с безделушками, карманы платья, которое носила днём. Даже туфли зачем-то перетряхнула — вдруг закатилась?       Веларион выпрямилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Брошь была единственным, что принадлежало ей по-настоящему. Визерис любил и верил в свою внучку, а теперь принцесса потеряла подарок короля.       Эймма обхватила голову руками. Мысли метались, где она могла её обронить. В Драконьей Яме? На тренировочной площадке? Возможно, вообще в коридорах.       Последний вариант на данный момент самый жизнеспособный.       Девочка накинула халат, затянула пояс, взяла подсвечник и шагнула к двери. Останавливать её было некому. Да и кто бы мог? Слуги спали, стража стояла далеко, у главных лестниц, а в этом крыле ночью было тихо и пусто, как в склепе.       Эймма шла, вглядываясь в каждую щель. Пройдя шагов так двадцать, она услышала звук, который повторился почти сразу. Скрежет камня о камень.       Принцесса замерла, прислушиваясь. Он шёл откуда-то слева. Из-за поворота, где находилась ниша с большим гобеленом, изображающим Завоевание. Эймма знала это место — там был тайный ход. Один из многих, которыми изобиловал Красный замок. Рейнира рассказывала ей о них когда-то, показывала некоторые, но этот был далеко от их крыла. Девочка никогда им не пользовалась.       Разумно было бы позвать стражу. Вместо этого Эймма сделала шаг вперёд, аккуратно двигаясь к направлению шума.       Свеча в её руке осветила угол, и она увидела Эйгона, который стоял у стены, уже отодвинув гобелен в сторону. На нём был тёмный плащ с капюшоном, надвинутым так низко, что лица почти не виднелось, но девочка узнала этот разворот плеч.       Таргариен замер, увидев её, и смотрел сквозь полумрак. Наверное, несколько секунд прошло, пока юноша не выдохнул наконец своим хриплым голосом:       — Какого чёрта ты здесь шляешься?       Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, и оба не знали, что делать дальше.       — Ищу пропавшую вещь, — ответила Эймма.       — Что?       — Брошь, которую дедушка подарил.       Эйгон замолчал, коротко усмехнувшись. Он вдруг сунул руку в карман плаща и вытащил что-то маленькое, блеснувшее в свете свечи, протягивая ей.       — Эту?       Эймма ахнула и двинулась к нему, забыв абсолютно обо всём. По сути перед ней враг, который только что планировал покинуть Красный замок через тайный вход.       — Где ты её нашёл? — спросила принцесса, беря украшения в свою руку.       — На тренировочной площадке, — пожал раненым плечом Эйгон. — Валялась в песке, и я подобрал.       — Ты… хотел её вернуть?       — А что мне с ней делать? — огрызнулся тот. — Носить? Мне от одного вида этой брошки плохо становится.       Внутри Веларион всё переворачивалось. Принц мог выбросить или подарить кому-то, но он спрятал в карман. И теперь, когда девочка вышла ночью искать, отдал.       — Спасибо.       Эйгон дёрнулся, как от удара. Он не стал отвечать. Просто отвернулся, запахнул плащ плотнее, шагнул к гобелену. Эймма прокусила нижнюю губу, понимая, что переходит границу вседозволенного, но всё-таки спросила:       — Куда ты?       — Не твоё дело, — резко ответил ей принц.       Девочка вдруг увидела, что под его плащом, на поясе, висел тяжёлый, звенящий кошель. Она поняла. Семеро, уже каждый знал, чем занимается старший принц по ночам.       — Бордель? — тихо спросила Веларион.       — Какая тебе разница?       — Просто… рука болит? Может, не стоит сегодня?       Эйгон посмотрел на свою перевязанную руку, потом на неё:       — А что мне делать? Думать о том, что я проиграл твоему брату на глазах у всех и теперь каждый слуга будет надо мной смеяться?       — Никто не будет смеяться, — сказала она. — Они вообще не видели. Там были только мы.       — Это хуже, — покачал головой принц. — Те, кто видел, запомнят, а те, кто не видел, придумают. И то и другое — дерьмо.       Эймма уже не знала, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым, пустым, ненужным.       — Дай пройти.       Она посторонилась, и Эйгон шагнул к гобелену, отодвинул его, открывая тёмный проём.       На мгновение он замер на пороге, обернулся.       — Брошь спрячь. Носи под одеждой, если не хочешь потерять снова. Цепочка слабая, и замок сломан.       — Спасибо, — повторила та.       Таргариен дёрнул плечом — мол, не за что, и шагнул в темноту. Гобелен опустился за ним, скрыв проход. Коридор снова стал пустым и тихим.       Эймма стояла, прижимая брошь к груди, смотря на стену, за которой исчез юноша. Она думала о том, что только что произошло. Принц, который презирал всё, что было связано с ней и её семьёй, подобрал её брошь в песке, вот так просто отдал и ушёл в бордель. Почему? Зачем?       В коридоре стало холодно. Свеча догорала. Эймма разжала ладонь и посмотрела на брошь. Аметисты тускло блестели. Девочка спрятала её в карман, как велел Эйгон, и пошла обратно в свою комнату.       Уже в покоях она села на кровать, всё ещё дрожа. Наверняка сейчас в тайных ходах замка шёл Эйгон. В бордель, где можно было забыться. Принцессе становилось страшно от осознания того, что она понимала его.       Эймма наконец-то легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, погружаясь в сон. Надо будет завтра всё-таки починить брошь по совету принца.