Вместо тени

      Брат рычал в грозу. Звук вибрировал, точно вспенивался на жёлтых клыках и чëрных губах, заставляя подрагивать розовый язык, собирая на носу свирепые складки. Трой не стал мучить пса, изводящегося на скулёж, и отпустил в поле, словно с цепи — своё первобытное, звериное, неукротимое. Брат сорвался с места, прижимая уши, точно хотел опередить беду. И неожиданно мышцы Троя натянулись и начали звенеть, рваться под кожей, как паруса быстроходного судна в непогоду.       Овцу, согревающую неподвижное тело в траве, пёс нашёл сразу. Обнюхав и убедившись, что подопечная цела и ногу не сломала, Брат ткнулся носом в шею человека, скульнул, ища пульс, так похожий на судорожное порхание ночного мотылька по стене… Поймал на кончик клыка, прикусил, удержал и громко завыл, переигрывая солирующую грозу. Брат звал Троя, давал ему свои ощущения и запахи. Их связи стали сплетеньем кровеносных сосудов на запястье.       Трой услышал пса с края поля, куда звуки доносились с искажением, как через толщу воды. Тоска сунула в сердце холодные пальцы, сжала и погнала по скользкой режущей траве. Будто Трой шёл против себя, против течения, зная, что впереди его ждёт неотвратимое, ломающее основы человеческого.       Гроза смешала запахи грибниц, земли и речного ила, медоносов и сорной травы. Трой вдыхал жадно, по-звериному, но воздуха не хватало. Он не мог подготовить себя к новой встрече со злом. Грехи на пути овчара становились всё тяжелее, а люди стряхивали их с ладоней просто, как дождевые капли. След жестоких охотников давно простыл, а на поле до сих пор «горела» земля. Брат выхватил его на полпути новым залпом воя. Трой ускорился, не понимая, чем помогут несколько секунд. «Бедная овечка» умрёт не одна? Но Трой не умел исповедовать и знал лишь простую благодарную застольную молитву…       Мужчина бежал. Дождь обнимал, как ненасытная весталка, гладил кожу до мурашек и сразу же бил плетью… Трой уже не ощущал на себе одежды. Молния высветила небеса сиреневым зигзагом. За чёрным пологом опять тяжёлыми камнями раскатился гром.       Трой теперь стоял у страшного алтаря. Он осторожно разобрал напитанные грязью и кровью юбки, снял чепец и провёл ладонью по кудрям, чтобы убрать пряди, прилипшие к лицу… Бежать через грозу — промокнуть, по грязи — испачкаться, пройти через жестокие руки — сломаться, оскверниться…       — Садовник из Гессмондхилла. Селессо… Как ты здесь… оказался… — Трой нахмурился. Он не видел в этой трагедии никакого геройства. Одну жизнь всего лишь сменяли на другую, ничего не выиграв. И сейчас замерзающее истерзанное тело, чьë бы оно ни было, нуждалось в тепле и лечении.       Трой нёс садовника через поле в хижину бережно, как только мог. Голова и кончики пальцев парня касались высокой травы, он словно выхлëстывался из рук Троя. Выливался потоком воды… И бывший старпом перехватывал его, как большую скользкую рыбу… Нёс, стискивая зубы, стараясь проглотить гнев и не дать ему выход, потому что именно сейчас любая капля ярости переломила бы все добросердечные попытки спасти угасающую жизнь. Нëс будто через толпу людей, пытающихся по незнанию удержать, рассмотреть… Будто трава обрела тело. Все рослые колоски упруго поднимались на ножках, становясь ещё выше, и тянулись к кончикам волос, сцеловывали капли с израненных пальцев, на которых почти не осталось ногтей… Трой нёс Селессо под крышу своего дома, судорожно соображая, что нужно сильнее развести огонь, нагреть воды, порвать чистую простыню на бинты и придумать, как позвать лекаря. А чем перевязывают смертельно раненную душу?       Молитвой…       — Отец наш небесный!       Как там дальше… шептала Ниа, прося грудь побольше и сладкий леденец с ярмарки…       Как там у людей?.. Когда отчаяние жжением и горечью бродит в горле…       «Славься в вышних Богу и на земле… Спаси парня, потому что ему не время уходить. К свету не пройти, не вступив в самый тёмный уголок души. В Гессмондхилле осталось так мало светлого. Ну же?! Ты пожалел молнию для молодого графа, а добрую душу жадно прибираешь? Такова твоя милость? На чьей Ты стороне? Нравится смотреть, каково это — быть человеком?!»       За внешним спокойствием Трой уже стоял на грани богохульства.       Брат, рыча, погонял уставшую старую овцу. Она промокла, спотыкалась, то и дело нюхала траву и блеяла. Но матриарх стада не роптала — ворчала, как всегда, на псовый беспредел. Хозяин скалить зубы не будет. Он пустит старую Ма к тëплому очагу и даст отдохнуть… Овца зажмурит глаза и будет засыпать под выдохи готовых к родам маток.       Хижина вынырнула из-за пелены дождя, её, словно спасительной шлюпкой, качало на травяных волнах.       Колени немолодого животного и правда подломились у огромного каменного очага. Живительное тепло текло по всей жилой части хижины и распространялось дальше — до загонов с овцами. Сухое, приятно пахнущее сено тоже было частью заботы и мудрости Хозяина. Трой наверняка был овцой, просто умело это скрывал! Осоловевшая Ма кивнула своим правильным мыслям.       Трой положил ношу на широкую лавку. Ножом срезал одежду. Всё тело было холодным и серым. Губы, волосы, кожа… Но мужчина действовал быстро, как если бы спасал утопающего. Он укрыл несчастного парня одеялом, оставленным для ягнят, выволок из угла огромный ушат, натаскал в него воды, а потом начал вкрутую кипятить воду в котле на очаге.       Сделав ванну тёплой, но не горячей, Трой погрузил туда тело, осторожно смывая грязь и кровь, вынул, не дав там залежаться, слил воду, ставшую кисельной, и набрал снова. Во второй воде Трой уже занялся Селессо основательно. Больше всего беспокоили раны в таких местах, где их охранял стыд. Трой зарычал. Разрывы и ссадины от плетей подтекали кровью, размокали и постепенно очищались. Наконец, он услышал шелест, срывающийся с губ парня, — короткие вдохи-выдохи, которыми мученик, казалось, начал цепляться за жизнь. Подруга, рыча, покусывала пальцы свесившейся израненной руки. В какой-то момент она хотела отгрызть тень, но Трой покачал головой. Его ледяное спокойствие и собранность граничили с чудовищным напряжением ожидания. Пусть останется хоть самый малый шанс выжить, но не такой ценой. Селестин, кто дал имя каждой крупной розе в саду, потихоньку выбирался, поднимался со дна.       Время давно перевалило за полночь. Подсыхала шерсть старой Ма. Трой взмок, укрощая себя. Он то и дело подбрасывал поленья в очаг. И туда же летели вопросы… Бог уже не говорил намёками — он грохотал грозой.       Начала рожать первая овца. Тем Трой отвлëкся и прислушался к её стонам: не первородка, плод лежит правильно, не переношен; ягнёнок один, и он крепкий.       «Гроза не получит Агнца… За доктором для Селессо придётся отправиться утром. Что ж, услышь, Бог. Сделай ещё пару шагов до нас… Ты милосерден? И что? В этом сила?.. Я могу быть милосердным…»       Трой уложил парня полубоком, а его сломанную руку и пальцы зафиксировал, как почуял; между ног проложил чистую ткань. На корабле случались переломы, и наложить дощечки мог каждый. А вот порванный зад… лечит только мазь и время.       Трой заварил самый верный травяной сбор. Он помнил, что собирала матушка — и так лечила всё: от гнойников на роже недоумка-братца до порезов и открытых ран неудачливого отца. Бесхитростные лесные травки, всегда растущие под ногами, Трой собирал, сушил и ссыпал в мешочки. Сам овчар болел редко, а вот просто выпить горьковатого ароматного настоя на долгое здоровье было нелишним в сырой период дождей. Трой тревожился, что Селессо начнёт знобить к утру. Раны, что он обработал, выглядели неважно. Парню нужен был врач, а не овчар.       Слева заплакала молодая овечка. Её первый ягнёнок шёл неправильно, и она измучилась, пытаясь разродиться, наконец, прося о помощи. Трой добрался до бедняжки, чьи глаза блестели от подступившей к ним влаги. Его руки, даже тщательно вымытые, пахли кровью и травами, но овечке не приходилось выбирать. Хозяин поправил плод и вытянул ягнёнка за ножки. Слабый малыш не дышал. Трой подложил его матери, чтобы та облизывала и грела, и сидел рядом, тёмный от усталости, зевая и растирая лицо. Овечка сделала всё правильно, но её детёныш не двигался. Трой вернулся и несколько раз дунул в мокрую мордочку, помассировал грудку и живот, как когда-то своим щенкам…       «Не забирай и это дитя! Вера ощутима, лишь когда веришь… И когда есть, кому верить. Без людей какой смысл в богах? Отчего же лучшие свои творения Ты создал столь слабыми и порочными?! Отвечай…»       С кровати тихо застонал Селессо. И снова возвращение на землю… от губительного омута гнева.       — Прими за откуп моё обещание… Яви силу свою… Не забирай этой ночью никого, — глухо процедил Трой и прижал ягнёнка к груди. Он не договаривался, а требовал, будто ягнёнок вдруг сам начал перегрызать пуповину. — Эта ночь собрала лишь души охотников.       Ягнёнок дëрнулся и икнул. Парень на лежанке вдохнул глубже и живее. Трой подошёл и всмотрелся в бледное лицо. Из-под сомкнутых век Селессо вытекал дождь, а разбитые губы розовели. Трой немного его напоил и поменял повязки. Раны опять подтекли густой сукровицей, теперь их нужно было сушить и беречь от воспаления.       «Отче наш, Хранитель. Раз умеешь — Храни! Обещаю, не гневаться… Обещаю не гневаться!»       Тихое рычание рвалось из горла… Человек сдерживал глубинное, того, кто забыл себя, обещая оставаться Человеком.       Гроза распахнулась настежь, сорвала с себя все завесы и слои, сшила серыми нитями небо с землёй и теперь бесновалась внутри Троя, как диковинная болезнь, поразившая тело. Гроза говорила, но он не разбирал слова.       Трой понимал, что вот-вот сорвётся и спустит собак с одним-единственным приказом: найти и разорвать гостей и хозяина Гессмондхилла. Нужно было что-то сильнее гнева: безусловное успокоительное, абсолютно светлое в этом бесконечном море тьмы…       Закричал ягнёнок — будто зажгли свет. Робкой свечой доверия Троя позвали…       Агница, уставшая в родах, впала в оторопь, и её малыш без ласки тёплого языка замёрз. Трой через силу, словно боясь измарать ненавистью, погладил Селессо по влажным волосам и пошёл к овцам.       Он взял новорождённого ягнёнка, завернул в чистое сукно и, прижав к себе, сел у огня. Малыш замер в руках, покорно без крика затих, принимая жар большого тела. Трой медленно опустил глаза. Спасителя часто рисовали с агнцем. Ягнёнок был как символ мира, беззащитного перед злом и страстями, открытого и доверяющего. Вот и сейчас Трой словно прижал к груди целый мир, лëгкий, как пуховое облако, не зная, что делать дальше. Главное, не сжать сильнее объятий, не сломать, не причинить боль. Хранить… хранить… охранять… Нет, оберегать…       Трой силился вспомнить хоть что-то из детства. Вот такого наивного, невинного, беспомощного, когда хотелось уцепиться за сильную руку, спрятаться за ногой отца… Почему-то всплывали лишь холод и темнота. Разливалось внутри странным, смоляным, ледяным, промораживая до костей.       Но ягнёнка нужно было согреть… как целый мир в руках, неготовый к потрясениям.       Застонал садовник.       Трой нахмурился, скрипнул зубами — они словно стали острее. Во рту появился железистый привкус, потом вкус водорослей и сырой рыбы… протухшей воды.       Гроза простонала следом за беднягой на лежанке. Как живая… Но не от боли — от досады, что нельзя громче и сильнее, что нельзя залить гневом всю землю.       А почему… нельзя? Нельзя потопить?       С лежанки потянулась рука… К Трою.       Словно ловя воздух, но пытаясь удержать и бывшего старпома. В беспамятстве Человек чувствовал, как тьма побеждает сильного, стойкого, того, кто не выносил лжи и бесчестия. Трой рассеянно посмотрел на руку, исцарапанную, в синяках…       В хижину, клацая когтями по дощатому полу, вошли адские Гончие. Глаза их светились, пасти щерились почти по-человечески. Псы не искали оправдания миру, они ждали приказ Хозяина. Бездействие томило, сжимало горло ошейником. Сейчас над этим тонущем в ливне полем продолжали качаться весы с переполненными чашами.       У ягнёнка сильно билось сердце. Он больше не чувствовал тепла и безопасности, просто отчаянно подавал признаки жизни и молил его услышать. Подруга завыла, задрав узкую морду. Брат низко опустил голову и прижал уши. Даже в зверином понимании момента происходило жестокое разделение. Сука торопила, распаляла гнев Хозяина своим нетерпением и яростью, её Брат, всегда ведомый, вдруг прикусил свою терпимость. Он был сильнее сестры, но никогда этим не пользовался. Давал ей шанс рвануть вперёд и остановиться. Подруга стала злее, потому что нельзя женской сущности оступаться во тьму. Нет сильнее и губительнее такого зла. Брат прижался впалым кудлатым боком. Его сестра подавилась яростью, закашляла, роняя пену с клыков.       Трой дотянулся до ободранных холодных пальцев, осторожно сжал. Собаки клочьями ночи растянулись у ног. А хижину струями, как плетьми, секла гроза. Ожившая, сильная, беспощадная, рвалась внутрь — слиться с настоящей живой яростью. На маленьком клочке земли, где горел огонь, где ещё сохранялось тепло, трещало по швам равновесие. И даже один волосок мог перевесить чашу…       Бараны впали в странное отупение. Не плакали ягнята. Не вздыхала больше старая Овца. Подруга облизала пену с морды и уложила голову на лапы. Утробный рык собаки стих и улёгся где-то внутри серым пеплом. Брат косился на Хозяина. Светлое живое облако в руках Троя сияло, оно было теплее и сильнее огня в очаге. В противовес живым гневу и ярости — живые смирение, вера и любовь.       Что-то дрогнуло в груди. Будучи на корабле, Трой часто ловил на себе взгляды. Даже некоторые из старой проверенной команды сомневались, что старпом — свой человек. И человек ли… Плавал как рыба, даже в сильную качку ходил не шатаясь, будто врастал в палубу, ел мало без насыщения, не было еды и воды — молчал и, будто его совсем не волновала страшная смерть, не злился, не повышал голос, не боялся войти первым, разнять дерущихся, дрался как лев, и, получая раны, не хвастал потом шрамами.       Трой не помнил себя таким — на грани перелома. Жизнь учила мудро, но чаще — жестоко.       «Выкидыш Дагона! Сучëныш неблагодарный!»       «Сейчас у тебя не видно корней…»       «У Ни-и-иа бу-у-у-удет сы-ы-ы-ын! Приди-и-и дать ему-у-у-у си-и-илы-ы-ы!»       «Мы в его жизни — небольшой остров, отец. Ему велели стать человеком».       Рука Селестина ослабела и упала, и вокруг юноши сильнее сгустилась тьма. Но Трой зажёг свечу и поставил в изголовье. Сегодня провидение будто нарочно окружило его ответственностью за обессилевших. Сила новорождённого — это безусловная любовь ко всему, это тепло… Трой положил ягнёнка к Селестину согревать его остывающую душу.       «Бог, поговорим позже, у меня овцы рожают. Не подавись пока своим гневом!»       И вдруг в ответ почти осязаемое:       «Тебе мало моего огня, мало моего призыва, ты начнёшь слушать или так и будешь метаться, как Ма, от тепла к кормушке? Иди и делай».       Трой работал всю ночь. Он не потерял ни одного малыша. Ни одну матку. Адские Гончие сторожили вход в хижину. Когда последний окот был позади, мужчина позволил себе разогнуть спину и напиться воды. Труд отвлекал от дурных мыслей. А теперь они, как рой саранчи, вгрызлись в мозг.       Трой вышел из хижины. Встал под дождь, растирая себя руками. Гроза мгновенно омыла его, как дитя в холодной купели, пригнула в поклоне травы. Дышать стало легче, словно поменялся сам способ дышать.