Вместо тени

      Трой потрепал Брата за ухом, подождал, пока зверь жадно напился и ушёл с Подругой в обход вокруг пастбища. Сестра притиралась к псу лохматым боком, снимая запахи, которые тот собрал по дороге. Унюхав жасмин, сука чихнула и облизнулась. В её глаза Брат не решился посмотреть, хоть зрачок оставался узким, как у кошки, это было обманчивое спокойствие. Подруга отвлеклась на задиристых барашков, а пёс долгим взглядом посмотрел в сторону реки. Туда размеренно широким шагом направлялся Трой, оставив на собак овец и дом.       Тишина под высоким небом дала отдых для ушей овчара. Раньше тишиной был штиль в открытом море без единого шелеста волны и вопля беспутной чайки. Сейчас полуденный зной всех весёлых пичуг загнал в рощи. Лишь в поле порхали бабочки, а трудяги-шмели отдыхали в подземных гнёздах, прекратив тяжёлое монотонное гудение над медоносами. Трой миновал мост, и что-то ощутимо стеснило грудь, забило ноздри запахом тины, оставило затхлый привкус на языке. Овчар нахмурился и сплюнул под ноги: сейчас Трой был без своих глаз и помощников, но знал, что ему под силу справиться самому. Под мостом в тени сырела пробитым днищем вверх старая лодка. На ней сидел щуплый мальчик лет шести-семи, чья бледная, почти серая кожа неестественно отливала перламутром рыбьей чешуи. Трой пристально осмотрел рубашку и панталоны — так не одевались простолюдины. Мальчик поспешно спрятался за лодку.       — Выходи, малыш, я тебя видел!       — Меня никто не видит. — Ребёнок высунул голову, как рак-отшельник из раковины.       — Почему же не выйти к людям?       — Я не помню, куда мне надо идти. Сначала я громко кричал и просил помощи. Потом стал просто смотреть. Смотреть тоже интересно.       Мальчик сел на лодку, его обветшалая одежда оставалась сухой.       — Сколько ты живёшь тут? Не одиноко? — Трой сел на камень.       — Я не знаю. Наверху то светит солнце, то падает снег. Все мальчишки, которые тут рыбачат и ловят раков, выросли. А я — нет. — Ребёнок обнял свои острые коленки. Он не был растерян и расстроен, потому что человеческие чувства давно исчезли, как и дыхание.       — Помнишь своё имя? — Трой спрашивал осторожно.       — Уллис. Но где живу — не помню!       — С кем ты пришёл к реке, малыш?       — С братом. Он сильный и красивый. Я оступился и упал с моста, а он меня спас. Вытащил на берег, хоть река и тянула к себе — он не отдал.       Трой осмотрел бегущую реку: чуть правее вода казалась темнее и едва заметно «кипела». Движение там, казалось, замирало. Мальчик очень хотел продолжить разговор, нетерпеливо ёрзая на месте.       — Мой брат тоже приходит сюда. Он уже взрослый, стоит и смотрит. А я ни разу не смог к нему подойти, хотя очень хотел. На солнце я делаюсь совсем прозрачный, как водяной пузырь.       — Ты помнишь, что случилось потом, Улли? Когда брат тебя спас?       — Он сердился. Я ему нечаянно порвал рубашку с красивыми манжетами. Я сказал, что отец возьмёт меня в столицу, и там мы купим брату новую рубашку. Он рассердился ещё сильнее, пошёл в реку, отмываться от береговой грязи. И я следом — хотел помочь. Рассказывал, что отец обещал показать мне дворец…       — А потом? — Глаза Троя вызолотило солнечным лучом, опасно сузило зрачок.       — Потом… не помню. — Уллис опустил голову и сильнее сжался. — Когда я открыл глаза, уже была ночь. И… я не вспомнил, где мой дом.       — Брат оставил тебя, Улли?       — Нет! Он хороший! Он ни разу меня не ударил. Что-то случилось. Может, я убежал?       Элементаль стал совсем серым, большие, чуть навыкате глаза затянула пелена, как у засыпающей рыбы. Сзади наползла темнота и словно обняла.       — Тебе страшно, малыш? — Трой встал и сделал шаг к ребёнку. Тьма тихо зашипела, запуская в неупокоенного свои тонкие пальцы. Сзади тихо зарычала Подруга. Почуяла и примчалась с другого конца огромного поля.       — Прыгай ко мне! — приказал Трой, раскрывая руки. — У тебя нет больше причин не идти домой! Не жди брата, не вспоминай, где жил раньше. У тебя хватило сил не обозлиться и не искать причин для мести. Забираю все твои детские грехи.       Маленький мытарь не задумываясь сиганул к большому тёмному человеку, невесомо, словно в руки пролился дождь и остался каплями на ладонях и лице. Трой вышел из-под моста, ощущая, как с кожи испаряется влага, услышал тихий смех, летящий в синие небеса.       — Умел бы я читать такую молитву… Да не дано запомнить такие весомые слова. Надо сказать Кло, чтобы настоящий священник ещё раз отслужил панихиду.       Подруга лизнула большую ладонь, зарычала на реку и поманила хозяина за собой.

***

      Пятеро молодых людей вели себя привычно разнузданно, некому было стеснять их желания, а стыдиться баловни судьбы разучились уже давно. За высокими оградами Гессмондхилла все демоны вырывались на свободный выгул. Но с хозяином замка можно было не соперничать во вседозволенности. Арки с утра был заведён и уже третий слуга попадал под раздачу. Граф ударил его рапирой по руке — и хорошо, что плашмя — за то, что в поднесённой воде почудился привкус тины и муть. Бедняга сильно постарался не вскрикнуть и не выронить питьевой фарфоровый кувшин. Господа и сами вздрогнули, но это было от возбуждения и удовлетворения жёсткостью. В своих чопорных домах они ещё не стали хозяевами — были живы отцы и требовали послушания. В Гессмондхилле царили иные нравы и правила.       — Тебе следовало жениться на другой, Лэнс Баскет, а не на этой бледной Мадалин. Римма Гессмонд оказывала тебе знаки внимания… Хотя лично я бы предпочёл её горячую вдовушку-мать. Вот только, думается, мои родители не одобрили бы такой брак, господа.       — Потише думайте, Чаррей, Аркибалд может и голову оторвать. — Недавно обручившийся молодой господин с глазами снулой рыбы вытянул руку и придирчиво осмотрел тонкий клинок. — У Арки отменное оружие в коллекции. Если не ошибаюсь, этой рапире не менее ста лет. Идеальный баланс. Старый скряга Ной, верно, в гробу переворачивается, слыша её звон над головой.       Мысли о прелестной леди Флорин вызывали устойчивое давление в паху, топорщили панталоны и заставляли губы чесаться. Златокудрая богиня позволяла достаточно, чтобы потом в ванной комнате, два раза сдëрнув возбуждение рукой, пролиться в платок. У его матери не было таких медовых губ и призывно тяжёлых грудей, прыгающих в руки из низкого декольте, и мягких, шаловливо толкающих локтей, и рассыпающегося смеха, такого хрустального, будто провёл рукой по дорогой люстре. Слуги мыли этот огромный светильник раз в месяц, опуская на крюке до самого пола. Лэнс втайне снял несколько подвесок, это были его пиратские сокровища… И жениться молодой граф не хотел.       Мадалин выбрал отец, как породистую лошадь с хорошим приданым, зубами и связями — стиральную доску, лишённую чувственности. Лэнс даже не смог взять её в первую брачную ночь, чуть не сорвав уздечку, взмокнув и едва не чертыхнувшись. Невеста же морщилась и кусала покрывало, а потом свела колени и уснула, решив, что долг исполнен и её, наконец, оставили в покое. Утром, не обнаружив крови на простынях, уважаемые родители посмотрели тухло. Но Лэнс дипломатично объяснил, что девственность Мадди так же прочна, как и её добродетель. Невеста не просто покраснела, а пошла жуткими алыми пятнами, став ещё более дурной. Лэнс предложил ей наилучший вариант — порезал свой палец во второй заезд, и к молодой паре временно потеряли интерес. Мадалин вернулась к чтению, музицированию и вышивке. Последние два занятия были безвкусны, как и её отношение к жизни. Тело, лишённое изящества и в танцах не смотрелось. Вывозить молодую жену на балы для Лэнса стало той ещё пыткой. Мужчине не обязательно быть красавцем, если туго набит кошелёк, и сюртук пошит из лучшего кашемира. Дама, по мнению Баскета, должна была быть хорошенькой и смотреть мужу в рот. Он не пытался найти в общении с Мадалин ни одной точки соприкосновения. Надёжная ширма под названием «законный брак» была необходима, чтобы прикрыть все щепетильные моменты: холодность и безвкусие жены, а также низменные наклонности мужа… А они проявились ещё до ненужной женитьбы.       Однажды друг Чаррей отвёз Лэнса в одно дивное место… полное жадных, ярких и жарких женщин. Их можно было бить по щекам, кусать за груди и въезжать в нежное лоно свободно и дико. Правда, шлюхи брали за это деньги, но и стонали исправно. Выжать хоть один похожий звук из жены, кроме седельного скрипа, было невозможно. А ведь скоро от молодой четы потребуют хотя бы признаки наследника…       Трое оставшихся гостей Гессмондхилла были кузенами большой и однажды резко обедневшей семьи. Аркибалд был их воплощением бога на Земле. Они делали всё, что велел Арки. Барна, Августа и Крейна чёрная зависть скручивала изнутри. Гессмондхилл был домом мечты с множеством комнат даже для слуг. В доме кузенов всё левое крыло обветшало и было закрыто. Август и Крейн осиротели рано. И дядя великодушно забрал их в свой дом: голодных и временно присмиревших, чтобы Барну не было одиноко с четырьмя сёстрами. Троица быстро сдружилась: интереса к наукам у мальчишек не было никакого, а вот проказы сыпались как из рога изобилия. Шутки вскоре перестали быть детскими, а пара с трудом оставленных слуг сбежала из дома. Подростки скалились и дерзили, пока отец не пригрозил, что отошлëт Августа и Крейна, а впридачу не пожалеет и родного сына. Бесноватая троица затихла, как крысы в подполье. До той поры, пока судьба не свела их с безумным и жестоким молодым графом Гессмондом. Арки заехал на ярмарку потешить свою очередную блажь — посмотреть бродячих циркачей. Там он и нашёл себе трёх шакалов, смотрящих в рот и ждущих приказа «Ату».       — Да мы тоже порядком соскучились по… приветливым холмам Гессмондхилла! — сказал за троих Барн и оскалился. Братья всегда делали и думали одинаково, разделяя похотливые желания и предпочтения.       — Досадно, что хозяйка дома нас так и не встретила! — добавил Август и вытер большой рот. — Хотя в прошлом году была само исчадие гостеприимства.       Аркибалд появился перед гостями, как грех из адской табакерки, мрачнее самой страшной горгульи на крыше замка. Пожилой слуга молчаливо собрал коллекционные рапиры, стараясь не демонстрировать своего отношения к такому поведению молодого хозяина. Ему платили за работу и за сохранность скелетов в шкафах, а не попытку их пересчитать.       Молодые люди же попритихли, ведь когда Арки гневался, сами небеса густели, как кисель из осенней грязи. Его гнев накрывал и душил любое проявление самоуверенности. Будто горло забивали пыжом из грубой колючей пряжи. Рядом с Гессмондом не было героев, лишь верные вассалы, готовые поддержать любое бесчестие и безумие.       — Ты раздражён, мой друг, а мы изнываем от скуки без общества вашей обворожительной матушки… — начал было Чаррей, но осёкся, потому что взгляд Арки полоснул, а потом прижëг почти физически.       — Гос-с-споже Гессмонд нездоровится, — процедил молодой граф, — а вы как кобели в ожидании сучьей течки?! Как вы смеете… указывать… как и когда вам подать мою драгоценную Флорин?       Арки вдруг сменил маску на дьявольскую: гнев искажал красивые черты до неузнаваемости, вспарывал мимо швов и тут же сшивал зияющие раны звериной гримасы.       — Конечно нет, граф, мы не просим ничего сверх того, что вы нам уже предлагали… — Лэнс решил сгладить хоть один острый угол, но напоролся на него же.       — И что же я такого предлагал, чтобы вы успели так быстро войти во вкус и забыться?! — почти зашипел Гессмонд.       — Госпоже нельзя в мужское седло и услаждаться за праздничным столом, за который, кстати, мы неплохо платим Хозяину этой земли? Извольте. Может, нам составит компанию Римма, она расцвела с последней встречи. Всё так же остра на язык? — Лэнса тоже понесло во все тяжкие. Он не был нищебродом, как троица братьев, и на Аркибалда молиться не собирался.       — А не желаете ли привезти сюда свою жëнушку, господин Баскет, и сделать её Госпожой Дикой Охоты? Или вы предпочитаете держать свою кобылу в стойле… Граф Гессмонд давал какие-то обязательства поставлять вам женщин?!       Аркибалд толкнул Лэнса в грудь, едва не вышибив весь воздух. Баскет бы унизительно растянулся на земле, если бы его не подхватила та самая троица с шакальими душами. Братья предпочитали не вступать в перепалку. Глаза Арки вычернила дикая ярость. Хорошо, благоразумный слуга унёс от греха рапиры. Лэнс запоздало поднял руки вверх, белый, как полотно, и злой.        — Может… вы и вовсе нам не рады, господин граф? Так поищите других удобных друзей в своей коллекции! Вот только справятся ли их поджилки? — Лэнс встряхнул костлявыми кистями и длинное лицо передёрнуло в бесноватой судороге. — Мы с вами стóим друг друга, Арки, и не надо недооценивать связи Баскетов.       Гессмонд остывал так же быстро, как и вспыхивал… Особенно от сильных и веских аргументов. Он мог разменять на шахматной доске пешки троицы лизоблюдов, но не сильные фигуры Чаррея и Лэнса. Им нельзя было давать повода оскорбиться и начать мстить. Хитроумный Чаррей тоже понял, в каком месте надобно пресечь конфликт и обнял трясущегося Лэнса за плечи.       — Предлагаю всем успокоиться, господа. Мы в нетерпении и лёгкой досаде. Ведь нет обворожительнее вашей матушки, Аркибалд. Но… Вы же что-нибудь придумаете? Гениальное решение? Это ваш дом и угодья. Не так ли? А мы — ваши дорогие гости и друзья, которых не коснутся нелепые разногласия. Лэнс хотел сказать именно это, — Чаррей елейно улыбнулся.       Он был чертовски обаятелен, когда пахло жареным. Наследник по линии знатной фамилии Лэмпардов хранил слишком много опасных тайн.       Аркибалд тяжело вздохнул.       — Как Граф Распорядитель я разберусь с издержками… И да. Вы — мои дорогие гости и друзья, — он скрипнул зубами, а Лэнс строптиво вырвался из-под руки Чаррея. — Мы оба погорячились, не так ли, граф Баскет?       Лэнс кивнул: получить извинения от Арки было бы немыслимой роскошью. Молодых господ пригласили отобедать. Проходя мимо роскошных розовых кустов, Чаррей задержался.       — Ни один розан так не пахнет ядом, как прекрасный Белюз! Здравствуй, Селестин. Ты по-прежнему цветёшь вместе со своими подопечными.       Молодой садовник отвлёкся от оформления куста и улыбнулся. Вот уж королевская роза среди роз… Чаррей глотнул вязкую слюну. С недавних пор пресытившись женскими прелестями, он заинтересовался новым вкусом. Селестина граф Лэмпард ласкал взглядом уже не первый год.       — В чëм же вам чудится яд, господин, в аромате миндаля или бузины? — Садовник с кудрями и глазами ангела добродушно поклонился.       — Никто не знает язык роз лучше тебя, Селессо. Спроси у них почему… И ещё спроси: отпустят ли они своего смотрителя ко мне?       — В садах Гессмондхилла найдётся достаточно работы и помимо разговоров с розами, господин, — только Селестин мог так красиво улыбаться без тени румянца и при этом говорить очень строго.       Чаррей сильно прикусил губу. Арки наверняка знает всё про свои розаны… Если и сгорать в огне греха, то успев сцеловать капли пота с медовой спины Селестина, стонущего под ним.       Обеды в Гессмондхилле всегда были отменными. В этот раз к фамильному серебру прилагались сочнейшие перепела с клюквенным соусом, тушённая, разнеженная в густых сливках треска, приправленная горчицей и эстрагоном, выдержанный овечий сыр, пикантный в своей вкусовой остроте, печёные хрустящие овощи и паштет из гусиной печени, увенчанный чёрным трюфелем. Гости перемежали каждый кусок, отправленный в рот, одой в честь Хозяина дома, позабыв благодарить натруженные неутомимые руки Его поваров. Но ведь вкус еды напрямую зависит от желаний господ, а не от мастерства слуг. Кружева на салфетках напоминали тончайшую паутину и морскую пену, крахмала на них было ровно столько, чтобы удерживать воздушность — не утяжелять и хрустеть, как воротники. Слуги и горничные безмолвно ждали своего часа: подать, убрать, подлить. Каждый на своём месте и своим набором обязанностей. Одна из девушек явно некстати и не к месту расцвела. Её свежесть чайной розы не упрощали ни чепец, ни передник. Полнота груди, от греха перетянутая под платьем, тоже не избежала жадных пристальных взглядов. Бедняжку уже недвусмысленно замерили и оценили, и она каким-то седьмым чувством это ощутила. Побледневшая девушка сминала передник, пытаясь думать, что всё ей показалось, и глаза молодых господ стали масляными от сытости. Они все выглядели одинаково: черты заострялись, расплывались, а потом наползали на лица безобразными масками с хищными оскалами. Нэнси хотелось стать пылинкой, крохотной блохой или молью, чтобы забиться в складки скатерти или тяжёлых портьер, начать расти обратно, завянуть и высохнуть, чтобы не выглядеть как десерт.       Лорд Баскет жевал без аппетита: ему недоставало хрустального смеха Хозяйки Дикой Охоты, её острых ноготков на запястье и капли алого сиропа на декольте… Она ела перепëлку руками так изящно и бесцеремонно, что хотелось послать к чёрту этикет, который вбивали в него сухари-гувернёры. Лэнс так и не смог выпустить приборы из рук и пуститься во все тяжкие вслед за своей грешной Музой. Флорин за трапезой никогда не затягивала корсет, чтобы позволить себе вкусно поесть. Её фигура была гармоничным, упругим и плавным в изгибах телом здоровой, красивой женщины. Ной всегда смотрелся рядом как чёрт из табакерки. Словно на чёрном кряжистом дереве, источенном грибком, вдруг прижилась дивная орхидея.       Флорин к обеду не спустилась, вся её женская суть пела соловьиную песню. В руках Троя она будто прошла обряд очищения и идти к молодым дьяволам ей не хотелось. Перепелов ей принесли в постель, как и красного вина для кроветворения. Деликатный врач осмотрел и успокоил: назначил настой амаранта и вербейника, прописал полный покой. Аркибалду не оставалось ничего, кроме как, темнея лицом, смиренно выслушать все рекомендации лекаря. Флорин же, всем видом измученная недомоганием и чувством вины, была вынуждена играть свою роль до конца: сын исступлённо целовал женские руки — от запястий и до локтей — затем вышел из её покоев, едва не снеся этажерку с дорогой вазой. Врач привычно сделал вид, что оглушён латынью и куриной слепотой в мягкой полутьме будуара вдовы лорда Гессмонда, не видя бесстыдно жарких касаний молодого хозяина и прозрачного пеньюара его матушки.       Селестин поменял цветы в вазах в комнате госпожи. Розы недолго стояли в такую жару. От увядших бутонов шёл кисловато-пряный сладкий аромат каркаде.       — Хотите чаю? Если заварить бутоны и добавить ещё кое-что, выйдет прекрасный напиток с изумительным цветом. Или мармелад… Или варенье?! — глаза молодого человека загорелись от восторга.       «Какой странный этот мир! — выдохнула в себя Флорин, не сводя глаз с садовника. — Такой же чудесный, как и отец! Тёплый, живой, с горячими руками. Как у Троя…» — Женщина сладко вздрогнула, внутри сократились мышцы, лоно потянуло истомой.       — Подойди, — она нетерпеливо протянула руку, зная, что Селестин никогда не откажет. Разве мужская щека не может быть нежна? — Почему ты ещё здесь, милый? Почему не бежишь, как от чумы из этого поместья?       — На этой земле могила отца и мамы. Дело всей его жизни. И тут вы… совсем одна. Кто будет хранить ваши секреты? Как я вас оставлю?       Он улыбнулся и приподнял брови и тихо хрипловато запел: — По белому свету хоть жизнь броди: Нет женщины краше Флорин. Тускнеет жемчуг на той груди, На белой прекрасной груди. Нежнее рук Флорин не найти, Глаз — ярче, кожи — нежней. Ты можешь хоть весь мир обойти, Чтоб снова вернуться к ней. Моя Флорин, госпожа цветов, — Коснуться её не смей! Ведь нож у мужа острее шипов Тех роз, что ты даришь ей!

***

      Небо меняло цвет, тяжелело, как чрево, что понесло новую жизнь. Даже тёмные облака, казалось, едва брели, как тучные овцематки, готовые к окоту. Воздух остро покалывал в носу: он становился сырым и резким в преддверии грозы. Древесно-грибной, как у пажитника, свежий — лимонной мяты и тонкий перечный с нотой базилика, как у периллы.       — Надо загнать овец на ночь! А то напугаются раскатов… — глухо произнёс Трой, глядя в глаза Подруги.       Она реагировала на приказы быстрее. Брат всегда был импульсивнее и зачарованнее, его преданность Хозяину слишком походила на лебединую и костью хрустела на зубах Подруги. Она всегда имела своё мнение и помогала Трою. Что бы Хозяин делал без её чутья? А простоватому братцу лишь бы лютики нюхать, кататься в траве и нырять башкой под лапу Хозяина. И почему Брат такой беспечный… Подруга облизнулась: скоро им нальют по доброй миске похлёбки, а пока… Она щёлкнула зубами на брата, засмотревшегося на бабочку, и первая понеслась собирать овец. Подруга уже вычислила главную и упрямую матку в стаде. Старая овца была очень мудра и сильна, но притворялась кроткой и слабой. Упрямства в ней было на десяток молодых не холощённых баранов — она заправляла всеми и наедине со стадом вела себя как королева. Ей-то и надо было задать взбучку и отправить в кошару. За ней потянутся и все остальные, ведомые вечным стадным страхом животные.              Сладко пахли окрепшие ягнята. Скоро новые окоты и будет много густого молока. И овечьего сыра. Подруга облизнулась снова своим плотским мечтам… А Брат тянул носом аромат из чашечки голубого цветка — и уже этим был сыт.