незавтра

я знала про нее, я знала про фильм. так много всего витало в воздухе: образы, фразы, чужие восхищенные голоса. сложно было не знать про ренату литвинову. она неизбежно забивала собой радиоэфир, еще даже до личного знакомства. уже душила, уже приковывала к себе. и, все-таки, одно дело слышать обрывки сплетен, а другое - столкнуться с ней нос к носу.  рената литвинова - всеобъемлющая. она бьет сразу по всем органам чувств: говорит неприлично много и до ужаса необычно, выглядит всегда на разрыв аорты, душится из трех флаконов до мокрого блеска на шее и бесконечно часто касается. она вводит в транс, она вырывает с мясом из привычной реальности и помещает на почти осязаемую планету ренаты литвиновой. играет богиню: насылает мыслимые и немыслимые угрозы на своих подопытных космонавтиков, создает для них непредсказуемо сменяющееся условия. и начинает наблюдать и осмыслять. такие, своего рода, умозрительные эксперименты, которые она с привычной ей легкостью и грациозностью интегрирует в реальную жизнь.  меня влекла ее фриковатость и фантасмагоричность, и я решительно ничего не могла с этим сделать. крутила этот невероятный калейдоскоп и тщетно пыталась предугадать следующую картинку. подбрасывала эту волшебную монетку, заранее выбирая орла или решку, а она, жестокая, всегда приземлялась на ребро. вглядывалась в это жерло, кидала камни - смотрела, как наружу вырываются лавовые всплески. и верила, что извержение не случится.  как-то оно все так быстро закрутилось. легко и непринужденно. свела нас работа над богиней, а дальше все само полетело: рената позвала нас с настей на выставку, мы познакомились с леней и еще парочкой их друзей. и все совпало, стали проводить время вместе, играть с леней в теннис, ходить вместе в театры и потом обязательно по барам. идиллия. затишье перед бурей.  во время всех дружеских встреч неизменно искала ее. неважно, где и как мы коротали вечера: и в темноте кинотеатров, и в бесконечно перемигивающихся прожекторах ночных клубов, и в местами заунывной тишине консерваторий и лекториев, и в комфорте собственной кухни - мои глаза всегда следовали за ней и норовили залезть глубже. и я неустанно натыкалась на ее ответный взгляд, тоже всматривающийся, четвертующий, будто она разгадывает главную энигму своей жизни. и до дрожи в коленях были приятны любые вариации собственного имени на ренатином языке. просто страх. обворожение литвиновой было общим: после очередного концерта, куда пришли буквально все, а рената танцевала, как в последний раз, и даже со сцены, заглушаемая сотней подсвечивающих лично меня софитов, видна была лишь ее улыбка, мы с настей, вымотанные, но донельзя радостные, сидели на кухне и обсуждали ее. настя - непривычно и по-алкогольному встревоженно изъяснялась мне в своих чувствах относительно нее.   - она, ну, невероятная, - руки летали по воздуху в попытках помочь подобрать слова, - знаешь, мне иногда кажется, что ее на самом деле не существует. понимаешь? она настолько вне и чрез, что мой мозг буквально отказывается признавать наличие ее в нашей реальности. просто невероятно. я так так так рада, что мы с ней сошлись! просто какой-то дар свыше! - закурила. и я кивала в ответ. кивала и радовалась, что не одна сходила с ума от ее присутствия в нашей жизни, не одна с нетерпением выжидала следующего свидания, не одна оказывалась под действием ее магических чар. и все равно каждый раз, когда на прощанье все обнимались и оставляли скромные поцелуи на щеках, я неотрывно следила за ренатой. видела, как целомудренно она прижимала всех по очереди к себе, а я всегда подходила к ней последней. с размаху влетала в ее объятия, и она оставляла томительный поцелуй на виске. сгорала на месте, потому что ни с кем больше она так не поступала.  у нас с ней было что-то особенное. еще неозвученное, но уже ощущаемое затылком. оно теплилось где-то на кончиках пальцев во время рукопожатий, в ее волосах, невзначай проезжавших по моему лицу, между глазным яблоком и веком в тот момент, когда я моргала после взгляда, брошенного на нее. разъедающее, проникающее во все щели, бегущее по венам и артериям. и я ужасно тогда боялась, что оно - это страшное и необратимое нечто - одностороннее.