Вместо тени

      Дом для Троя был не просто местом, где поставить стол, печь и бросить на скамью тюфяк, набитый соломой. Дом не обеспечивал безопасность, ибо нет таких стен, чтобы сдержали зло. Даже вера праведников не спасла бы, прогнивай изнутри целый город, начиная с господ и заканчивая свиньёй, сжирающей приплод вместе с местом и пуповиной. Дом давал возможность остановиться. Сесть, зажечь очаг и подумать о пройденном, сделанном и не совершённом. Дом должен был пропахнуть тобой, твоим потом, табаком, мыслями. Конечно, сюда могли приходить разные люди, не обязательно всегда друзья. Дом не должен был отторгать, в оба смотрел сам хозяин. Хибара была чистой, хоть и давно оставленной людьми. Именно чистой, не построенной на костях, не слышавшей ругани, не видавшей крови. Жил здесь какой-то безвредный травник, который помер тихо и без проклятий по свою душу. Лечил несварения, геморрои и кашель, причём одинаково и людей и животных. Хорошо запертый дом ждал нового хозяина.       Трой нащупал ржавый ключ за притолокой входной двери и зашёл в новую обитель. Внутри обнаружился зашарканный обеденный стол, имелись два грубых стула и кровать, длинный верстак с множеством горшочков, где почти рассыпались в пыль от времени сухие травы, незакопчённая печь, немного кухонной утвари, чтобы готовить и принимать пищу. Если что-то ценное и было, прихватили, ещё когда забирали труп. Трой хорошо проветрил дом, вымыл полы и стены, поменял содержимое тюфяка, основательно прожарив его на солнце. Собаки облюбовали место перед печью, но большую часть времени охраняли овец.       В то время как возводились новые загон и хлев, стояла тёплая сухая погода. Мастеровые с опаской посматривали на великана, пока он не подошёл помогать. Еду готовили у Троя, там же и отсыпались. Двери чужак на ночь не запирал, наёмников графа ни о чём не предупреждал. Его адские псы на людей ни разу не огрызнулись, приходя раз в день за большой миской жидкой похлёбки. Трой наливал им из общего котла, как и всегда. Все продукты, что ему требовались, он покупал в ближайшей деревеньке: хлеб, овощи, свечи и приправы, иногда балуя себя мягким сыром, маслом и сыровяленым окороком. Неленивые люди в окрестностях Гессмондхилла жили неплохо.       Женщины судачили в любое свободное время — необычное манит взгляд, пробуждает странные мысли. А кому интересно слушать про тихую спокойную жизнь, когда рядом поселился холостой чужак с опасными жёлтыми глазами? Трой никогда не задумывался, считали ли его привлекательным. Каноны мужской красоты свои в каждом уголке мира. Трой любил соскоблить щетину и смыть с себя овечий запах, но волосы носил длиннее, чем в этих местах было принято. Локоны — для господ, а холуям ленты в волосы вплетать чревато.       Вскоре загоны были отстроены.       Трой постепенно, изо дня в день изживал тоску по морю. Он, всякий раз выгоняя овец на пастбище, сравнивал сочный густой травостой с зелёными волнами, которые точно так же расчёсывал ветер. Зелень вырастала бы по пояс, если бы не поглощалась и не вытаптывалась овцами. Мериносы прижились, приняли вкус этих трав и воды, умеренную ветреность и близость леса. Собаки Троя охраняли на совесть, овцы привыкли к безопасности в поле зрения огромных страшных псов и их хозяина.       А Трой привык к двум ликам неба: высокое синее, сливающееся у горизонта с морем, в полдень набирающее оттенки безгранично лазурного и фиолетового, и второй — штормовой, в слоях плотных чёрных облаков, задевающих мачты кораблей.       В этих местах облака походили на причудливых овец, бредущих по небесным лугам. Небо было бледно-голубым, а облачные кудрявые стада с потемневшими брюхами, казалось, вот-вот опустятся на землю и залягут среди травы или грузно окунутся в водопой. В облаках копились до поры дожди, тучные тела то расходились по всему небу, то плотно слипались и грели друг друга. Но такие сближения грозили сильной непогодой, и одному Богу было известно, когда извергнется этот дождь.       Брат не научился доверять воде, то, во что нельзя войти дважды, заставляло пса с рычанием отходить от реки. Подруга охотно купалась с Троем, но чуть выше по течению того места, куда заходили овцы. Пока эти двое плескались, поднимая облако брызг, Брат, едва смочив лапы и поджарое брюхо, уходил в тень кустов и лежал там, огрызаясь на все призывы Троя. Прыгать в море его заставлял хозяин. В глазах пса отражалась вселенская мука, но ослушаться он не мог. Брат верил Трою и противился лишь купанию. Вода несла много мыслей, много силы, проникала в верхние слои кожи. Эта река настораживала Брата, потому что хранила недобрые тайны. Трой этого не замечал, потому что пёс не передавал своих тревог. Хозяин и друг трепал за острым ухом и внимательно смотрел в глаза. Неистово верная Подруга притиралась боком и норовила куснуть за щёку. В какой-то из прошлых жизней они были лишь частью холодной тьмы, ищущей поживу, но сейчас псы позабыли вкус и тоску бесплотных скитаний. Грезили ли они однажды заслужить право встать на ноги и заговорить, как Трой? Хозяин с радостью дал бы псам этот шанс.       Непогода собиралась нехотя, завешивая небесную колыбель тяжёлыми облаками, каждый день окропляя землю редкой моросью. Буря должна была вот-вот проснуться, словно ждала чьего-то последнего слова. Пугливые овцы при любой капле с неба бежали в сухую постройку, сбивались в кучу и нервно покрикивали. Пасмурная погода и влажность не раздражали Троя, он не боялся бури.       На суше непогода была намного слабее, долго собиралась, дважды отменяла саму себя и снова выпускала из темницы облаков вкрадчивое солнце. В один из таких дней и пришла милая гостья. Она была далеко не молоденькая, но цвела, как нежнейший розовый куст. Лицо поражало свежестью и приятным оттенком кожи, аппетитные округлости бёдер, грудей и локтей прятались в складках одежды и лёгкой накидке, даже глубокое декольте было прикрыто платком, чтобы потянуться смелым взглядом под ткань. Женщина открыто улыбалась, не наигрывая смущения, что делало ей несомненную честь. И жемчужные мелкие зубки были ровны, и губы спелы, будто шла сюда и ела землянику. В руках гостья принесла большую корзину. Трой никого не ждал, поэтому стоял в одних штанах, голый по пояс и готовился холостить трёх особо наглых барашков. Женщина трижды купила его глазами, нисколько не скрывая своего интереса. Солнце вызолотило каждую кудряшку в её высокой, чуть растрёпанной причёске, подобранной платком. И Трой вдруг бессовестно жадно вдохнул аромат женщины и губами почти ощутил шёлк волос оттенка чистейшего липового мёда.       — Я Кло, белошвейка из Гессмондхилла. — Гостья мило присела, качнулись не обременённые корсетом мягкие груди. — Наша госпожа посылает вам в подарок три простыни и две наволочки. И коли есть нужда, я сниму мерки, чтобы пошить вам нательную рубашку и штаны.       — Передайте благодарность госпоже, но с новым бельём можно и повременить. — Трой отложил нож и верёвку, его ноздри дрогнули.       Белошвейка кивнула, заправляя под платок шаловливый локон, наталкиваясь пальцами на загорелую до черноты большую ладонь.       — Шпилька выпала. — Трой сунул безделицу в руку белошвейки.       — Я торопилась! — лукаво выдохнула гостья. — Куда выложить постельное?       Она двинулась к распахнутой двери хибары, шурша накрахмаленной нижней юбкой. Трой невольно сглотнул: женщины у него не было давно, а такой соблазнить его — что улыбнуться. Он вошёл следом, сжал нежные плечи сзади, забрал корзину.       — Я сразу постелю…       Гостья прикусила губу, нежась от грубоватых, нетерпеливых касаний. Он вынимал бесчисленные шпильки из волос, мешал, обнимая за талию, подхватывая ладонями тяжёлую грудь, вжимался каменным стояком в зад, толкая и заставляя смеяться, пока Кло не обвила его шею, привстав на цыпочки. Едва не оборвав завязки на лифе платья, Трой обнажил ей грудь, а потом высоко задрал лёгкие юбки.       Зной ещё не проник в комнату через гостеприимные двери. Свежие простыни пахли вербеной, а мужчина безудержно любил женщину, крадя в поцелуе каждый истомлённый крик.       — Женщин обычно учат делать глупости, и они им верно следуют? — Он лежал на боку, любуясь изгибами спины и крутого бёдра, пока белошвейка пыталась заколоть кудри в причёску. — Ведь слабым и прекрасным прощаются легкомысленные поступки.       — Я разве глупа? — Женщина захлопала ресницами и зашлась звенящим смехом.       — Не сомневайся! Пришла одна к чужаку с двумя полудикими псами, испачкала со мной простыни, не страшась, что я награжу тебя… — Кло толкнула его в грудь.       — Гадкий овчар! Зачем тебе травить меня собаками? Кстати, о псах… Они действительно так сильны, что способны защитить целую отару овечек?       Белошвейка начала приводить в должный вид лиф платья, Трой с жалостью смотрел, как роскошная грудь усмиряется тканью и шнуровкой.       — Они сильны, милая.       — А если… мне будет угрожать беда, ты прикажешь собакам защитить меня от обидчиков?       Глаза на кукольном светлом лице стали ещё больше. Трой нахмурился. Ей хватило ума рассмотреть в лицо зло, хотя, похоже, женщину этому не учили.       — Кого ты боишься, Кло?       — Сюда приезжает много молодых господ, — белошвейка тщательно собирала свои уже неветреные мысли в слова, дабы страхи не прозвучали необоснованно. — Мне бы, глупой, перестать бояться этих юнцов, ведь вокруг много добычи понежнее, но…       — Они охотятся без разбора? — Трой зачесал чёрные волосы назад, открыв высокий лоб с опасной глубокой морщиной.       — Безумие разливают не в бокалы, а по венам, — прошептала Кло, словно падая в себя, он накрыл её безвольно опустившуюся на постель руку. От прикосновения женщина встрепенулась, как потревоженная птичка. — И я, и моя госпожа тогда не будем в безопасности. Поспешишь ли ты к нам на помощь?       — Если будешь громко кричать, Кло.       — Я буду тебя звать так громко, как смогу, Трой. Не смотри на меня так. Никто мне не говорил, что счастье женщины в добродетели. В обнищавшем поместье отца постоянно говорили о долгах. Я делала кружевные розочки и пришивала их на прорехи и потёртости на платьях. Платья становились малы в груди, мама сердилась, говорила, что она слишком рано наливается.       Трой потянул женщину в поцелуй, не давая вспоминать то, что заставляло тускнеть её глаза: «Фло, будь добра к господину Суону, отец должен ему крупную сумму. Поговори с ним, посиди рядом, с тебя не убудет. Выйди к мяснику, милая, и попроси об отсрочке? Не надо накидывать платок на плечи, Фло».       Господин Суон и мясник трогали её за локотки, гладили по спине, неизменно до поясницы и ниже. Флорин перестала думать, что от этого нужно ощущать стыд. Навстречу её улыбке вставало солнце, размягчались чёрствые сердца кредиторов. Глупенькая Фло беспечно смеялась и убегала. Но однажды взрослый, похожий на искорёженное дерево граф, не вызвал у неё желания убежать. «Он так не похож на других мужчин, наверное, заколдован или попросту Бог?» — подумалось девушке, в следующую неделю Гессмонд забирал юную жену в свой огромный замок.       Она, наконец, закончила с волосами, хотя Трой смотрел с голодом и полуулыбкой. Кло опять потянулась к тёмным губам любовника.       — У тебя нет постоянной женщины?       — Нет. Мне нечего ей предложить, кроме кочевой жизни и семи ветров.       — А может… женщине надо меньше, чем привыкли думать? — Кло тихонько вздохнула, глядя, как он потянулся за штанами, сверкнув бронзой кожи.       — Женщине нужен хороший тёплый дом, сад для цветов, шкаф для шляпок и добрый любящий муж, не упрекающий, что она дурно готовит или слишком громко смеётся. Женщина дарит такую негу и тепло… — Трой поцеловал её живот. — Надеюсь, что твой муж действительно давно почил с миром и не придёт ко мне с палкой.       — Не придёт! — Она оправила лёгкие юбки и шаловливо повела плечом.       — Это хорошо. Моим псам не объяснишь, что муж — рогоносец, потому что женщина — прекрасна.       — Я терпеть не могу шляпки и слишком добрых мужчин.       Кло взяла корзину. Трой оценил красивую осанку и линию покатых плеч. Хозяева Гессмондхилла хорошо выбирали и содержали своих белошвеек, славно, если бы ко всем слугам относились так же. Трой подал знак Брату, чтобы проводил. На секунду в последнем поцелуе, скользнувшем по его щеке, овчар почувствовал, как царапнуло чем-то острым. Трой даже проверил, не выступила ли кровь. Потом долго смотрел на свою большую ладонь: ощущение шёлка волос и кожи не проходило, как и цветочный женский аромат.       Брат побежал кустами. Он был огромным, поджарым, больше напоминающим волка, чем пса. Флорин даже обернулась пару раз, споткнулась и чуть не потеряла башмачок — с вышивкой и пряжкой, изящный, на каблуке. Ну не дурочка ли? Не догадалась обуть деревянные сабо служанки. Ветерок легонько толкал в спину, словно торопил быстрее миновать реку и мост. Не останавливаться! Не глотать в который раз горький спазм.       В тот злополучный день Аркибалд пришёл к ней мокрый и белый. Его трясло. Что-то в его лице ломалось, словно осыпалось, как неудачный грим. Рот кривился, съезжал набок. Флорин не смогла понять сразу, что произошло.       — Милый, ты упал в воду?       Она сама начала стаскивать мокрую рубашку, пока охающая служанка побежала за сухой.       — Мам, я упал с моста. Сам не понимаю как. Вроде Уллис не удержался и схватил меня за рукав. Смотри? Даже порвал, когда мы летели в воду.       — Так вы оба упали?! А где Улли? — Флорин очень боялась ответа.       — Я его держал крепко, обеими руками, но он не мог плыть, матушка. Улли царапался, смотри, у меня кровь на руке.       — Улли?..       — Он остался в реке, — Арки поднял сухие глаза. — Я звал на помощь достаточно громко, но тупые крестьяне не услышали.       В этот момент вошёл Гессмонд. К нему Аркибалд обернулся с истеричным рыданием и бросился отцу на грудь. Вот только в сердце Фло вонзился острый нож. Она видела эту мгновенную перемену, и как старший сын ловко надел маску горя и отчаяния. Мальчик чуть старше десяти лет не смог бы так сыграть. В Арки угнездилось зло. Смерть брата стала своеобразной жертвой. Слуги клялись всем, чем можно и нельзя, что с реки никто не кричал. Гессмонд разбивал им лица и головы, одному повредил глаз. Он верил слезам старшего сына.       Много позже, когда боль от потери притупилась, Аркибалд пришёл к отцу. В какой-то момент он утратил детскую мягкость и бескостность и стал как стальной прут. Гессмонд пристально рассмотрел этого нового Арки. Сын изъявил желание поехать с отцом с инспекцией угодий, Ной разрешил. У него больше не было сыновей, чтобы научить управлять имением.       Флорин дважды вставала за спиной своего ангела, не решаясь спросить о том, что мучило её по ночам. В третий раз… сын ел гранат. Крупные рубиновые зёрнышки разлетались по столу, когда мальчик ломал спелый плод. Каплями крови… так подумала Фло. Раскрыть рот было слишком тяжело, но Арки обернулся, усмехаясь выкрашенным в красное и темнеющим ртом.       — Не стой позади, как служанка! Что ты хочешь спросить?       Мальчику было едва ли двенадцать лет. Недавно он стегал кнутом коня до глубокой раны на боку. Арки требовал послушания, а любимого пса, который после охоты перевозбудился и вызверился, привязал без воды на самом солнцепёке. Когда животное уже лежало пластом, велел принести миску с водой. Арки щедро посолил жидкость. Пёс пил жадно, правда, потом ему стало совсем худо. Мальчик подошёл, глядя, как сильный пёс подыхает. Зверя спасло лишь то, что он потянулся из последних сил и лизнул край сапога Арки. Пса спасли. Но через какое-то время он попросту исчез. Сбежал ли или хозяин всё же добил — не знал никто. Флорин осознала неминуемое — Аркибалд вполне мог убить человека с тем же выражением лица, что и пса.       — Ешь аккуратнее, милый, ты испачкал в соке манжеты.       — Ем как хочу. Лурдес отстирает всё, а если останутся пятна, я её выброшу вон.       — Это новая рубашка…       — Я про Лурдес. — На зубах Арки хрустнуло гранатовое зёрнышко, с губ капнуло алым на грудь. — И не смотри на меня, как на чудовище, матушка.       Сын усмехнулся, а она платком промокнула эту усмешку. Флорин стала сосудом для хранения своей страшной догадки. А Арки вырос чудовищем.       На мосту давно сделали перила. Сколько лет минуло с той трагедии, Фло не считала. Римма уже грезит о замужестве… А Уллису всё ещё шесть. Флорин выдохнула и поспешила пройти мост. На самой середине Брат ощерился, капнул слюной с жёлтых клыков на деревянные доски. В воде под мостом плеснула хвостом крупная рыба и ушла на глубину. Река тоже хранила тайны, никто бы не догадался спросить у неё, что произошло. У Гессмондхилла был хозяин, и род Ноя не прервался.       Брат дотрусил до самой усадьбы. Женщина шла быстро, словно в спину её подгоняли. Через калитку в задней части парка Фло прошмыгнула почти незамеченной. Пёс не успел занести лапу через порог, как услышал разговор:       — Вы долго отсутствовали, госпожа. Гости милорда прибыли и уже успели пошуметь.       От спокойного учтивого голоса защекотало в брюхе. Так захотелось, чтобы потрепали грубую холку, погладили между ушей. Брат с любопытством щенка потянулся мордой за калитку. Молодой человек взял у женщины корзинку и терпеливо ждал, пока она переоденется в пристройке. Он был приятен внешне настолько, что хотелось смотреть, слушать и слушаться. Брат увидел кого-то такого тёплого и лучистого, словно все солнечные лучи коснулись одного человека. Он не был тонок, как господин Эмильен, но это не мешало осязать человека как создание лёгкое. Глаза редкого пронзительно-синего цвета, как тропические моря, как расплескавшиеся небеса, смотрели с заботой и вниманием. Крепкие руки были изящны, им бы пошли скрипка и высокий взмах в менуэте, но обозначенные под кожей вены выдавали человека, умеющего тяжело и кропотливо работать.       — Как жаль! В этот раз ещё раньше! — с досадой прошептала женщина, выходя из пристройки. На ней уже было богатое платье, отделанное вышивкой, на тонкой шейке блеснуло золотое колье, в ушах качнулись массивные серьги. Брат облизнулся и залёг в кустах жасмина, чей горьковатый и резкий запах хоть и раздражал немного, но не сладил во рту, как розовый.       — Он искал меня? — Женщина смотрела на молодого человека.       — К сожалению, да, госпожа. Я сказал, что вы гуляете в парке. Хорошо, что в нашем парке можно потеряться, но милорд так неистово орал, что в ушах звенело.       — Ты не пострадал, Селестин? Арки не рассвирепел, набегавшись по парку? — Флорин погладила парня по щеке.       — Не переживайте за простого садовника, госпожа, позаботьтесь, пожалуйста, о себе. — Он поцеловал тонкие пальцы просто и учтиво, словно, получив хорошее воспитание, спрятал его подальше в карман.       — Вызови мне лекаря, Селессо, и поскорее.       Садовник больше не задал ни одного вопроса. Проходя мимо куста жасмина, он внезапно присел. Его красивое лицо оказалось напротив изумлённой пёсьей морды. Брат даже не успел зарычать, когда та рука, о которой он грезил, бесстрашно потрепала по голове.       — Ты провожал госпожу от самого пастбища? Очевидно же, что твой хозяин хороший человек, раз приставил к миледи охрану. Пойдём, я тебя напою? — Брат пригнул голову, вынырнув из-под мучительно ласковой руки, и выскочил через калитку широким прыжком. Пёс потерпит без воды, а вот смотреть в синие глаза оказалось совсем тяжко.       — Ну, как хочешь. — Садовник легко выпрямился. — Такой дикарь, удивительно, что его смогли приручить.       — Ты с кем разговариваешь, Селессо?! — Разгорячённый Аркибалд появился за спиной неожиданно.       Любой бы испугался недовольного хозяина со шпагой в руках, но не садовник.       — Отрубили головы всем маргариткам, господин? Мне не с кем разговаривать, я работаю.       — Подай воды! — Молодой граф промокнул кружевной манжетой пот со лба. — Госпожа объявилась?       Селестин принёс кувшин с водой из пристройки, граф жадно пил, глядя поверх сосуда на садовника. Зной лишь касался высокого лба, но не вышибал плебейскую влагу из пор.       — Фехтовать на такой жаре неосмотрительно! — Селестин забрал кувшин. — Ваши гости едва разместились и уже заняли не только дом, но и ваше время…       — Ты слишком… смело говоришь, садовник. — Аркибалд рванул молодого человека на себя, целуя резко и грубо прямо в губы.       — Велите замолчать — замолчу, — выдохнул Селестин после. — Ваша мать вернулась, но ей нездоровится. Не подпускайте к ней никого.       Аркибалд нахмурился.       — Лекаря пригласили? Нет, я сам за ним пошлю! — Взгляд молодого графа жадно впился в лицо Селестина. — Да целы твои чёртовы маргаритки!       Садовник мягко улыбнулся: бешеный нрав хозяина был неисправим. Но за мать он трясся всегда, словно именно она была последним сдерживающим замком на его руках.       Трой невольно коснулся сердца: безгранично синие глаза разбередили душу. Даже не верилось, что они достались мужчине и слуге, а не дворянину. Не удивительно, что Брат просто сбежал от такой обезоруживающей теплоты. Насчёт Флорин Трой лишь улыбнулся. Что поделать, если женщина так прекрасна? Но вот река… поманила особенно прохладным ветром с запахом тины и тревоги. От сгрудившихся над горизонтом облаков отделилась первая массивная тёмная туча.       — У тебя слишком синие глаза! Как у девчонки! Надену на тебя чепец и буду звать Селестиной! — Сердитый мальчик сёк хлёстким прутом цветочные головки.       — Не говори ерунды, я же и поколотить могу! — Второй был мельче, но странным образом не боялся.       — Тогда тебя выпорют на конюшне, Селестина!       — Но твой разбитый нос меня утешит! — Мальчик отобрал у Арки ветку. — Цветы тут ни при чём. Не вымещай на них свою обиду.       — У них родился ещё один сын! Как будто меня было мало. Мой отец такой страшный и строгий, что не хочется даже видеть его! А этого орущего младенца он с улыбкой взял на руки…       — Откуда тебе помнить? Он наверняка и тебя взял с улыбкой. — Селестин присел рядом, с жалостью глядя на раненую поляну. — Вот у меня только отец.       — Но он добряк и травник! И не похож на покорёженное дерево, скрипящее на ветру.       — Твой отец не клянёт судьбу. Он сильный даже в таком теле.       — Рассуждаешь как мой занудливый учитель! Селести-и-ина!!! — Арки дёрнул друга за прядку волос. — Пошли купаться? А потом поиграем в прятки в нашем парке. Любишь цветочки? Когда стану графом, возьму тебя себе садовником! И запрещу умничать! Уяснил?       Аркибалд схватил друга за маленькую руку и дёрнул за собой. Селестин чуть не упал, но удержал равновесие. Быть рядом. Что-то велело быть рядом со своенравным графским сынком, у которого, по сути, не было друзей. Играть, терпеть взбалмошность и приступы высокомерия, останавливать на замахе.       — Селестин, я попробую полюбить своего брата. Чтобы маму не расстраивать! — Арки обернулся и остановился. — Но полюбить отца не проси. Он слишком уродлив!       Со смертью матери Селестин рано повзрослел. Отец сильно горевал. С синеглазой женой они жили душа в душу, она и научила ремеслу травника. В родной деревне всё напоминало о жене, поэтому Мюррей и уехал ближе к графскому поместью с маленьким сыном. Селестину было три года, но мамины руки и глаза, голос и теплоту он хорошо помнил. Отец старался за двоих, он был от природы мягким и добрым человеком, поэтому малышу не было горько. Больше Мюррей не женился, хотя многие вдовушки приходили к дому с надеждой заполучить хорошего муженька. Мюррей был сведущим травником, многие лекари шли к ним за сборами и настойками. Всё было высокого качества, Селестин тоже знал немало, но растить цветы и травы для него было интереснее, чем срывать. Наблюдать, как из семечка пробивается сквозь толщу земли росток, было волнительно и волшебно. Аркибалд смеялся, но в какой-то момент садился рядом на корточки и слушал, высунув кончик языка. Селестин прижимался плечом.       — Ты держал брата на руках, Арки? Я видел, когда вы отдыхали у реки.       — Он толстый и пахнет. И хрюкает, как поросёнок! И мама его обнимает чаще! Держал, да… Но чуть не швырнул в реку! — Аркибалд надулся.       — Глупости! Он же младенец, подрастёт и станет тебе другом, — Селестин растёр в руках травинку и с наслаждением понюхал ладонь.       — Мне не нужно друзей! У меня есть ты! — Арки сел рядом, схватил его ладонь и тоже поднёс к носу. — Хорошо пахнет! Что это?       — Розмарин.       — Я есть захотел! Пошли на кухню? — Арки привычно схватил за руку.       — Я не могу сейчас, отец просил помочь!       — Нет ничего важнее, чем мои желания! Я будущий граф! — Аркибалд топнул ногой.       — Даже если бы ты был принцем, я бы не пошёл, — Селестин смотрел прямо и строго. — Я твой друг, а не собачка.       Арки сжал кулаки.       — Уходи! И больше сюда не возвращайся! Найду нового друга!       Аркибалд их нашёл, дерзких и высокомерных, дворянских кровей. Селестин помогал отцу, учился и рос, незаметно наблюдая, как менялся его друг.       Однажды он шёл мимо реки. Звеневшая вокруг полуденная тишина оглушала, солнце слепило, точно велело идти до дому и не оглядываться. У реки Селессо остановился. Аркибалд стоял и смотрел на воду, вытянувшийся и изменившийся за пять лет. Но сейчас юного графа трясло, с него ручём текла вода, Арки пытался обнять себя за плечи, но руки словно соскальзывали…       — Что случилось, господин?! — Селестин подскочил во мгновение ока.       Арки дико взглянул на бывшего друга, узнал, задохнулся всхлипом.       — Улли… В реке… Мы упали с моста…       — Где?! — Селестин пролетел взглядом по спокойной искрящейся глади. — Почему ты не кричал???       — Я кричал… Никто не пришёл.       — Но… я не слыш… — Селестин осёкся. По дороге вдоль реки он шёл долго… — Арки, ты… думал, что кричал?       Снова дикий загнанный взгляд свысока.       — Ты не понимаешь, Селестина?! Улли чуть не утопил нас обоих! Я пытался вытянуть его на берег, но он бился от страха.       — Вам нужно в поместье, господин! — Селестин взял мокрую холодную руку и повёл Арки в нужном направлении. Его нельзя было оставлять одного. Такого сильного и глупого, ведь Аркибалд слушал немногих. А Селестина слушал. Сын травника тянул сына графа за собой, но ноги словно прилипали к земле, словно оба сейчас обоюдно взвалили общую ношу. Глаза пекло. Селессо даже вытер их, но не слёзы жгли глаза, а что-то иное. Тоже имеющее привкус вины и страха. Арки икал, дрожал, но шёл, уже сам сжимал пальцы ведущего, до конца не веря, что не один.       У самых ворот Селестин мягко забрал руку и посмотрел в пустые глаза. Нет, Аркибалд не боялся, он словно отрешённо застыл, перемалывая всё случившееся в муку.       — Приходи вечером в парк! — произнёс юный Гессмонд и это была не просьба, а крик изнутри. Селестин кивнул.       — Держитесь, граф.       Неважно с кем Аркибалд дружил эти пять лет. С кем его сводила судьба, как меняли люди… Самое страшное произошло в тот день у реки. Он словно впустил в себя что-то, что искушало с детства. Селестин прошёл пару шагов и посмотрел на руку, на минуту показалось, что на ней тёмное и липкое, как грязь, даже захотелось стряхнуть, но потом снова пригрело солнце. Рухнуло жаром сверху, прогоняя ледяную оторопь. Птицы запели, словно сам Бог перенаправил звуки в сторону Селестина.       — Ты хотел закричать, Арки! Я верю, что хотел… Все могут испугаться, слышишь? Надо рассказать родителям правду и освободиться. Станет легче, только если простишь себя.