Вместо тени

      Нэнси не успела выскользнуть из гостиной незаметно с остальными. На её тень словно наступили с размаху и припечатали к паркету.       — Напомни мне, что делают хорошие слуги, милая? — глухо спросил хозяин, беря взглядом за тонкое белое горло поверх дешёвой цепочки с крестиком.       Не помогает Господь, когда дьявол так близко — не хватает ангельских крыльев. И как плотно не сжимай веки и бёдра, голос хозяина проникает внутрь. А Его милость ждал ответа, но терпение орехово хрустело на зубах и чуть пахло вишнёвыми косточками. Ужас встал рядом как вкопанный, да и так бедняжка едва не падала в обморок. Тогда граф внезапно ответил за служанку:       — Они слушаются, Нэнси, помнишь? И верно служат. А ещё… — он взялся за мелко задрожавший подбородок и заставил девушку поднять голову. — …они беспокоятся за свою семью, поэтому умеют молчать и слушать. Сколько детей у твоего отца?       — Пятеро, господин, — выдохнула Нэнси, голос прошелестел, как сухие осенние листья, когда ветер мешает их резкой рукой на остывающих от шагов дорожках сада. — И мама снова на сносях…       Граф хищно оскалился: плодятся, как кроли, когда жизнь сытая и спокойная. Отец Нэнси служит на конюшне, верен как пëс и проглотит кость, давясь, но не жуя, даже если встанет поперёк глотки. За подпорченную дочку и молчание он получит награду и возможность продолжать жить в Гессмондхилле со своим семейством.       — Сегодня вечером хорошенько вымойся и оденься во всё чистое, с первой звездой ступай гулять в овечье поле у края леса. Заслышишь шум — беги, куда хочешь. Быстро беги, милая. Только помни, что если не выполнишь мою волю или проговоришься, то твоей семье тоже придётся бежать.       Девушка потеряла всю себя в гиблых глазах хозяина. Так не смотрели люди, так не смотрели звери, там не было даже отблеска чего-то живого. Она словно заглянула в болотный омут, бездонный и безнадёжный. Нэнси этой весной исполнилось шестнадцать. Все служанки оказываются однажды влюблены в молодых господ, все летают в наивных мечтах, что в один прекрасный день на них бросят нежный взгляд. Нэнси не была исключением. Но сейчас она тряслась в ознобе, лишь бы Хозяин никогда не замечал бы влюблённую дурочку-служанку. Но всё страшное произошло. Другие господа принюхивались, как адская свора, тянули в себя цветочно-молочный запах юной плоти, едва перешагнувшей порог взросления. Нэнси несколько раз кивнула, как фарфоровая китайская куколка, и пошла вперёд, едва различая дорогу перед собой. Так и брела наощупь, для ориентира касаясь заледеневшими пальцами деревянной обивки стен. Весь мир вокруг съëживался, словно собирался уместиться в каштановый орех. Крепкие руки, как спасение, мягко сжали девичьи плечи.       — Малышка Нэнси?! Кто тебя обидел?!       В следующую минуту она птичкой забилась в жилет на груди садовника, прижимаясь, ища защиты и спасения.       Селестин быстро огляделся и увёл девушку за собой. Расспрашивать других слуг было крайне неразумно. В замке все предпочитали не видеть, не слышать и молчать. Особенно, когда в Гессмондхилл на охоту приезжали гости. В небольшой пристройке, где садовник хранил свою утварь, Нэнси дала волю горьким слезам. Она долго не могла решиться говорить, но небо мужских глаз просило правды и вселяло надежду. Бедняжка выложила всё, молясь и моля:       — Что делать, Селессо?! Что же со мной будет? — шептала бледная как полотно Нэнси, прижимая передник к лицу.       А садовник хмурил брови и кусал губы… В том году господа не были столь разборчивы — взяли резвую девицу из трактира, на которой пробы было негде ставить. Но даже блуднице пришлось несладко. Селестин видел, как она по утру, шатаясь, уходила в посёлок в порванном платье и с растрёпанными волосами. В её движениях не было беспечной лёгкости или приятной усталости… Девица была словно надломлена в нескольких местах, как если бы с куклой плохо поиграли и повредили. Но не нечаянно. Осознанно. Потому что нравится причинять боль и наблюдать, как потом женщина поднимается из этого состояния, когда наступаешь на дно и думаешь, что дальше падать некуда, а потом — вдруг! — и шаткое илистое дно проваливается под тобой. И дальше… Пустота. Холодное в «никуда», где не свяжешь ни одной нитки от савана души. Нравится смотреть с высоты сёдел на лиловые цветы синяков, которые распускаются на белой коже, на жгучие рассечения от плети, на осторожные шаги дрожащих ног по просёлочной дороге. Говорят, девица немного не дошла до таверны — оступилась и упала без сил в глубокий овраг. Нэнси такое вряд ли переживёт.       Селестин сжал тонкие пальчики девушки: её родители тут не помощники. Слишком вели́к страх потерять работу и дом. И ещё… как бы господа не переборщили с вином на ужин… Неистовость и жестокость охотников превратится в манию. Они растеряют остатки здравого смысла и будут загонять убегающую жертву до смерти, едва различая её силуэт. И длинные юбки будут бить по ногам, захлёстывая шаги, и волосы, высыпавшись из причёски, закроют глаза, и длинные разбуженные полевые травы будут стараться утопить в себе и спрятать… Бежать, Нэнси, бежать! Пока плеть не свистнет над головой…       Первой мыслью было бежать к леди Флорин и просить остановить Арки и его гостей. Силой материнского слова? Нет! Властью приказа бессменной Госпожи Дикой охоты! Спасти девочку от расправы и надругательства. Селестин остановился: а сколько таких бедняжек загнала сама Флорин?.. Она не пойдёт против воли сына. Нэнси — малая травинка в поле. Случайно выбранный цветок… В Гессмондхилле давно светит своё Солнце.       — Идём, Нэнси! Решение не придёт само собой, его не выплачешь…       Селестин посмотрел в сторону притихшего замка. Розовые кусты наползали на его стены как щит, словно своим ароматом цветы пытались заглушить запах тлена, рвущийся сквозь глазницы окон и провалы дверей. На небе сгущалась не гроза, а страшное варево туч. Они клубились, томились, сплетались, темнели, выкипали, точно их жарили изнутри. В их истомлённых бременем телах зарождались, набирали мощь раскаты гнева. Пока гром звучал, как сердцебиение грозы. Долгая и тяжёлая предрекалась ночь, ветреная, гудящая, как валторна. Надо подвязать кусты, чтобы не сломались. Надо спасти Нэнси, чтобы не сломали в самом начале пути… Надо объяснить Арки, что его путь ведёт в кромешную тьму. Грозы стали всё чаще накрывать Гессмондхилл и близлежащие земли, будоражили тихие глубокие поля, гнули робкие рощи и гнали заблудившийся скот в леса. А Селестин так любил безмятежные облака, белые, лëгкие, тонкорунные, как дорогой кашемир, плывущие китами в небесном океане. Отец говорил, что его дед был китобоем и однажды взял с собой в море. Судно попало в грозу. Отцу хватило переживаний, чтобы раз и навсегда невзлюбить могучую водную стихию: колени дрожали от воспоминаний. Но просоленный жилистый дед крепко держал штурвал. Он всегда говорил, что, пока страх берёт над тобой верх, ты бессилен. Когда поднимаешь голову, ты видишь решение, видишь, где уступ для ноги или ветка, которую схватит рука, или глаза человека напротив. Но чем выше задирал свой каменный подбородок Аркибалд Гессмонд, тем меньше он замечал людей под ногами.       Трой встретил вечер как приговор, предчувствуя, насторожённо принюхиваясь и вглядываясь в тяжёлое тёмное небо. Опасность тянулась тонкими нитями первой мороси, набрасывая на всех и вся мелкую паучью сеть — едва осязаемую и липкую. И всё же, несмотря на тревожность, сырость приятно холодила кожу, остужала мысли и велела тянуть-потягивать из большой кружки горячий чай. Костяк стада с упрямой старой овцой ещё бродил по полю. Подруга и Брат караулили в траве первые раскаты. Их поджарые бока ходили ходуном. Сука была в нетерпении, она давно бы загнала овец под навес и села бы рядом с Троем нюхать воздух. Брат смотрел на большого неповоротливого жука. Насекомое шумно скрежетало хитином, отчего пёс поджимал уши и скалил зубы: так часто звучала тьма — вкрадчиво и жутко.       Внезапно новые звуки рассекли воздух: звон узды и хлопанье плащей, скрип сёдел и свист плети, всхрапывание коней и бой подков о камни на земле. От Гессмондхилла отделились тени, словно вороньë сорвало ветром от стен. Вскоре приближающееся гиканье и нарастающее возбуждение растревожило овец, они стали поднимать жующие морды и переступать с ноги на ногу. Подруга тихо зарычала и вскочила на лапы одним прыжком. Брат быстро оббежал группу овечек, тесня их к хижине Троя. Псы хорошо знали своё дело. Подруга жадно хапнула воздух, будто пыталась откусить. Охота! Голод! Начало погони! Она метнулась взглядом по полю, уже изрезанному густыми высокими волнами трав. Кого должны были загнать и забить плетьми? Зайца, лису… косулю? Чей страх пах так отчаянно и вязью дрожи вплетался в грозу? Первый раскат грома заставил присесть на задние лапы. Подруга снова вернулась мыслями к овцам… Сначала своя паства… Потом Божия…       Брат же жадно выхватил новое движение в поле. Одна дурная овечка всё-таки отбилась и теперь стремглав бежала от всадников к лесу. Светлое пятно, казалось, скользило по верхушкам соцветий и колосьев, цепляясь за острые травинки. Тонкий молочный аромат совсем юной непокрытой ярки, такой нежный, неразбавленный надеждой страх — чтобы сильные ноги несли бедную овечку в никуда. Странно, что сестра не замечала отбившуюся овцу… Но Брат не мог оторваться от беглянки, напрягаясь до скулежа и собираясь рвануть ей наперерез.       Второй раскат грома сотряс землю как предупреждение: прячься всё живое! Ведь за громом последуют молнии. Брат метнулся взглядом к всадникам. Охотники настигали цель, тёмные мокрые плащи хлопали как крылья. Кони стали продолжением людей, растекались под ними, и мелькающие ноги казались щупальцами. Овечка оступилась, упала и на мгновение потерялась в высокой траве, но спустя несколько секунд она вынырнула и припустила направо с утроенной силой. Свист Троя с порога хижины отрезвил Брата и выдернул из чужой охоты. По носу больно защёлкали капли дождя, полновесные и холодные, точно следом небеса готовили град. Псу градины всегда напоминали дробь из мушкетов. Брат последовал зову хозяина и погнал овец за сестрой.       Трой видел всё — будто поле вдруг стало размером с его ладонь. И то, что предстало взору мужчины, сузило зрачок, а потом его расширило от гнева. От группы всадников отбился один, который не изменил направление бешеной скачки, когда все свернули за беглянкой, вопя что-то совершенно дикое и бесчеловечное.       Аркибалд резко спрыгнул с коня и встал под небом посередине поля, готовый принять на себя поток воды или скверны. Запрокинув лицо и раскинув руки, он застыл соляным столбом. Травы, плащ и порывы ветра вились вокруг, как юбки оголтелых цыганок. Огромный вороной конь плясал рядом, вздрагивая от небесных ударов и норовя укусить хозяина за плечо. Гремучая смесь верности и отчаяния унести Арки с этого поля сводила животное с ума. Граф ловил неистовый приход. Набатом било в висках то ли проклятие, то ли пророчество. Нагнеталось давление, пульсировала боль в ушах, и сердце стучало так, словно Арки в любовном исступлении драл эту грозу до самой глотки.       Троя выщелкнуло из реальности. В воздухе, как в смоле, замерли скрученные в жгуты струи дождя. Очередной раскат грома почти видимо разложился на звуки. Небеса дугой выгнуло к земле под тяжестью человеческих грехов, сгустившихся на этом поле. И центром стал… человек ли? Сгусток ли тьмы? Трой двинулся к Нему, переходя от быстрого размашистого шага на крупную звериную рысь… Нет, он понёсся, рассекая травы, как акула морскую безбрежность, обгоняя каждый Божий миг…       Аркибалда словно затягивало в водоворот, напитывало неотвратимостью и тьмой. Трой сшиб его с точки врастания в грозу и навис над графом Гессмондом, держа за шкирку. Первая молния росчерком подписала небо, но не дотянулась до земли.       — Вы со своими гостями совсем обезумели?! — Трой едва не тряханул хозяина, как мешок. — Это овечье поле, и тут растёт кормовая трава. Вы собираетесь пустить здесь кровь? Тогда сами и потрудитесь объяснить моим псам, что вы не волки. Ведь через несколько минут я спущу их по вашему следу, граф. Забирайте остальных и возвращайтесь в замок — хватит кормить тьму, пока она не забила собой все трюмы и не сожрала вас. Это не гроза. Это отражение грехов. И вода будет литься с небес, пока не иссякнет гнев богов, и не придёт раскаяние.       Молодой граф едва стоял на носках, раскрыв рот. Он впервые был придавлен и тоном, и мощью мужчины. Словно щенок в пасти волка, Арки не был растерзан только в силу опыта и мудрости взрослого хищника.       — Извольте позаботиться о сломанной игрушке, граф. Вы же не хотите к своим прочим грехам добавить ещё и убийство? — снова грознее, чем громовые барабаны, прозвучал голос Троя.       Аркибалд выдернулся из сильной руки, как меч из ножен. В глазах пригоршней раздавили алые ягоды, рот изорвало зубами до крови, высушило горло.       — Вот ты и прибери, Пастух! — процедил граф. — Или перепоручи своим адским псам! Овцой больше, овцой меньше!       Трой сжал кулаки.       …А меж тем всадники нагнали добычу. Молодая женщина несколько раз оглянулась, думая, что ещё сможет оторваться. Но ноги запутались в отяжелевших сырых юбках, а накрахмаленный чепец сполз на бледное лицо. Охотники били плетьми, стараясь попасть по спине и заду, кружа вокруг жертвы и не торопясь спешиваться. Бедняжка закрывала голову, вздрагивала и сжималась. Плети расписывали нежные руки алыми ожогами. Она вскрикивала то тонко, то глухо, ниже клонясь к земле. Наконец, господам наскучила порка… Изрядно примятая вокруг трава постелила насильникам страшный алтарь. Разлетались юбки, трещала ткань, жалобно белела мольба… В молниеносных вспышках света храпели кони, роняя пену, и усмешки охотников превращались в звериные оскалы. Грязь не смущала господ, она уже вытекала через рты и глаза, пока они терзали свою добычу: секли, придушивали, били по щекам, выламывали пальцы, впивались зубами в плечи… Тот, кто называл себя Чарреем Лэмпардом, оседлал бьющуюся на земле девчонку и вдавил её лицом в траву. Расчехляя штаны и наваливаясь сверху, лорд процедил в рассеченное кнутом ухо:       — Прими это за высшую награду, сучка. Сеять в тебя — только плодить ублюдков. А вот твой зад будет отмечен особой милостью. Держите её крепче!       Молния сверкнула яростнее и попыталась высветлить хоть один миг. Никто не видел, как белые зубы грызли траву, чтобы затолкать крик обратно, и лишь выдохи и стоны спазмами и клубками пара поднимались с холодной земли. Пока благородный лорд не насытился и, дергаясь, не излился в истерзанную плоть.       — Господа, что же вы морщитесь, я освятил и распахал — приступайте к взносам! Или может… для вас слишком грязно? — Пьяно шатаясь, Чаррей поднялся, поправив штаны, сплюнул и осмотрел добычу, похожую на ворох тряпья. Он небрежно пнул девчонку в бок, когда она начала отползать, надеясь, что расправа закончилась. Сверху похабно шутя накинулась озверевшая от запаха и вида крови шакалья троица. Лэнс созерцал насилие, грубо лаская себя и добираясь до судорожного болезненного оргазма… душа в своих мыслях бесчувственную жену и властного отца.       Небо лопнуло по швам, как старый мешок, хлынувший поток воды заставил задохнуться. Раздвинув завесу дождя, вырвался взмыленный всадник:       — По коням, господа, кто не успел, тот долго собирался! Иначе животные переломают ноги в этой жиже! — Хозяин Гессмондхилла был похож на призрак.       Тело в траве не двигалось. Кони страшно взбрыкивали в опасной близости с головой, ноги с острыми подковами несколько раз взбили грязь вдоль безвольно выпростанной руки. И в какой-то момент будто хрустнула ветка…       — Решили затоптать девку до смерти? Умно! — прорычал граф Гессмонд, бросив вниз взгляд, как камень, а Чаррей первым взлетел в седло, разворачивая жеребца к замку.       — Арки, что за манеры так останавливать веселье?! Где вы были?! Или сама Моргана отдалась вам этой ночью?       Граф Гессмонд с шумом втянул воздух с дождём. В голове мокрой тряпкой билось: «Извольте позаботиться о сломанной игрушке, граф!» И ощущение, что вода заливает уши, рот, глаза… и замерзает. Выхолаживает, как тогда, под мостом. Смотрит глазами Уллиса… От которых не спрятаться уже никуда.       Чаррей, трезвея, мучительно выдыхал острый приход. Голова налилась тяжестью, мысли свивались в клубок. Сегодня лорд был особенно жесток… И тому было несколько причин. Главную он понял, и она была не в том, что не хватило слёз и криков жертвы на алтаре. А когда накрыл аромат бузины и миндаля… Грех загорчил. Лэмпард то отравлено кривился, то довольно скалился, раздирая воспалёнными глазами тьму, тëр лицо грязной рукой. Он снял и потерял на поле перчатки… Досадная оплошность… если кто-то умрëт сегодня под вой грозы в высокой траве. В висках билось, как ночным мотыльком по стеклу: «Арки знает не всё про свои розаны…» Не так Чаррей хотел сорвать цветок — растеряв человеческое, озверело смазав кровью… Что-то случилось этой ночью, в их ритуал вмешались иные силы, и было ощущение, что поохотились на самих господ. Чаррей несколько раз оглянулся, едва не падая из седла.       — Вы хотите вернуться и доесть, Лэмпард? — глухо прорычали рядом. Аркибалд в высверках молний был страшен. — Или вас запоздало мучает совесть?       Чаррей замотал головой и пришпорил коня, словно животное могло унести человека от самого себя.

***

      Старая упрямая овца была умнее, чем казалась. Хозяева с их собаками всегда правят в пастушьем мире и думают, что видят всё. Но стоит покорно сделать несколько шагов вперёд и один маленький в сторону, и скоро ты незаметно отобьëшься от стада. Было страшно бежать под секущим ливнем, под рычание грома, но овцу вело странное материнское чувство. Последний приплод у неё был три года назад. Овца помнила нежный запах и беспомощность славных новорождённых ягнят… Скоро окотится много молодых ярок, и в стадо вольётся свежая кровь. Пусть малыши родятся сильными и переживут сезон дождей! Старая овца чувствовала, что гроза лишь начало Великого гнева небес… Хозяин не знал, что видят глаза старухи. А знал бы — изумился. Трой нравился овце, а люди — нет. Люди никогда не знали, что им нужно. Они бросались из крайности в крайность: то стригли овец, то губили их в сырых трюмах и загонах. Трой неожиданно ценил любую жизнь.       Животное добежало до цели. Тело лежало в траве лицом вниз, и куча запахов смешалась в один: запах безнадёжности. Овца ухватилась зубами за окровавленный чепец, приподняла голову из грязной жижи. Через мгновение раздался судорожный вдох и на вытянутой руке дрогнули пальцы.