Попадун: Могло быть и хуже?

Вот и каникулы подходят к концу, а обещанная общага должна вот-вот маячить на горизонте… но тишина. От академии полный ноль. Ни тебе списков о заселении, ни рейтингов, ни расписания. Словно мы не будущие шиноби, а партия картошки на складе: «Да хрен его знает, куда их грузить, пусть пока полежат». И вот как, мать его, пробиваться хоть куда-то в таких условиях? У меня, конечно, планов наполеоновских нет, но хотелось бы хотя бы понимать: я в топе, в середнячках или уже официальное «мясо на выброс». А тут никакой информации. Сиди и гадай, кто ты: «будущий герой» или «удобрение для чужих рисовых полей». Я себе объяснил это так: первые полгода нам выдают иммунитет. Типа, ну теория — дело наживное, всегда можно зазубрить потом. Главное посмотреть, как мы себя поведём на практике: кто споткнётся первым, кто быстрее сломает себе нос, кто вообще доживёт до конца недели. А там уже и перестановки сделают: этого в перспективные, этого в массовку, а вот того можно сразу в расход, ибо нефиг воздух переводить. Вроде логично, но при этом как-то по-идиотски. Мы же не кружок по бисероплетению, где можно тупить и оставаться живым. Тут правило простое: тупой шиноби долго не живёт. За исключением, конечно, избранных каноном, которым хоть в лоб мечом бей — они максимум шрам получат для крутости. Я же не избранный. У меня нет плаката с фамилией «Сенджу» или «Учиха», нет хвостатого зверя в пузе, который автоматически выдаёт страховку от смерти. Поэтому для меня эти полгода не «иммунитет», а скорее «отсрочка казни». Но, будем честны, я всё равно надеюсь, что всё будет так, как я себе придумал. Потому что если нет… придётся опять выкручиваться. А я, если честно, не удивлюсь, если местная академия работает ровно так же, как наше родное ЖЭКовское отделение: все знают, что система гнилая, но все делают вид, что «так и задумано». Вот так, находясь в своих радужных мечтаниях, я брёл вместе с Минато в приют. И тут, внимание, у нас рекорд! Мы дошли аж до подножья скалы Хокаге. Представляете? Я вдалеке даже лестницу приметили. Ох, чую, недалёк тот день, когда мы реально доберёмся до вершины. Встану я там, руки в боки, и буду обозревать всё селение, как хозяин жизни. И, конечно же, первая мысль — а что если реально там, с высоты, поссать? Ну а чё? Для себя же ачивка: «Ссал с лица Третьего» или, если совсем уж по извращёнке, «на лицо». Правда, тут вопрос философский: как ветер подует. Если правильно — считай, в книгу рекордов занесут, если не повезёт — получишь обратку и сам весь мокрый. Хотя моя задница чётко чувствует: за такое могут укоротить кое-что поважнее, чем уши. И не факт, что на один размер. Минато, конечно, в это время мечтательно смотрел на скалу и как будто примерялся: «Как бы самому туда попасть… », а я шёл рядом и думал: «Вот бы просто поссать и остаться живым». Мои больные фантазии прервал внезапный анбу, появившийся буквально из воздуха. Вот серьёзно, я даже не услышал шагов, бах, и стоит уже. И знаете, что меня напрягает? Я, похоже, вижу этих человечков чаще, чем многие взрослые шиноби за всю свою жизнь. У нормальных детей в воспоминаниях игрушки, сладости, первые тренировки. У меня же хренова коллекция анбу, вылезающих из ниоткуда, как тараканы на кухне. И чем дальше, тем больше у меня ощущение, что я для них уже как минимум в списке «подозрительных субъектов». Ну а как иначе? Простому сироте что-то слишком часто попадаются эти маски, Минато вон живёт и радуется: максимум видел анбу на празднике. А я? Я их, мать их, вижу чаще, чем еду в столовке. И вот скажите, это нормально вообще? У меня уже стойкое ощущение, что я под колпаком у местного КГБ. Как иначе объяснить, что анбу липнут ко мне с такой регулярностью? Наверняка в каком-нибудь досье уже красуется запись: «Белобрысый. Наглый. Склонен к провокациям. Квартиры любит больше, чем систему». Или ещё хуже: это всё тупо прикол. Представляю, как они сидят на своих планёрках: — Ну что, кто сегодня пойдёт пугать пацана? — Давайте я! В прошлый раз он аж икать начал. — Только смотри, не переборщи, а то ещё сдохнет от инсульта — и Хокаге нас потом сам закопает. И ведь реально, я уже реагирую как собака Павлова. Только не на звонок, а на любой шорох. Щёлкнула ветка — всё, сердце в пятки, жду маску. Тень мелькнула — уже морально готов, что сейчас из воздуха вывалится очередной молчаливый «смотрящий в душу». Самое мерзкое, что я не знаю, что хуже: если они реально следят — значит, я в списке «особо интересных». А если нет — выходит, я просто стал бесплатным стендапом для элиты деревни. Ну ничего. Если они решили делать шоу из моей жизни, пусть хоть билеты продают. Я не против быть главным клоуном программы, но тогда, извините, давайте уже и долю от кассы. Хотя, зная мою «удачу», максимум что получу — бесплатный чёрно-белый плакат «Разыскивается» на всех улицах Конохи. Я уже мысленно афишу себе прикинул. Представьте: ТЕАТР ТЕНЕЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ! Ежедневно, без антрактов, бесплатно для сотрудников анбу. В программе: — 07:00. «Паранойя включается»: сирота подозрительно косится на пустую улицу. — 09:15. «Подозрительная активность»: объект чешет затылок, возможно, шифруется. — 12:00. Обеденный блокбастер — «борется с жидкой кашей в столовой». Финал непредсказуем! — 15:30. Эксклюзив: «Белобрысый снова ищет подвох там, где его нет». — 21:00. Гала-шоу дня: «Широи идёт спать, но трижды проверяет окно, не заселился ли туда очередной анбу». Ведущий, понятно, я. Публика те самые ребята в масках. Они, небось, и ставки ставят: «А спорим, сегодня он снова дёрнется от скрипа двери?» И ведь самое поганое я знаю, что проиграл бы эту ставку. Из весёлой паранойи меня выдернул холодный, ровный голос: — Хокаге сама рассмотрела ваше обращение, — произнёс он и протянул мне увесистую стопку бумаг, перетянутую шнурком. На шнурке болтался маленький ключик. Я завис. Серьёзно завис. Да ну нахрен. Я уставился на документы, как будто они могли в любую секунду зашевелиться и укусить. Это… это что, правда квартира? Настоящая? На моё имя? Не верю. Вот вообще. Уровень «не верю» настолько высокий, что если бы рядом стоял детектор лжи, он бы просто взорвался от перегрузки. Наверное, моё извращённое воображение решило разыграть меня во сне: мол, смотри, малой, вот тебе ключик от счастья. Ха-ха. А на деле ты проснёшься где-нибудь в общаге, в окружении храпающих соседей и запаха носков. Потому что в реальности такого быть не может! Ну не может же целый Хокаге, мать его, разбираться с просьбой какого-то сопливого сироты, у которого даже фамилия не клановая, а так — «для массовки». Я ж не какой-то там попаданец с чётким набором бонусов: +100 к харизме; +50 к жалобному лицу; и уникальная пассивка «По первому чиху исполняются желания». Это у тех читеров всё как по маслу: пришёл, пожаловался доброму старику, а он, бац! — оказался Хокаге, который ещё и тайком присматривает за сироткой, помогает, дарит квартиру, потом берёт в ученики и обучает топовым техникам. И к финалу история превращается в победное дефиле под барабаны. Ага, но это не та песня. У меня тут скорее жанр трагикомедии с элементами бюрократического хоррора. Я почти слышал внутренний голос, который ехидно комментировал происходящее: «Серьёзно? Ты в это веришь? Сейчас скажут, что квартира с евроремонтом и бесплатным вайфаем. Потом тебя пригласят в личную команду Хокаге. А дальше банкет, салют и титры. Поздравляем, ты выиграл лотерею жизни!» Я прищурился на бумаги. Бумаги в ответ молчали. Ключик блестел, как будто издевался: «Ну что, малой, повёлся?» В груди всё ещё шевелилось сомнение: вдруг это ловушка? Вдруг на самом деле это квест уровня S — «Сними квартиру, а потом защищай её от орд проверяющих, соседей и налоговой»? Я снова посмотрел на бумаги и ключ. Сжал зубы. Либо я сейчас реально сплю… либо это ловушка. И, зная Коноху, я не был уверен, что второй вариант не звучит абсурдно. Я осторожно взял свёрток, словно это был не комплект документов, а запечатанный свиток с техникой самоуничтожения. Даже руки слегка дрожали — то ли от страха, то ли от предвкушения. Размотал шнурок, вытянул верхний лист. Жирная печать Конохи, подпись Хокаге и чётко, разборчиво, без всяких приписок: «Передать Широи Тихару жилплощадь по адресу…» — и дальше шёл адрес. Адрес моей квартиры, моего дома. Я заморгал. Потом ещё раз. Потом третий, на всякий случай. — Не понял… — выдавил я. Подпись настоящая. Печать настоящая. Бумага официальная, тяжёлая, с водяными знаками, которые видно на свету. Никаких «звёздочек» и «мелкого шрифта», никакой стандартной бюрократической «ловушки в сносках». Всё выглядело до боли, до омерзения официально. — Щипни меня, — прошептал я Минато. Тот, не задумываясь, ткнул пальцем мне в бок. — Ай! Больно же, придурок! — поморщился я. Значит, не сон. Но внутри зудело. Не может всё быть так просто. Не в моей жизни. Обязательно должен быть подвох. Сейчас всплывёт условие вроде: «право проживания действительно только до конца ремонта канализации» или «ключ активируется исключительно после успешной сдачи экзамена на чунина, трижды, с подписью Джирайи». Я перевернул бумагу на оборот, а там пусто. Чистейший белый лист. — Чисто?.. Да ладно! — выдохнул я. Минато довольно улыбался, словно это было очевидно с самого начала: — Поздравляю. Я же говорил, Хокаге-сама разберётся. — Ага… — пробормотал я, всё ещё таращась на бумагу, будто она могла в любой момент поменять текст и написать мелким шрифтом: «шутка». Вот увидишь: приду туда, а там уже крысы кланом заселились и собирают собрания под гордым названием «Совет жильцов». С печатью, протоколами и старейшиной на полном обеспечении. Попробуй потом у них отними — у крыс, между прочим, дисциплина получше, чем у половины шиноби. Или ещё хуже — квартира окажется секретной базой анбу. А я по документам у них числюсь дворником. Каждый вечер — отчистка масок до блеска, подметание коридоров, вытирание следов крови после «заданий», а премия в лучшем случае, бесплатный паёк с сухарями. Хотя стоп… это ещё не самый мрачный вариант. Если я вообще подписался на сожительство с Орочимару. Типа, чтобы коммуналка дешевле выходила. В контракте мелким шрифтом наверняка: «жильё предоставляется при условии сдачи органов для научных исследований дважды в месяц». Хочешь скидку — держи почку. Хочешь ремонт — изволь сдать печень. А может, эта квартира вообще не моя, а «социальная». С таким расчётом, что через неделю туда заселят ещё пятерых сирот, а через месяц — целую банду алкоголиков-ниндзя. И вот мы всей этой весёлой компанией будем решать, кому сегодня спать на кровати, а кому — на потолке. Я покрутил в руках ключ. Родительский ключ. Холодный металл будто впился в ладонь, знакомый до дрожи, словно хотел сказать: «Помнишь? Ты ведь здесь уже был. Ты дома». — Нет, тут подвох. Обязательно подвох, — пробормотал я. Но где-то глубоко внутри — тёплое, осторожное чувство. Если это не сон, если всё правда… значит, у меня снова есть дом. И это было страшнее всего. Мы с Минато двинулись по знакомым улицам. Он шёл рядом лёгкой походкой, словно просто прогуливался после занятий, беззаботный и сосредоточенный на чём-то своём. А я тащился с этим ключом в руках, будто это был не ключ от квартиры, а пропуск в новый этап жизни, к которому я, если честно, был ни капли не готов. Дорога будто специально тянулась, как жвачка. Каждый поворот, каждый дом, каждая лавка поднимали из глубин памяти то, что я старательно пытался забыть. Вот тут, возле старой лавки с рисом, мать всегда останавливалась. У неё был свой особый стиль торгов: улыбка — мягкая, но упрямая, голос — спокойный, но не допускающий возражений. Она могла спорить за цену так, будто речь шла не о паре монет, а о жизни и смерти. Я тогда смеялся, а сейчас понимаю: для нас это действительно было важно. И она всегда уходила победительницей, с мешочком риса и гордо поднятой головой. А вот этот угол… Я почти вижу, как отец стоит там, опершись рукой на стену. Всегда улыбался соседям, всегда перекидывался парой слов, будто у него никуда не спешит время. Он держался прямо, уверенно, и даже прохожие, которые его не знали, видели в нём силу. Не силу кулака, нет, силу того, кто уверен в себе и в завтрашнем дне. И от этих картинок внутри кольнуло. Словно сердце на секунду сжали чьей-то холодной рукой. Всё это было моим. Моей жизнью. Моей семьёй. Моим домом. Было… И в один день исчезло. Без предупреждения, без прощальных слов. Просто остались улицы, дома, лавки — всё то же самое, но они уже чужие. Потому что те, кто делал их «своими», ушли. Я сжал в ладони ключ. Холодный металл будто специально напомнил: «Теперь ты сам за себя». А в памяти всплыло то утро, когда я впервые понял, что родителей больше нет. Как пусто было в доме. Как каждая вещь казалась чужой, как будто они растворились, а я остался в пустой скорлупе. Минато что-то рассказывал — о том, как он мечтает попасть в элитную команду, как будет тренироваться. Его голос был далёким, будто сквозь воду. А я только шагал и думал: «Я иду домой… но ведь дома уже нет. Есть стены, двери и окна. Но тех, ради кого это всё имело смысл, больше нет». И от этого ключ в ладони вдруг стал не подарком, а испытанием. Как будто деревня спрашивала: «Ну что, Широи, готов ли ты жить дальше в том, что осталось от прошлого?» Я почувствовал, как глаза предательски защипало. Сразу вскинул руку, будто соринку вытащить пытаюсь, мотнул головой, изобразил небрежность — мол, фигня, ерунда, песчинка попала. Минато краем глаза заметил. Я даже почувствовал этот его внимательный взгляд: короткий, цепкий, но без слов. Он мог бы спросить: «Ты чего?» или ляпнуть что-нибудь бодрящее — у него язык острый, не промахнётся. Но не сказал. Он просто сделал шаг ближе, словно невзначай. Не обнял, не подбодрил, даже не улыбнулся — просто сократил расстояние между нами. Как будто поставил невидимую стену рядом со мной: «Не волнуйся, я здесь. Если упадёшь — подхвачу». Я краем глаза увидел, как его плечо почти коснулось моего. И в этот момент мне стало легче. Не потому что боль ушла, нет. А потому что он видел всё и ничего не сказал. Иногда молчание куда громче любых слов. Я шумно выдохнул, будто ничего не произошло, и шагнул быстрее. Минато подстроился под мой темп — и мы пошли рядом, плечо к плечу, не говоря ни слова. Мы свернули в последний переулок. Вот он, тот самый двор. Всё будто замерло. Даже ветер стих, а воздух стал гуще, тяжелее, словно сам не хотел впускать меня обратно. Шаги звучали тише, чем обычно, и каждый отдавался в груди глухим ударом. Я остановился на секунду, глядя на дом, и сердце болезненно сжалось. — Ну… вот мы и пришли, — сказал я. Голос прозвучал не как констатация факта, а как приговор. Поднявшись на второй этаж, я увидел её. Свою дверь. Деревянная, старая, облупившаяся, трещины на ней были знакомы до боли. Вот эта полоска — похожая на молнию, я когда-то пытался провести по ней пальцем, изображая будущего «великого шиноби». Вот то самое тёмное пятно, которое отец обещал закрасить «потом». «Потом» так и не наступило. Я застыл. Казалось, если я дотронусь, всё рухнет. Не дверь — я сам. Минато стоял рядом и молчал. Он умел молчать правильно — так, что это не давило, а наоборот, будто поддерживало. Не подталкивал, не торопил, просто был здесь. Я сжал ключ сильнее. Металл обжёг ладонь, словно специально напоминал: «Ты ведь хотел этого. Ты шёл ради этого. Так чего же ты стоишь?» Но шагнуть было тяжело. Казалось, что за дверью нет замка, а стоят воспоминания. И если я открою её, то на секунду услышу мамин голос, отцовский смех, увижу их в полутьме комнаты. Поверю, что всё вернулось. А потом реальность хлестнёт по лицу, как холодная вода, и оставит ещё одну трещину в душе. Рука дрожала, когда я поднял ключ к замку. Не от страха, нет. От всего сразу — от боли, от надежды, от злости, от желания наконец-то переступить через это «потом». Минато наклонил голову, чуть улыбнулся и тихо сказал: — Давай уже. Дом сам не откроется. Эти слова прозвучали просто, но в них было всё: и поддержка, и шутка, и уверенность, которой мне самому не хватало. Я выдохнул. Вставил ключ. Повернул. Щёлкнул замок — и этот звук, вроде бы тихий, прозвучал как раскат грома, как взрыв печати, открывающей древний свиток.Я замер. Сердце колотилось так, будто собиралось вырваться наружу. Горло пересохло. — Ну… пошли, — прошептал я. И сам не понял, кому именно адресовал эти слова: Минато? Себе? Родителям, которых уже нет? Или пустым стенам, что ждали меня все эти годы? Я толкнул дверь. Дерево застонало, петли жалобно скрипнули, и дверь нехотя поддалась, как будто сама решала — пускать ли меня обратно. И первым делом меня ударил запах. Не тот, что в памяти — тёплый, домашний, пахнущий похлёбкой, рисом и свежевыстиранной одеждой. Нет. Теперь это был чужой запах: затхлый, пыльный, тяжёлый, будто квартира за годы простоя сама выдыхала усталость. Запах пустоты. Я шагнул внутрь. Пол предательски заскрипел под ногами, и этот звук прозвучал как укор: «Ты куда пропал так надолго? Мы ждали». Солнечные лучи пробивались сквозь грязное окно и резали воздух тонкими полосами, в которых танцевала пыль. Она медленно кружилась, словно призраки прошлого, и пыталась спрятать старые раны квартиры под вуалью. Я провёл ладонью по стене. Шероховатая штукатурка отозвалась холодом. Вот тут я когда-то со всего размаху врезался головой и набил шишку, пока мать ругала за беготню. А вот это место… отец заколачивал сюда гвоздь, чтобы повесить полку. Вечно ворчал, что «руки растут не с того места», но всё равно делал. Я даже слышал в памяти стук молотка, и сердце сжалось. Минато вошёл следом. Остановился, не вмешиваясь, просто стоял и молчал. Он не понимал всего — да и не обязан был. Но чувствовал: для меня эти стены — не просто доски и штукатурка. Это целая жизнь. Я прошёлся дальше. На кухне — пусто. Только ржавая кастрюля сиротливо доживала свой век в углу. Я вспомнил, как мать кипятила в ней бульон, а я подкрадывался и тыкал пальцем в крышку, пока она не шлёпала меня по руке. В комнате — перекошенный стул, покосившийся, будто сам устал ждать. На полу валялась старая тряпка, которой мать когда-то протирала пол. Я стоял и смотрел на неё, и она казалась живой. Но в то же время — мёртвой. Я закрыл глаза. И в этот миг всё ожило. Я почти услышал её голос: «Широи, руки мой! Сейчас ужинать будем!» Почти увидел, как отец смеётся, поправляя мою взъерошенную голову. Почти почувствовал тепло очага. А потом — ничего. Пустота. Густая, вязкая тишина, которая легла на плечи, как мокрое одеяло. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри всё скрутилось в один тугой, болезненный узел. Хотелось заорать, выбросить всё это наружу. Или просто сесть на пол и дать волю слезам. Но я только выдохнул. Медленно, тяжело. И пробормотал: — Ну здравствуй, дом… давно не виделись. И от этих слов внутри защемило так, что дыхание перехватило. Минато огляделся, провёл рукой по косяку, почесал затылок и тихо улыбнулся. — Ну что, поздравляю, Широи. Ты снова дома. Он сказал это без пафоса, просто и буднично, но от этих слов внутри у меня всё перевернулось. Слово «дом» ударило в сердце так, будто в старую рану воткнули палец. И всё же от этих простых слов что-то дрогнуло, как будто впервые за долгое время кто-то вслух подтвердил: «Ты не пустое место. У тебя есть куда вернуться». Минато сделал шаг назад, оглянулся на дверь, и я понял — собрался уходить. — Я пойду. Всё-таки это твоё место. Тебе нужно побыть тут одному… разобраться с собой. Я резко обернулся. — Куда «пойду»? В приют? — голос сорвался на смешок, но он вышел каким-то злым, нервным. — Серьёзно, Минато? Будешь дальше там ночевать, пока я тут один тараканов разводить буду? Минато пожал плечами, развёл руками, как будто это очевидно. — Ну а что? Квартира твоя, не моя. Мне и в приюте нормально. — Да ну брось! — я сделал шаг к нему, будто боялся, что он сейчас уйдёт и растворится в дверях, оставив меня наедине с пустотой. — Слушай, мы вместе через всё это тащились, плечом к плечу. Ты реально думаешь, что я позволю тебе валяться в приюте, пока у меня тут четыре стены пустуют? Минато нахмурился. Я видел, как он колеблется, как в голове у него бьются два чувства: желание не мешать и та самая внутренняя скромность, что всегда его держала. — Широи, я не хочу быть обузой… — Обузой? — я почти рассмеялся, но смех вышел грубым. — Ты, который вытаскивал меня из жопы больше раз, чем я могу сосчитать? Ты, который прикрывал, когда я сам себе яму выкапывал? Серьёзно? Если кто тут и обуза, то я. Мы замолчали. Воздух повис густым, тяжёлым. Минато смотрел прямо в глаза — долго, пристально, будто хотел проверить, серьёзен ли я. В конце концов его губы дрогнули, и на лице появилась улыбка. Настоящая, тёплая, без привычной насмешки. — Упрямый ты, Широи. Я пожал плечами, пряча, что голос дрогнул. — А ты что хотел? Раз уж судьба решила сыграть со мной в домохозяина, то будь добр — теперь ты мой первый сосед. И точка. Минато выдохнул, качнул головой и хмыкнул. Но я уже видел, он сдался. — Ладно. Но помни: я храплю. — Отлично, — ухмыльнулся я. — Тогда тараканы будут бояться заходить. Минато рассмеялся, а смех его отразился от стен и квартира впервые за всё это время перестала казаться пустой. Как будто стены сами ожили и приняли нас. И я впервые за много лет почувствовал: может, у меня действительно снова есть дом.