Семь часов в раю

В мире до Падения была игра, где надо было бить по появляющимся фигуркам. Ударь крота, кролика, неважно. У Эйдена есть нечёткое, размытое и полное огней воспоминание о каком-то зале — аркаде; желтые, синие и красные автоматы, музыка и надувной молот, которым он радостно колотил по пластиковой панели с чёрными дырами, из которых выпрыгивали плюшевые «кроты». Кто был с ним и чей глубокий смех он слышит на фоне, Эйден не помнит, иногда это похоже на Спайка, иногда на Вальца, иногда на представление о том, каким был его родной отец. Эвакуационные конвои раздражающе напоминают ему эту самую игру — обычно он залезает на кузов броневика и бьёт появляющиеся со всех сторон раззявленные гниющие пасти. Те кусаки, что «поновее», вскакивают на капот и добираются до его лезвия — не-надувные молоты всё-таки тяжеловаты для него и мешают при прыжках, они эффективны только у миротворцев. Те кусаки, что «постарше», беспомощно клацают зубами у бортов, их головы такие прогнившие и иссохшие, что зачастую Эйден даже не портит оружие и сбивает их пинками. Ботинки потом мыть — абсолютное ублюдство, но починка лезвия в последний раз обошлась ему во весь запас кристаллов, вытащенный из тёмной зоны. Так что — Эйден гораздо лучше чистит обувь, чем чинит оружие. В конвоях есть даже сомнительные призы — в один раз Эйден нашёл среди хлама бронежилет, два ингибитора и три армейские аптечки, а в другой — пакет раскрошенных галет, ящик сгнивших «секретных отчётов», автоматные патроны и один щиток локтевой брони. Если ублюдки из ВГМ считали, что такие ценности достойны, чтобы их перевозить в бронированных отсеках и закрытыми под ключ, то он явно ничего не понимает в приоритетах старого мира. Так что — Эйден не особо любит эвакуационные конвои. По сути, это брошенные посреди улиц бронированные фургоны, с толпой заражённых и сомнительной наградой в комплекте. Многие из них разграблены задолго до него, а те, что остались, зачастую не стоят усилий. А ещё Эйден пилигрим — и это значит, что он всегда знает положение ближайшей вышки с уф-лампами, за долю секунды отличает надёжный карниз от рушащегося и оценивает расстояние прыжка с точностью до сантиметра и с рисками повиснуть на стене соседнего дома, цепляясь едва ли не одними ногтями за штукатурку. Проще говоря, живой пилигрим — это хорошо бегающий пилигрим (а также, быстро соображающий и далеко прыгающий), поэтому, встретив ночную толпу заражённых, — это происходит в его жизни чаще, чем у большинства других жителей Вилледора, — Эйден предпочитает убегать. Но всё его пилигримство ничего не значит для лейтенанта Роу. Потому что, видимо, предпочитаемый лейтенантом Роу способ обезопасить кого-либо — это закинуть его в фургон и запереть дверь. — Помогай, блять! — дверь движется неохотно, с пронзительным скрипом — этот звук собрал бы всех окрестных кусак, если бы те уже не толпились вокруг фургона эвакуационного конвоя. Роу тянет дверь на себя с усилием, пытающимся преодолеть тринадцать лет ржавчины — Эйден встряхивается и подныривает под локоть миротворца, присоединяясь — металл запорного вентиля врезается в пальцы. Кусаки стягиваются к двери, рыча и протягивая руки — к счастью, нагромождение тел их предшественников служит кое-какой баррикадой и замедляет их. В черепе одного из этих уёбков застрял любимый охотничий нож Эйдена, блять. Объединённой силой, дверь удаётся протащить ещё немного. Откуда-то вне поля зрения слышны крики — к счастью, ругань, а не стоны боли — другие миротворцы отступают под прикрытие уф-ламп на вышке. Эйден едва избегает локтя в лицо, когда лейтенант яростным рывком подтягивает дверь ещё ближе. Заражённый прижимается лицом к щели двери и шарит рукой внутри, рыча — Эйден откидывает его пинком. И бронированная дверь захлопывается. Со скрежетом металла о металл, Роу немного проворачивает запорный механизм. Эйден упирается спиной в стену и рассеянно моргает, пытаясь разогнать беспросветную тьму перед глазами. Не то чтобы на улицах было световое шоу, но годы ходьбы под звездами и луной оставили пилигриму неплохое ночное зрение. Однако, это предполагает наличие хоть какого-нибудь света. В фургоне темно, как в могиле — и зелёные огоньки биомаркеров больше похожи на цветные пятна от удара головой, поскольку света не дают. Эйден может слышать стук своей крови в ушах и тяжёлое дыхание Роу, трение пластин его брони, удары и скрежет снаружи, где заражённые пытаются вскрыть консервную банку, в которой скрылся их поздний ужин. Фургон даже немного раскачивается — Эйден чувствует, как дрожит стенка, к которой он прижимается, и на секунду чувствует ошеломляющее облегчение, что он не снаружи. — Бля. Эйден, у тебя фонарик есть? — голос Роу всё ещё звучит тяжело и хрипло — и так близко, что Эйден едва не врезается в него головой, когда дёргается. Волна чужого выдоха проходится по его уху и щеке. — Сейчас, проверю… — он хлопает руками по карманам, по поясу — ладонь натыкается на пустой подвес, где обычно висит фонарик, и Эйден с мучительной ясностью вспоминает, как использовал рукоять фонарика в качестве оружия, после того, как потерял нож. А это значит, что его фонарик сейчас торчит в глазнице кого-то из окончательно-дохлых кусак снаружи, и утром Эйдену придётся перебрать кучу гнилых трупов дважды. Блять. — Нет, потерял. Лейтенант молчит с такой основательностью, что Эйдена ещё разок вжимает в стену, и он напоминает себе, что его оборудование — не оборудование миротворцев, и ему не надо отчитываться перед снабженцами за проёбанное. Кстати о дожить до утра. Потому что выглядит наиболее вероятным, что у них с лейтенантом будет чрезвычайно сближающее совместное времяпрепровождение до тех пор, пока солнце не разгонит кусак. Возможно, их придётся отсюда выпиливать резаком по металлу. Эйден, конечно, надеялся поймать момент наедине, но… К счастью, по карманам куртки, которые он судорожно обыскивает, находится пять пакетиков с высушенными и измельчёнными грибами и целых четыре ингалятора. Он просадит все запасы, но, по крайней мере, не узнает, какая на вкус лейтенантская шея. Блять. Его мозги гниют заживо. — Что ты там шаришься? — Роу так близко, что Эйден задевает его руками, когда обыскивает куртку. Багажный отсек фургона не предназначен для того, чтобы сюда втискивались двое взрослых мужчин, один из которых в броне. — Считаю запасы антизина, — он сосредоточенно ощупывает ингалятор, пытаясь отличить те, что придают энергию, от тех, что подавляют вирус. Была едва ли полночь, когда на них хлынула волна заражённых, гнавшаяся за каким-то самоуверенным бедолагой, и вся сторожевая вышка втянулась в бой. Сейчас Эйден может без ламп проводить от силы пятьдесят минут, и сколько-то времени он потратил в бою. Он прислушивается к своим ощущениям — колено лейтенанта упирается в его бедро, от того пахнет жжёной электроникой, мокрой шерстью и керосином и его дыхание всё ещё касается щеки пилигрима, в животе скручивается волнение… Блять. Не те ощущения. Эйден выдыхает и заставляет себя отрешиться и поискать знакомую ломоту в костях, накатывающую лихорадочную энергию и жар, сдавливание в лёгких, ощущение качающегося пола под ногами — да сука, снова не то, пол и правда качается, — все те маркеры, которые подсказывают, что его время истекает. Пока ничего нет. Значит, какой-то запас времени есть. В худшем случае, он просто откроет дверь и выскочит наружу — заражённый против заражённых. — Если нужно, у меня… — Нет! — крик Эйдена в крошечном пространстве фургона кажется почти оглушительным, отражаясь от металла. Заражённые снаружи воют и скребутся ещё активнее. — Нет. Лейтенант. Роу. Нет. Пустые глаза Андерсон всё ещё преследуют его во снах. Эйден заработал три рваные раны на ноге, химический ожог на щеке, растяжение запястье и неизвестное число ушибов, пытаясь вытащить её вовремя, но этого оказалось недостаточно. Он не обманывается о причинах — если бы он был чуть настойчивее в своём отказе от антизина в тоннелях, она бы оставила хоть что-нибудь себе и продержалась до запуска лифта. Её смерть — его вина. — У меня есть уф-вспышки, — Роу говорит с умиротворяющим гудением в голосе. Эйден прислоняется головой к стенке и заставляет себя дышать. Адреналин боя и его последнего возражения отступают, оставляя его измученным и отупевшим. Тело ноет, голова кажется пустой. Роу звучит спокойно — с гораздо большим уровнем спокойствия, чем можно ожидать от человека, запертого на одном квадратном метре с заражённым. Если Эйден оторвётся от стены и качнётся вперёд, он упрётся в лейтенантскую грудь и сможет почувствовать мерное движение вдоха и выдоха. Вибрацию горла от голоса. Биомаркер лейтенанта поднимается, будто тот протягивает руку к Эйдену, как к нервному животному. Эйден чудом заставляет себя не ткнуться навстречу зелёному пятну. — Да, да. Вспышки — это отлично, спасибо, Роу. Темнота обостряет чувства. Внутри фургона пахнет пылью, ржавчиной и тем особым запахом прелых тряпок, к которому Эйден привык в заброшенных домах. Багажный отсек — чуть полтора шага в ширину, чуть меньше шага в длину, и правым плечом Эйден утыкается в стенку, чтобы не уткнуться всем остальным в лейтенанта. Неожиданная и неприятная мысль — хватит ли им воздуха? Бронированные фургоны конвоев должны выдерживать испарения химикатов, и любая вентиляция — даже если бы она пережила более десятилетия заброшенности — включалась бы не из багажного отсека. Воздух уже кажется душным — или это лично Эйден задыхается. Так или иначе, он шарит руками по стенке, отделяющей задний отсек от основного, ища проломы или отверстия. — А теперь что? — лейтенант, видимо, не переносит, когда хоть что-то находится вне его контроля и командования. — Ищу вентиляцию, — Эйден продолжает сосредоточенно ощупывать стену, он никогда особо не приглядывался к внутреннему строению фургонов, но ему казалось, что по верху должно что-то быть. Лейтенант молча присоединяется — Эйден чувствует его бедром и плечом, в темноте двигаются два пятна биомаркеров с шорохом ладоней о металл. — Нашёл что-то, — биомаркер Роу задран вверх у центра стенки. Эйден тянется к нему — сталкивается ладонью с ладонью Роу. Руки у лейтенанта горячие и сухие, даже при небрежном ощупывании под пальцами оказываются бугристые линии шрамов и ожогов. — Сюда. Руку Эйдена направляют к краю небольшого вентиляционного отверстия между отсеками — он тыкается пальцами в решётку и чувствует легчайшее движение воздуха, такое зыбкое, что он мог бы его пропустить, если бы все его чувства не были обострены. — Надо заглянуть. Пилигрим пытается отступить от стенки, чтобы дать себе хоть немного пространства для толчка — возможно, он сможет подпрыгнуть, зацепиться за решётку пальцами и упереться ногами… — Я подсажу. Когда Роу движется — рост, броня, телосложение человека, привыкшего к молоту или булаве, — это похоже на перестройку всего пространства. Грохот металла о металл, шорох тканей, выдох. Эйден водит перед собой рукой: под пальцами оказываются волосы Роу — это канцелярская резинка? — неровный от переломов кончик уха и плечо. Блять. Иногда, Эйден ненавидит свою жизнь — теперь он ближайший месяц будет вспоминать эти короткие смазанные ощущения каждый раз, как будет вечером укладываться на матрас в убежище. Биомаркер светится, как сигнальный огонь — наступать сюда. Эйден становится на подставленное колено и приникает лицом к вентиляционному отверстию. После абсолютной темноты багажного отсека светлеющая полоска там, где верхний люк фургона открыт, кажется яркой и сияющей. — Тут приоткрыт люк. Мы не задохнёмся, лейтенант, так что можем располагаться поудобнее, — Эйден спрыгивает, врезаясь плечами в дверь, и издаёт облегчённый смешок — с воздухом и запасом антизина, их убежища не выглядит таким уж плохим. В конце концов, когда бы ещё пилигрим мог претендовать на целую ночь безраздельного внимания Роу. — Ну вот и всё, парень. Почти отель пять звёзд, — Роу вторит ему сухим юмором. Снова шорох тканей и пластин брони, движение воздуха. Эйден улыбается — широко и, должно быть, немного безумно, но в темноте всё равно не видно, так какая разница? Видимо, как только Роу перестаёт беспокоиться о собственной неминуемой смерти, он начинает думать о смертях всех остальных. В темноте треск рации кажется ещё более пронзительным и неприятным. Технически, Эйден не имеет права подслушивать «переговоры миротворцев», но очень сложно дать уединение в таком крошечном пространстве — только если из вежливости притвориться, что затыкаешь уши. — Брукс, приём. Брукс, приём, — рация плюётся обрывками слов. Видимо, бронированный фургон сделан с таким запасом прочности, что даже радиоволны сбивает. Роу продолжает допытывать рацию — Эйден бездумно смотрит на вспышки красного огонька приёма-передачи. Из того, что удаётся собрать — все остальные добрались до защиты ламп, двое солдат ранены — никто из отряда Роу — но в остальном, без потерь. Тот несчастный дурак, который притащил к сторожевой вышке процессию бегунов, плевунов и прочих забавных зверушек, тоже жив, но отказывается вылезать из-под стола и скулит. Эйден не знает, сочувствовать придурку, злиться — пилигрим мог бы уже мирно спать или хотя бы играть в карты с дежурными — или благодарить. — До утра командование на тебе, отбой, — Роу прощается почти с наслаждением в голосе. Огонёк рации погасает, и Эйден слышит удовлетворённый протяжный вздох. — Вообще выходной, смотри-ка. Если бы Роу был сейчас на сторожевом посте, то, как старший по званию, возился бы с дознанием — что за добрый гражданин путешествует по ночам, зачем, почему один и где он собрал такую коллекцию разных тварей. — Конечно, лейтенант, чем займётесь во внеплановый выходной? Можете подремать стоя, можем поиграть в слова, можем послушать музыку — смотрите, как гармонично скребутся, — Эйден отшучивается. Биомаркер убавился только на три полоски — у него — и целый — у Роу, так что даже до первого приёма антизина или использования уф-вспышки ещё есть время. — Ага, потанцуем, — Роу коротко смеётся. У него приятный смех — хоть смеётся он редко, но сейчас всё хорошее редкость, — но в темноте звук кажется более низким и глубоким. Эйден чувствует странно сдавливание в горле, но это непохоже на удушье от подступающего обращения. Они устраиваются на полу — пилигрим пытается подобрать ноги под себя, чтобы освободить как можно больше места — у Роу защитные щитки на коленях и голенях, помогает, когда чёртовы кусаки ползают по земле, как уродливые ящерицы, но вряд ли удобно сейчас. На биомаркере Роу убавляется первая полоска. У Эйдена — четыре. — Зачем ты вообще за мной полез? Пялиться в абсолютную темноту смысла нет — только голова начинает болеть от напряжения, так что Эйден закрывает глаза и прижимается затылком к прохладной металлической стенке. За стенкой глухо рычат кусаки, но без прежней ярости — просто болванчики, потерявшие цель, будут так стоять, пока что-то ещё их не отвлечёт. Его вопрос повисает в удушающей тишине. — Потому что никто не ходит в одиночку, пилигрим, — о, если Эйден чему научился за дни наблюдения за лейтенантом, так это распознаванию, когда Роу не хочет отвечать. Но увиливать — это не по-командирски, так что Роу обычно осаживает собеседника, давя на звание. Пилигрим — достаточно похоже на звание. Так что, Эйден будет «пилигримом», когда Роу им недоволен или хочет постоять в позе властного мудака, «парнем», когда Роу чувствует себя благодушным и шутливым, и по имени — когда они говорят всерьёз. Сейчас ему надо имя. — Роу. Я не миротворец, я могу и умею сбегать. Миротворцы не бегут, миротворцы гордо умирают — Эйден ненавидит видеть бронированные фигуры на улицах, шатающиеся и окровавленные, и избегает этих стычек — во-первых, тяжело попасть в щели брони для смертельного удара, во-вторых, он знаком со многими патрульными и не хочет вглядываться в лица свежих кусак. Поэтому одинокая фигура в синих цветах на улице почти всегда будет означать ещё один жетон на стене памяти — живые миротворцы ходят по два, по три. Он может понять, к чему клонит Роу, но должен провести границу — он не один из его солдат. — Если бы ты не пошёл за мной, я бы сбежал — рядом был фонарный столб и балкончики, — это жестоко, но Эйден должен. Когда волна заражённых выплеснулась на сторожевую вышку, Роу, три человека из его отряда и примкнувший к ним днём пилигрим устраивались на ночёвку. В последнее время, Эйден выучил графики и маршруты патрулей 4-04ых по Нью-Даун Парку и нередко присоединялся к ним — особенно, если в патруле был сам лейтенант. В этот раз они не успели вернуться к форпосту до темноты и остановились на одной из уличных сторожевых вышек. Один Эйден мог бы рискнуть и пробежать пару-тройку кварталов по крышам к Рыбьему Глазу — освещённый шар в небе служит прекрасным ориентиром — но ему обещали свежего тыквенного супа, когда они утром доберутся до Калверта. А потом — бегущий между брошенными машинами и кричащий человек, трое прыгунов следом, лавина волочащих ноги кусак из всех окрестных переулков и визжащая тварь, от вопля которой у него только недавно перестало звенеть в ухе. К счастью, Эйден давно отвык разуваться и выпускать из рук оружие, когда спит где-то, где его и окружающий мир разделяет менее трёх дверей. По плану, все сторожевые вышки должны быть оборудованы мощными лампами и запасными генераторами, но в реальности Эйден отлично знает прорехи в световой стене и слабые места, где заражённые могут приблизиться достаточно, чтобы пробиться в вышку — особенно, когда они идут тупым стадом, и задние наваливаются не передних, выталкивая их. Поэтому их лучше отбивать — по крайней мере, прыгунов, те разумны в каком-то животном смысле и понимают, когда добыча не стоит усилий. Тяжело поверить, что когда-то они были людьми, они больше похожи на естественных хищников. Так что — миротворцы вступили в сражение. Так что — Эйден высунулся вперёд, у него нет выучки и привычки, чтобы сражаться в строю, и он бы просто мешал другим, толкаясь локтями. Так что — лейтенант сунулся за ним, и они оказались впереди остальных миротворцев, и их окружили заражённые. Заброшенный эвакуационный конвой оказался просто безумной удачей — один Эйден мог бы сбежать поверху, большинство заражённых едва волочат ноги и не могу последовать за ним, но тогда бы он оставил Роу. И Роу молчит. Эйден сильнее вжимается головой в стенку, заставляя себя оставаться неподвижным — хотя в темноте это и бессмысленно, он мог бы позволить себе «ёрзать», как говорит Лоан, — и тихим. Он мог бы, он хотел бы разрядить напряжение шуткой, сменить тему, но… Нет. — Пару лет назад, — Роу звучит надтреснуто. Побеждённо. Эйден сжимает зубы, — я послал пацана одного в тёмную зону ночью. Ему надо было преподать урок — пиздюк зелёный, проспал учения, проебал оружие. Офицеров учат — если миротворец слабак, надо закалить, слабаки дохнут быстро и бесполезно. В темноте, Эйден кладёт руку на голень Роу, просовывая ладонь под щиток брони, и сжимает пальцы. Если бы они могли друг друга видеть, он бы не сделал так, но темнота в какой-то мере освобождает. — Посреди ночи я побежал за ним. Было поздно. С тех пор, блять, я поклялся — никто из моих солдат не ходит в одиночку, — Роу практически рычит, но — Эйден потратил много времени, наблюдая за ним, как наблюдаешь за редкой птицей в природе — издалека, скрытно и не выдавая интереса. И в голосе лейтенанта не гнев — не только гнев, по крайней мере. — Роу. Но я не один из твоих солдат, — Эйден снова сжимает пальцы на чужой ноге — штанина грязная и чем-то заляпанная, возможно, хорошо, что он не может приглядеться. Он торопится пояснить. — И я не солдат Мэтта. Я благодарен тебе за защиту, но я могу — и буду — убегать. И возвращаться к тебе, к твоему отряду живым. Недаром же Вержбовски шутит, что я ваша канарейка, а? — Канарейки умирают, чтобы предупредить шахтёров об опасности, — ответ Роу заставляет Эйдена поморщиться. Ему придётся спросить, что, чёрт возьми, Трент имел в виду — сам он думал, что канарейки что-то вроде ручных птиц. — Ну, это в шахтах, а мы обычно на улицах, насколько я помню. Я сбегу, Роу. Ты не оставляешь меня одного, ты даёшь мне возможность для манёвра. Лейтенант молчит. Эйден ещё немного держит руку на его голени и убирает, когда это становится слишком смущающим. Ещё немного перевода с лейтенантского — сейчас Роу недоволен им, но не может возразить и неохотно смиряется. — Сдохнешь — назад не приходи. Эйден считает это за согласие. За разговором, он не замечает нарастающей боли в теле — приступ удушья и жара заставляет его захлебнуться воздухом и уткнуться лбом в колени. Зрение плывёт — он не может различить, одна или две полоски остались на биомаркере. — Эйден? Эйден, блять! С треском, загорается уф-вспышка — свет заставляет его зажмуриться, в глазах плывут цветные пятна, но он старается подставить как можно больше кожи — лицо, руки — под свет. Жжение, как будто обгорел на солнце, постепенно утихает, а лихорадка отступает. Эйден приоткрывает слезящиеся глаза — за время его приступа лейтенант успевает подняться, и теперь неловко нависает над ним, отчего багажный отсек кажется ещё меньше. Фиолетовый свет резко выделяет все рытвины шрамов и ожогов, под глазами глубокие тени, а по щеке тянется след брызнувшей чёрной крови. Это похоже на рассвет после долгой ночи. Так же красиво, по крайней мере. Сам отсек выглядит ровно настолько пыльным и маленьким, как и ощущался, если бы Эйден не привык спать в шкафах и на чердаках, ему могло бы стать неуютно. Следы ржавчины кажутся тёмными пятнами, а стенка с вентиляционной решёткой полна глубоких длинных царапин. — У т-тебя вот т-тут, — Эйден едва не протягивает руку к щеке Роу, но показывает на себе. В свете угасающей вспышки, он видит, как лейтенант растерянно вытирает лицо. — Разве вы, миротворцы, не должны с-содержать себя в чистоте и порядке? — Уймись, шутник, — в наступившей темноте, Роу с недовольным ворчанием и грохотом снова устраивается напротив. — К Тренту я тебя больше не подпущу, он дурно на тебя влияет. — Как думаешь, из меня бы получился миротворец? — без кипящего в крови вируса тело кажется лёгким, как наполненный горячим воздухом шар, так что Эйден чувствует себя легкомысленным. — Я был бы не против быть под твоим командованием. С другой стороны отсека раздаётся глухой удар. Секунда тишины — и задумчивый, гудящий в горле звук. — Как из дерьма пуля, парень, из тебя миротворец, — Роу говорит серьёзно, но беззлобно. Эйден снова прижимается затылком к прохладной стенке и пытается представить себя в синих цветах и броне. Подъём по расписанию, общая столовая, общие душевые, общие казармы, плац, патрули и дежурства. Интересно, а новобранцы сами выбирают, где служить… — Не надо тебе, — голос Роу смягчается, когда Эйден не отвечает. — Ты слишком свободолюбивый и плохо подчиняешься тупым приказам, так что лучше оставайся пилигримом. Тебе это больше идёт. А к моему командованию ты и так прилип, я тебя чаще рожи своего сержанта вижу. Это откровеннее, чем Эйден ожидал услышать — видимо, темнота развязывает язык не только ему. Среди миротворцев не принято подвергать сомнению слова командира — хотя, он слышал в Рыбьем глазу пару историй о том, что у лейтенанта как раз-таки есть история неподчинения приказам. Откровеннее — и его тупой, тупой мозг теперь будет неделями цепляться за идею, что Роу нравится его «пилигримство». Блять. Завтра, выбравшись из этой консервной банки, он найдёт Лоан, бутылку какого-нибудь крепкого пойла — в конце концов, Фрэнк пока ни разу не заметил прореху в своих запасах, — и будет пить до тех пор, пока все глупые надежды не вымоются из его головы. Он будет ныть Лоан о лейтенанте, перебирая каждую чёртову реплику их разговора, Лоан будет смеяться или дёргать его за волосы, пока он вытирает лицом столешницу, и всё станет, как прежде. Но сейчас есть только тёмный и маленький багажный отсек, и его полыхающих ушей не видно. — Что это, я слышу в вашем голосе симпатию, лейтенант? — Блять, не делай так, ты звучишь, как чёртов Райнер, — в голосе Роу неподдельное отвращение. Это возвращает Эйдена к смеху, отвлекая от всяких… Всякого. Тишина между ними не напрягает. Из болезненного любопытства, пилигрим сосредотачивается на ощущениях своего тела — каждая царапина, каждый неудачный прыжок, отдавшийся в колени и лодыжки, ноющие синяки, сухая обветренная кожа на костяшках и щеках, тяжесть в мышцах и костях — он провёл на ногах весь день, поднявшись с рассветом, и усталость сказывается. Роу, наверняка, не легче. Но поспать им вряд ли сегодня удастся — хотя, про лейтенанта Эйден не знает, но сам он отчётливо осознаёт и убывающие полоски на биомаркере, и скрежет кусак — стенка хоть и железная, но не особо толстая и глухая, и мерное дыхание лейтенанта. Близость его тела. Это, должно быть, самый долгий период времени, что они проводили только вдвоём. Нет, есть десятки часов в патрулях, в закусочной, на аванпостах, куда Эйден следует, как прикормленная псина в ожидании подачки. Подачка — хлопок по плечу от Роу, когда тот поздравляет с успешным завершением задания, разлаживающаяся хмурость его лба, когда Эйден приносит термос с горячей едой из закусочной, возможность наблюдать, когда лейтенант читает почту — увлечённый настолько, что не замечает ищущих, исследующих взглядов. Пилигрим ценит живучее свободолюбие Выживших и их способ устраивать праздник из мельчайших событий, бочки эля и пары гирлянд, и Рыбий глаз хорош — это самое близкое, что у него было к дому, за многие годы, а Лоан — самое близкое к сестре. (В некоторые дни Эйден ненавидит себя за то, что спутанные, размытые воспоминания о Мие начинают принимать другие черты. Были её глаза зелёными — или карими? Была ли её кожа светлее или темнее, чем у Эйдена? Он может только надеяться, что все те услуги, которые он обменивает на мучительно медленный сбор информации, окупятся, и он найдёт Мию и получит все ответы. Лоан она наверняка понравится — а у Эйдена будут две раздражающе-властные и насмешливые сестры.) Эйден ценит Выживших… И что бы Роу ни думал о его несочетаемости с миротворческим уставом, Эйден также ценит некоторую долю предсказуемости в окружающих, а Вилледор заставил его научиться принимать чужую помощь — и миротворцы последовательны в этой помощи, а главное, совершенно безличны — «гражданин, что случилось?» Мудаки встречаются везде, но во фракции законников, по крайней мере, есть устав — если бы такой устав был на Базаре, возможно, у Эйдена не было бы трёх новых шрамов от всех сделок, когда заказчики решали не придерживаться правил и пытались наебать его и на добычу, и на оплату. Так что — пилигрим не чувствует себя дурно, помогая некоторым из миротворцев. Просто совпадение, связанное с близостью острова Калверт, что зачастую этими «некоторыми» оказывается отряд 4-04. И Эйдену нравится отряд — он научился игнорировать хмурые взгляды Берислава, помнящего его со Старого Вилледора, отвечать на шутки Трента, терпеть разглагольствования Хадсона о стряпне его жёнушки. Но когда он с отрядом, Роу превращается из человека в командира, и Эйден получает внимания не больше, а то и меньше, чем любой из солдат. В конце концов, он вне цепочки командования. Тогда как внимание Эйдена почти полностью уделено Роу. И ему надо отвлечься, а то он снова загонит себя в уныние, слишком долго думая о своей наивной и безнадёжной влюблённости в железного лейтенанта. Его ноги затекли от неудобного согнутого положения. И задница постепенно принимает форму стыка между стеной и полом — так что он пытается выпрямить ноги, утыкаясь кроссовками в ботинки Роу. Ну, наверное в ботинки. Так что — Эйден наклоняется, стремясь потянуть одеревеневшую спину, и шарит рукой — ага, ботинок, шнурки, щиток на голени, выступ колена… — В моё время сначала приглашали на свидание, — сухо отмечает Роу — голос разбивает густую тишину. Эйден крупно вздрагивает, когда на его руку ложится горячая ладонь. Он зажат между чужим коленом и чужой ладонью — без какой-либо силы, но это ощущается плотнее тисков, на которых миротворцы правят свою броню. — Что теперь ищешь? — Куда ноги вытянуть. И это ты меня затащил сюда, на всю ночь, только вдвоём… Блять. Он роет себе могилу. Утром из фургона достанут его труп и почётно похоронят в ближайшей канаве, ну или он не вылезет из своей комнаты в Рыбьем глазе до тех пор, пока Роу не забудет его лицо, имя, голос и тупые подкаты. Руку он отдёргивает назад — кожа горит, как будто вместо лейтенанта он потрогал бок печки. Ноги неловко вытягивает вдоль ног Роу. — Если бы я тебя приглашал, я бы покормил для начала, — это заставляет Эйдена отвлечься от всех глупых мыслей и скривиться. Сейчас он действительно не отказался от миски горячей похлёбки… Даже не горячей — подошла бы та, что он оставил у своего спальника, когда схватил оружие и бросился на крики. И сейчас в животе неприятно ноет. Ему не впервые испытывать голод — однажды он провалился в горную пещеру и пять дней выживал на просочившейся дождевой воде, пока нога не поджила достаточно, чтобы выбраться, — но Вилледор его смягчил и разбаловал. Эйден привык, что хотя бы раз в день получает щедрую порцию горячей еды. — Ну, мне всё ещё обещали этот тыквенный суп, — он нигде не видел таких огромных тыкв, как на Калверте. По слухам, живущая там слепая старуха — ведьма, и эти урожаи — результат её колдовства, но Эйдена это не слишком волнует, пока он может таскать с кострищ запечённые сочные ломти тыквенной мякоти. С солью бы… Может, в карманах что-нибудь завалялось? Лоан не раз дразнила его хомяком, за то, сколько хлама он собирает — Эйден великодушно игнорирует эти насмешки, особенно когда все натащенные им платы, бутыльки медицинского спирта или пищевые порошки из пайков ВГМовцев удаётся обменять на ремонт оружия или новую шмотку. Наощупь искать неудобно — он снова жалеет, что потерял фонарик. У лейтенанта его и быть не может — обязанности и роли в отряде строго разделены, оборудование под счёт и расчёт, никто не должен ходить в одиночку, поэтому обычно двое рядовых несут мощные прожекторы, если нужен свет. Лейтенанты оборудование на своём горбу не таскают, груза ответственности и стальных яиц достаточно. В кармане штанов находится что-то небольшое и твёрдое, по форме похожее на орехи — с тем же успехом, правда, это может быть красивой речной галькой или гранулами горючей смеси, и Эйден не слишком хочет пробовать на зуб. Жаль, запасы сушёного мяса он вчера щедро внёс в общий ужин. Зато находится фляжка — Эйден скользит пальцами по гладким металлическим бокам — кое-где глубокие царапины, а на крышке зазубрины, — и пытается вспомнить, откуда он это взял. На его флягу для воды не похоже. Смутно вспоминается, что Лоан выхватила эту фляжку из рук Фрэнка, когда они ругались прошлым утром, а потом Эйден осторожно вытащил её из руки Лоан, чтобы та случайно не проломила кому-нибудь голову на эмоциях, слишком сильно размахивая… И, видимо, не вернул. А это значит, что он застрял в темноте, с горячим лейтенантом и некоторым количеством алкоголя, который поможет притупить голод и немного скинуть нервное напряжение. Напиться так, чтобы забыть про меры безопасности, они не смогут — жидкость плещется во фляжке, когда Эйден качает ладонью, бьётся о стенки, и по ощущениям, там едва ли половина. Между телосложением Роу и метаболизмом Эйдена, это сущий пустяк, но если им предстоит сидеть без света ещё несколько часов, выпить — не худшее занятие. — Что у тебя там плещется? — зелёный биомаркер Роу — не хватает двух полосок, у Эйдена не хватает пяти, — маячит в воздухе, как будто лейтенант протягивает руку. — Фирменное пойло Фрэнка. — Блять, парень, застрять с тобой на всю ночь было моим лучшим решением! Давай сюда, — зелёный огонёк дёргается в воздухе в отчётливом требовании, и Эйден ухмыляется. Не так быстро. — Роу, помнишь ту игру на дне рождения Даниора? Которую Лоан любит, — он провёл несколько вечеров с Лоан, запертым в её комнате из-за ужасной погоды, и каждый из них заканчивался обоюдными личными и болезненными вопросами, которые она милосердно оборачивала в игру. Лёгкая возможность отказаться, выпив. Должно быть, так постоянно живущие в одном сообществе люди и строят отношения — через разговоры о жизненном дерьме; Эйден не уверен, но теперь он однозначно лучше понимает Лоан. Не на уровне лейтенанта, конечно, там половина беседы проходит в движениях бровей, закатывании глаз и произнесении имён с особым ударением, но он смутно надеется, что это вопрос времени и совместной выпивки. Ну, и странно приятно говорить с кем-то о своём прошлом. Эйден не то чтобы привык рассказывать историю своей жизни — о трети этого дерьма он не видит смысла говорить, потому что описать Вальца и лаборатории… Сложно. Тут Лоан понимает его на том особом уровне, где, когда один из них прерывается посреди фразы, они несколько минут совместно смотрят в стену и так же молча пьют. А ещё о двух третях его жизни говорить никогда особо не приходилось — единственным повторяющимся спутником для него был Спайк, а он немалую долю раннего периода пилигримства Эйдена застал, а об остальном не спрашивал. Так что — да, Эйден приобрёл новый интерес к личным разговорам, и если это поможет ещё немного вытащить лейтенанта из его брони, то он будет только рад. Роу интересует его — во многих смыслах. Не только как потенциальный союзник, проводник по новому поселению или источник сделок, но и как человек — Эйден хочет знать глупые вещи, вроде того, какой табак предпочитает Роу, если может выбирать, присоединяется ли он к хоровым пениям в баре миротворцев по вечерам, держит ли во внутренних карманах сентиментальные мелочи на удачу и предпочитает ли вставать рано или бодрствовать по ночам. — Вы двое просто сговорились подвергать меня унизительным допросам, да? — Ага. Меняю правила, пьёшь, если ответил, иначе пропускаешь, — Эйден ухмыляется в ответ на ворчание. — Первый вопрос… Как вы познакомились с Лоан? Это отличный вопрос, по его мнению — Роу вряд ли смутится или разозлится, Эйден не слишком хочет застрять в консервной банке с разъярённым лейтенантом, но ответ должен быть долгим, и пилигрим может узнать немного больше сразу об обоих своих любимых людях. Идеальная сделка. — Нечего там рассказывать, — тем не менее, голос Роу становится… мягче, если бы Эйден решился применить это слово к лейтенанту. — Она крутилась у Фрэнка и прочих Бегунов под ногами, а Фрэнк тогда активно катил яйца к Мэтту — совместные усилия, лучшее будущее, все дела. Ну и ко мне пристал — предлагал присоединиться к их отряду народных героев. А Лоан решила, что всё должно быть, как хочет Фрэнк, и взялась меня убеждать. Так и познакомились. Эйден может себе это представить — Лоан протащила его через половину Сентрал-Луп после их второй встречи, движимая энтузиазмом и восторгом от вернувшегося электричества. А лейтенант — самый упрямый мудак, когда его пытаются заставить сделать то, чего он не хочет. Непреодолимая сила и неподвижный объект, как говорил Спайк. — Ладно, засчитываю, — Эйден протягивает фляжку перед собой, и чувствует, как чужие пальцы натыкаются на его, общупывают ладонь и смыкаются поверх, прижимая его руку. — Пусти, или мне тебя поить? — Ага, на брудершафт, — фляжка вынимается из его пальцев, и Эйден сразу жалеет о разорванном прикосновении. Тот довольный, низкий гул, который вырывается из горла Роу после первого глотка, отдаётся жаром по щекам и ушам пилигрима. Темнота делает все звуки как будто более отчётливыми и объёмными, особенно на фоне фонового скрежета и скулежа кусак, и этот звук удовольствия… Эйден сразу же начинает думать, как услышать его снова. — Мой вопрос. С кем ты был до того, как пришёл в Вилледор? — С… — Эйден запинается. Ответить можно разными способами — он зимовал в поселениях, обменивал навыки на еду и припасы, иногда сопровождал кого-то между общинами, но никого из этих людей не встречал дважды и не возвращался назад. — Со Спайком. Он мой… Учитель? Он тоже пилигрим, и я встретил его подростком, он сопровождал меня в нескольких первых переходах. И потом иногда появлялся, когда мы оказывались недалеко. — Ты скучаешь по нему? — зелёный огонёк биомаркера снова движется навстречу — Эйден протягивает руку, сталкивается с Роу и перехватывает фляжку. На его собственном биомаркере мигает и погасает предпоследняя полоска. — Проклятье, сейчас… Фляжка грубо вталкивается ему в руку, и Эйден слышит щелчки застёжек и шорох ткани. — Роу, погоди. Я использую ингалятор, вспышки нужны нам обоим, а у тебя ещё много времени. Ингаляторы всегда оставляют его рот и глотку онемевшими, а на вкус чем-то похожи на речную мяту и гнилое мясо одновременно. Эйден делает глубокий вдох и пережидает дрожь, распространяющуюся по телу. Симптомы заражения не такие сильные, когда он сидит на одном месте и не напрягается — похоже на то, как лягушка может свариться в постепенно нагреваемой воде. Больше всего он боится обратиться во сне, не заметив этого. Зелёный огонёк биомаркера всё ещё в воздухе, как будто лейтенант держит руку протянутой, и медленно опускается только тогда, когда Эйден снова говорит: — А что касается вопроса — это второй, не жульничай. (Эйден не хочет копаться в том противоречивом клубке эмоций, что вызывает у него Спайк. Он бросается старшему пилигриму навстречу с радостью, когда они пересекаются, но… Сейчас ему слишком спокойно и хорошо, чтобы думать о Спайке и их последней встрече.) Горло фляжки открыто, чудо, что не пролилось, пока Эйден трясся после приёма антизина. Жидкий огонь смывает застрявший по рту привкус ингалятора и прокатывается по пищеводу. О чём ему спросить Роу?.. Копаться в прошлом — слишком сложная тема, спрашивать о планах миротворцев — на самом деле, Эйдену не слишком нужна эта информация, а на что-то такое простое, как «любимый цвет», Роу ответит слишком быстро и просто. О чём же его подначивала спросить Лоан?.. Эйден с трудом сдерживает ухмылку — по крайней мере, звук, — когда вспоминает, как лейтенант ворчал и отнекивался от просьбы спеть. Это действительно было что-то — удивительно, как человек с таким глубоким голосом, чьи приказы даже Выживших заставляют неосознанно вытягиваться по струнке и отдавать честь, может так дерьмово и нескладно звучать. Пилигрим, может, и не слишком быстро читает, а пишет и вовсе каракулями, но он привык запоминать на слух указания, послания, истории — бумага слишком ненадёжна, особенно в долгих переходах, когда он может потерять дорожный рюкзак или упасть в реку, удирая от погони. Так что Спайк тренировал его помнить наизусть. Что там было у Роу? Ты моя бродяжка, пусть внешне я суров слегка, но пойти готов всегда с тобой… …на этот раз, Эйден то ли не так пьян, то ли не так ошеломлён, не пробежав весь район на скорость с заражёнными и бандитами, чтобы успеть на празднование, но… — Роу, то, что ты пел у Даниора на празднике?.. — Эйден запинается, не зная, как продолжить вырвавшийся вопрос. Роу, я наивный отчаявшийся дурак, который видит намёк там, где его нет? Роу, я просто дурак? Роу, это какая-то шутка, которую я не понял сразу, и мне лучше открыть дверь и самому выпрыгнуть к кусакам, чтобы не делать всё неловким? — Блять, парень, — лейтенант тяжёло, глубоко вздыхает. Эйден подбирается на своём месте, напряжение гудит в мышцах — он предпочёл бы двигаться или бежать, но они заперты в крошечном грузовом отсеке, и пауза затягивается. — Ты же не дурак. Если бы я хотел просто повеселить народ, я бы спел похабную шансонетку. Но ты, конечно, охуенно выбрал момент, чтобы вспомнить. Ответ оставляет его онемевшим и оглушённым. Роу наощупь — по огоньку биомаркера — находит его ослабевшую руку, вынимает фляжку и делает пару глотков — Эйден слышит, как двигается его горло и плещется жидкость, и пару мгновений в его голове нет ничего, кроме этих звуков. — Нет, Роу, сейчас самое время. Они всё ещё заперты в крошечном грузовом отсеке, впереди несколько часов, темнота милосердна, и если Эйден не ударился по пути головой слишком сильно, то он сейчас слышал признание. Если он сейчас сменит тему, то он готов поклясться своим знаком пилигрима, что они никогда больше не вернутся к этому разговору, и Эйден потеряет любой шанс забраться под лейтенантскую броню — в любом из смыслов. Господь милосердный, они действительно наедине, и впереди несколько часов… Склонность обдумывать — не лучшее качество для пилигрима, потому что, когда прыгаешь от одной крыши к соседней, нельзя отвлекаться на размышления. Доверяй телу. Доверяй интуиции. Так что — Эйден лёгким отталкивается от пола и перебрасывает своё тело в строну, где сидит Роу — чтобы оказаться верхом, оседлав бёдра и больно ударившись коленом о пол — темнота не дала верно оценить расстояние. Щиток брони впивается ему краем во внутреннюю сторону ноги. Его шипение от боли сливается с лейтенантским возгласом: — Блять, ты что творишь? — одна рука оказывается у него на бедре, вторая — огонёк биомаркера повисает в воздухе в стороне, видимо, не давая разлиться фляжке. С такого расстояния, Эйден чувствует, как выдох Роу касается его лица. Слабо пахнет алкоголем и горечью травяной заварки, которую все пьют на заставе перед бессонными ночами. — Если я тебя сейчас поцелую, ты разобьёшь мне лицо? — лучше спросить, но Эйден чувствует, как сжимается рука на его бедре — почти до боли, но он приветствует это каждым своим обострённым чувством. Так близко, он чувствует дыхание Роу и тепло его тела в просветах между защитными щитками, между их лицами вряд ли наберётся хотя бы пятнадцать сантиметров, и он вглядывается до рези в глазах, но всё ещё вынужден полагаться только на звук и движения чужого тела под ним. Эйден пропускает, когда вторая рука оказывается у него на затылке, и Роу наклоняет его голову вперёд. Они сталкиваются лбами, Эйден кончиком носа чувствует разлом шрама, разорвавшего щёку Роу, и обхватывает его лицо двумя ладонями, чтобы хоть как-то дать себе ориентир. Это неуклюже, но он припадает к этому, как к первому источнику воды спустя множество дней в пустошах. Чужие губы — всё та же горечь заварки и алкоголя, и вначале Эйден проводит языком, собирая вкус, и только затем прижимается ртом. Рука на его затылке надавливает, невольно дёргая за волосы, но ему плевать. Он неловок, неопытен, бестолков и жаден. Звон металла о металл и резкий запах алкоголя — только это заставляет Эйдена оторваться. Самый громкий звук в фургоне, заглушающий даже скрежет кусак и далёкий вой автомобильной ловушки — это его сбитое дыхание. Губы горят, кожа чувствуется обожжённой — от прилива крови, от жара между телами или от того, как царапается вечерняя щетина Роу. — Что?.. — Фляжка. Я поставил её на пол, — короткий смешок — выдох, вырывающийся изо рта лейтенанта, Эйден едва не ныряет вперёд снова, чтобы поймать его губами и почувствовать кожей чужую улыбку. — Блять. Никаких больше вопросов, значит, — он не находит в себе сил звучать разочарованным тратой хорошего алкоголя, когда вся кровь в его теле стекает туда, где он чувствует под задницей лейтенантские колени, руку на своём бедре и вторую — на задней стороне своей шеи. Эйден не знает, в каком направлении он сильнее хочет прижаться — во всех сразу, наверное, так что сдвигается ближе, чтобы почти прижиматься животом к животу Роу. Ну — к тем частям его грёбаной брони, за которыми живот. Эйден настолько отвлечён идеей лейтенантской брони и всего, что под ней, что приступ лихорадочного жара становится для него неожиданностью — он забыл про биомаркер. Его подкидывает на коленях, когда Роу легко приподнимает бёдра — и Эйдена вместе с ними, блять, он задыхается и его разум всё ещё в сточной канаве, — чтобы выдернуть из подсумка уф-вспышку. Свет заставляет зажмуриться, яркость такая, будто в руках вспыхнуло солнце. К моменту, когда Эйден может сморгнуть выступившие на глазах слёзы, приступ подступающего заражения уже разжимает тиски на его груди. У него есть секунд, может, пять, чтобы увидеть Роу. Волосы лейтенанта растрёпаны — Эйден даже не помнит, когда забрался пальцами в стянутые пряди, но он впервые видит железного командира в таком неряшливом виде, и блять, он гордится, что это заслуга. Фиолетовый свет выбеляет кожу, отчего все шрамы и морщины кажутся ещё резче, и он жадно смотрит на приоткрытые, блестящие от влаги губы, выделенные резким светом скулы и линию челюсти. Роу открывает глаза — и Эйден будет до смерти отрицать, что этот сдавленный скулящий звук был от него. У лейтенанта светлые глаза — такие светлые, что Эйден не раз затруднялся определить, какого они вообще цвета. Голубого, если лейтенант стоит днём под небом? Серого, если среди металлических переборок Мисси? Такого цвета, как весенний лёд, трескающийся под ногой на середине реки, когда пилигрим принёс тот первый приказ о снятии заставы? Сейчас они кажутся чёрными, от того, как расширены зрачки. Блять. Блять, это зрелище будет сниться ему по ночам. Перед смертью он будет видеть именно это. Вспышка трещит и погасает, но Эйден всё ещё смотрит перед собой. — Роу… Он сам не знает, что собирается сказать или спросить, но не успевает подумать — его снова целуют. Эйден чувствует себя тупым похотливым подростком, когда спускает руки ниже и ощупывает живот Роу, пытаясь найти и расстегнуть защёлки, ремни — что угодно, что позволит ему добраться до кожи. У него уже наполовину стоит — он дёргает бёдрами, притираясь к лейтенанту. — Эйден, блять, — он игнорирует, снова пытаясь приникнуть к губам и просовывая пальцы под любую складку ткани, которая ему попадается. — Эйден! Я пытаюсь удержать свой чёртов член в штанах, и ты не помогаешь. Окрик заставляет остановиться. Он горбится и утыкается носом в угол челюсти Роу, кое-как заставляя себя слушать головой, а не головкой. — Утром нас придут доставать с уф-лампами, и ты не хочешь, чтобы весь взвод сплетничал, как стадо чёртовых кумушек, что мы с тобой ебёмся, — его самую малость утешает, что голос лейтенанта такой же грубый и задыхающийся, и тот чуть наклоняет голову, чтобы дать больше доступа к шее над линией воротника, когда Эйден тыкается туда губами. До Эйдена не сразу доходит, как уф-лампы связаны с членом — до сих пор ему не приходилось задумываться о том, как подсвечиваются следы спермы, он только слушал чужие шутки. — Когда у тебя выходной? — Эйден лихорадочно соображает, какое из его убежищ самое чистое и тихое — и такое, чтобы туда мог забраться человек без пилигримского — или ночнобегунского — опыта. — Блять, у лейтенантов выходных не бывает, — Эйден прикусывает биение пульса, прихватывает кожу и отпускает. — Дня через четыре могу взять, как ротация… Голос Роу переходит на хрип, когда Эйден зализывает место укуса и сдвигается ниже, пытаясь оттянуть воротник. Если бы он носил бельё, оно сейчас было бы тесным, а так он с неохотой отрывает руку от нижнего края броника Роу и потирает себя поверх штанов, пытаясь не то облегчить ноющее напряжение, не то распаляя его. То, что он сидит на невероятно горячем мужике, которого даже потрогать не может, не помогает. Он чувствует бёдрами выпуклость члена Роу, но миротворцы — как чёртов лук в смысле слоёв обёрток. — Где? — Эйден задирает свои собственные слои одежды, пытаясь сунуть руку под резинку джоггеров. Его собственная кожа, видимо, слишком тесная для него, а шея Роу на вкус немного солоноватая, и он случайно прикусил его воротник, прежде, чем смог вернуться к челюсти и выше, к ушной раковине… — Моя каюта, — это не худший из вариантов. Эйден может предложить только свою комнату в Рыбьем Глазе, там чисто и уютно, но тонкие деревянные стены — вряд ли скромности лейтенанта понравится, если половина Выживших прокомментирует, что они делают. Ему явно будет удобнее на своей территории, а Эйден неприхотлив, его устроит любое место, где Роу согласится раздеться. — Что ты там возишься? Эйден стонет, когда чужая рука неожиданно ложится ему на пах, и непроизвольно толкается бёдрами. Другой вес, давление — чужое прикосновение почему-то ощущается так остро и отчётливо, как будто он несколько месяцев себя не трогал. Он сможет убедить Роу подвинуть руку немного выше и просунуть под пояс… — Блять, Эйден, — в голосе лейтенанта звучит отчаянное, бессильное поражение. Это бессмысленно, но Эйден инстинктивно закрывает глаза. — Я не собираюсь кончать, — он продолжает толкаться в ладонь, особенно когда та немного сдвигается, обхватывая его мягче, плотнее… — Ещё немного… Роу позволяет ему ещё несколько толчков, прежде, чем нелюбезно сталкивает Эйдена на пол между собой и задней стенкой. Забытая фляжка врезается ему под ребро. — Грубо, лейтенант, — пол кажется ледяным и особенно жёстким. Эйден тяжело дышит, прижимая щёки и ладони к холодному металлу. Пожалуй, он действительно слишком разошёлся, но блять… Вся сегодняшняя ночь похожа на лихорадочный сон, и если бы он всё ещё не чувствовал Роу руками и коленями, он бы сам себе не поверил. Застрять с лейтенантом в темном пространстве на несколько часов? Поцеловать его? Получить обещание — план — оказаться с ним в одной койке? Сбывшаяся, блять, фантазия. — Переживёшь, не стеклянный, — судя по тяжёлому дыханию Роу и по тому, как его рука находит голову Эйдена и снова зарывается в волосы в ласкающем движении, тот и сам остался неравнодушен. Эйден давится смехом. До утра примерно три часа, три вспышки и три ингалятора, а затем — ещё четыре дня.