Попадун: Могло быть и хуже?

Сколько себя помню, я был один. Не то чтобы вокруг меня не было людей — воспитатели относились ко мне тепло, почти по-родственному, другие дети легко шли на контакт, а взрослые часто улыбались. Но всё это не убирало того странного чувства, которое поселилось во мне ещё до того, как я научился завязывать шнурки. Чувства пустоты. Или… правильнее сказать — пространства, в котором никого нет рядом. Иногда думалось, что одиночество — это не отсутствие людей, а отсутствие того, кто услышит тебя до конца, даже если ты молчишь. Время в приюте… странно себя вело. Я всегда представлял его как ровную дорогу: вот ты идёшь, вот будет поворот, потом столб, потом дом. Всё логично, понятно, по прямой. Но здесь всё иначе. Здесь дни были похожи друг на друга, как капли воды в чаше. Всё повторялось, пока не начинало казаться, что ты попал в какой-то бесконечный повтор: одно и то же утро; один и тот же запах рисовой каши на кухне; один и тот же крик дворника: «Сказал же, не кидайте мяч в окно!»; один и тот же обеденный шум, где у каждого ребёнка своя маленькая битва за лишнюю ложку, за внимание, за место под солнцем. Ты вроде бы не спешишь. Ты идёшь, дышишь, учишься, играешь. Но в какой-то момент ощущаешь странное: будто рядом с тобой всё время стоит ветер перемен, и стоит ему дунуть — всё в твоей жизни изменится, перевернётся, сломается или, наоборот, сложится в нечто новое. Это ожидание перемен преследовало меня всегда. И, наверное, именно оно мешало одиночеству растаять. Я не помню своего первого желания. Не помню, чего хотел, когда был совсем крошкой. Но прекрасно помню запахи и звуки: запах хлеба на столовой раздаче; запах старого лака на полу коридоров; звук шагов воспитателей; голос детей — звонкий, громкий, иногда злой. Внутри себя я был тихим. Почти беззвучным. Не было хаоса, не было бурь. Было что-то вроде спокойного озера: гладкого, молчаливого, наполненного порядком. Мне всегда было проще наблюдать, чем действовать. Слушать — чем говорить. Запоминать — чем выражать. Наверное, именно поэтому я привык быть тем, кто замечает чуть больше, чем остальные. Тем, кто слышит тишину между словами. Тем, кто понимает, когда другой ребёнок вот-вот расплачется, хотя улыбается. Поначалу я даже думал, что это — путь к тому, чтобы перестать чувствовать себя одиноким. Если я буду идеальным, вежливым, спокойным — меня будут любить. Меня будут принимать. Я перестану быть чужим в большом доме, полном детей. Часть этого сработала. Воспитатели действительно стали относиться ко мне лучше. Даже слишком хорошо. Иногда казалось, что они смотрят на меня как на взрослого, а не на ребёнка. Но дети… Дети реагировали иначе. Многим было неприятно моё спокойствие. Им казалось, что я строю из себя «любимчика», что я «слишком правильный», «слишком тихий», «слишком хороший». Некоторые пытались подтолкнуть меня к конфликтам: толкнуть плечом; вылить воду на тетрадку; отобрать игрушку у другого ребёнка, а потом обвинить меня; шептать гадости, проверяя, сорвусь ли я. Но я не срывался. И не потому что боялся. Мне казалось бессмысленным отвечать агрессией на агрессию. Гораздо проще было улыбнуться. Просто… улыбнуться и уйти. И странным образом именно эта улыбка бесила их сильнее любых слов. Чем спокойнее я был, тем сильнее их раздражение. Словно моё безмятежное лицо ставило их перед зеркалом — и там они видели себя такими, какими не хотели быть. Но всё закончилось в тот день, когда на меня напала маленькая банда — трое ребят, которые считали себя «главными» в нашей возрастной группе. Это случилось на заднем дворе приюта, у старого деревянного склада. Они окружили меня. Я знал, что это только вопрос времени — слишком долго они проверяли мои границы. — Ну что, любимчик? — сказал главный. — Улыбаться будешь? Я улыбнулся. Они рванули первыми — сразу, толпой. Для меня всё происходило как будто замедленно: я видел, как летит кулак, как тень от ноги падает на землю, как один из них заносит палку. Я не умел драться так, как ниндзя. Никаких техник, свитков, тренировок. Но я умел одно — двигаться точно. Так, будто всё давно отрепетировано. Я уклонился. Раз. Два. Три. Палка промахнулась, ударив по доске склада. Кулак прошёл мимо моего уха. Нога не достало меня всего на пару сантиметров. Я слышал только своё дыхание. И лёгкий свист воздуха. Когда один из них потерял равновесие — я толкнул его плечом. Не сильно. Просто достаточно, чтобы он упал. Когда второй попытался схватить меня за ворот — я шагнул в сторону и подставил руку, заставив его споткнуться. Третий отступил сам — испугался. Это заняло меньше минуты. Но после этого ко мне больше никто не полез. Я думал, что после того случая одиночество уйдёт. Что уважение других детей, их удивлённые взгляды, их шёпот «он крутой» — всё это даст мне то, чего так не хватало. Но… нет. Одиночество осталось. Просто стало немного тише. И только когда однажды воспитатели привели в мою комнату нового мальчика — измученного, упрямого, со взглядом взрослого человека и сердцем, которое, казалось, дрожало под самой кожей… — я впервые за долгое время почувствовал что-то иное. Будто в доме, где всегда горела одна свеча, вдруг зажгли вторую. Дело было так. Сначала меня перехватила Ёшино-сан — как всегда внезапно, будто выросла из пола. Она положила руку мне на плечо и сказала: — Минато-кун, пожалуйста, проводи новенького на обед. Он твой новый сосед. Я даже остановился. Сосед? У меня? За всё время в приюте такого ни разу не было: комната всегда принадлежала только мне. Почему — я не знал. Ни воспитатели, ни старшие ребята никогда этого не объясняли. Но теперь… всё менялось. Я шёл к комнате неторопливо, с тихим любопытством. Интересно, какой он? Шумный? Тихий? Будет ли он кричать во сне, как некоторые? Или ворочаться и пинаться? И — главное — будет ли он таким же одиноким, как я? Когда я открыл дверь, то увидел его. Он сидел на своей новой кровати, будто только что проснулся или пытался проснуться уже второй час. Волосы растрёпанные, взгляд мутный — но при этом внимательный, настороженный. Он смотрел прямо на меня, как будто пытаясь понять: кто я? чего хочу? и опасен ли я для него? Этот взгляд был странным. Не детским. Слишком глубоким, слишком внимательным, слишком… взрослым. И от него я неожиданно смутился. Редко когда кто-то смотрел на меня вот так — будто я не просто ребёнок, а что-то большее. Чтобы не зависнуть в тишине, решился заговорить первым: — Привет. Меня зовут Минато Намекадзэ. Я буду твоим соседом… и надеюсь, мы подружимся. Его глаза расширились. Словно я сказал что-то неожиданное или даже невозможное. Но в следующую секунду взгляд изменился: стал спокойнее, острее… и, кажется, уважительнее. — При… вет… кхм-кхм… — выдавил он и тут же закашлялся. Я сдержал улыбку. Он забавный. — Привет. Я Широи Тихару. Рад знакомству, — сказал он уже увереннее и протянул руку. Я пожал её с той лёгкой радостью, которую ощущают нечасто, но запоминают надолго. — Ёшино-сан сказала, что мне нужно отвести тебя на обед, — сообщил я. — Уже обед? — он растерянно глянул на окно, будто время его конкретно подставило. — Ага. Пошли, — ответил я и двинулся вперёд, не оборачиваясь. Но внутри было чувство… странного тепла. Словно долгий холодок одиночества впервые пригрелся чем-то живым. Мы вышли в коридор, и я впервые за долгое время чувствовал себя… не один. Странное, непривычное чувство — будто рядом появился кто-то, за кого я уже автоматически начинаю отвечать. Не потому что обязан. Просто… хочется. Широи шёл немного позади. По походке было видно: он старался держаться уверенно, но всё вокруг изучал так, будто ищет выходы, ловушки и безопасные углы. Я видел это — слишком много лет просидел среди детей, чтобы не понимать, когда кто-то чего-то боится. Но в нём не было трусости. Только осторожность. И… правильная такая, взрослая. Мы дошли до столовой. Запахи — рис, овощи, суп с неопределимым характером — окутали нас, как всегда. Дети шумели, бегали, спорили. Всё как обычно. Мы сели рядом, и я, как мог, отвечал ему, на вопросы. Он слушал внимательно — слишком внимательно, как для ребёнка нашего возраста. Даже взрослые так не слушают. Я уже хотел продолжать, когда к нам подошёл… он. Местный «король песочницы». Его звали Хисато, но все звали просто Хиса. Он был старше нас всего на год-два, но ходил так, будто он уже будущий ниндзя S ранга. Вокруг него всегда была свора — двое-трое мальчишек, которые смеялись над каждым его словом, даже если он и рта не открывал. Он остановился прямо у нашего стола, с такой рожей, будто высматривает мышь в своей личной кладовой. — Эй, новенький, — сказал он, игнорируя меня. — Ты кто? Герой или жертва? Широи поднял взгляд на него — спокойный, холодный и… честно говоря, слишком прямой. Я даже почувствовал, как воздух вокруг чуть дрогнул. Он ответил ему так же холодно, что Хиса даже завис на секунду. И я понял: этот мальчик умеет драться. Может, не руками… но словами точно. Но Хиса был упрямым. Он назначил ему встречу после обеда. В этот момент я почувствовал… злость. Не сильную, не яркую, но очень чёткую. Широи — не трус. Он не отводит взгляд, не прячется за меня, не опускает голову. Но я видел, как стиснулись его пальцы. Как он выдохнул аккуратнее, чем в обычное время. Его это задело. И ему было немного страшно. Я хотел вмешаться. Очень. Но он попросил: — Давай я все таки попробую сам? — Хорошо, — сказал я, — я не буду вмешиваться. Пока всё не станет слишком плохо. Он хмыкнул. И я услышал в этом не только иронию… но и благодарность. После обеда мы вышли во двор. Широи — чуть ссутулившийся, но решительный. Я — рядом. Не вмешиваясь. Просто наблюдая. Хиса со своей сворой стоял там, как будто это его личная территория, и он — местный лорд-Феодал. Дети собрались в круг — ждут шоу. Первый удар прилетел быстро. Я сжал кулаки. Очень сильно. Но Широи выдержал. Выдержал — и ответил. Пусть хаотично, пусть по-детски, но ответил так, что Хиса впервые за долгое время увидел, что бывает, когда на «жертву» тактика не работает. И когда он уже собрался добивать… Я сделал один шаг вперёд. Всего один. Даже ничего не сказал, просто положил руку на плечо Широи и посмотрел на Хиса. И он отступил. Это было странно. Моё тело маленькое, голос детский… Но почему-то такие типы всегда отступают, когда на них не кричат, а смотрят прямо — так, как будто их безжалостно рассматривают. Я не понимал, почему. Но понимал, что это работает. Хиса ушёл, фыркнув. А я посмотрел на Широи. Он дрожал, но стоял прямо. Глаза блестели — смесь боли, злости и… гордости. — Ты дурак, — сказал я, — но мне это нравится. Он фыркнул, и мы пошли обратно, в нашу комнату. По дороге я помог смыть кровь, подал тряпку, промолчал там, где слова были бы лишними. И тогда, в той тишине умывальни, я вдруг поймал себя на мысли: я впервые не один. Ничего особенного — просто мысль. Но она согрела пальцы сильнее любого огня. В одно из утр, когда мы как обычно собирались на прогулку, Широи вдруг повернулся ко мне и сказал: — Слушай, а давай потренируемся вместе? Я даже на секунду потерял дар речи. Такой серьёзный подход к своему будущему в его возрасте… это было неожиданно. И чем больше я узнавал его, тем сильнее росло моё уважение. Оно не исчезло даже после того, как мы начали тренироваться и разница в наших физических возможностях стала очевидной: я выполнял упражнения спокойно, почти не уставая, а Тихару уже валялся на земле без сил — красный, запыхавшийся, дрожащий. Но он, несмотря на слабое тело, каждый раз вставал и снова пытался. Он буквально рвал жилы, будто в нём сидела какая-то цель , которая заставляла идти до конца. А потом он начал показывать мне упражнения и движения. Сложные, явно не из детских игр. Даже криво исполненные, они выглядели круто. Он не просто старался — он будто что-то вспоминал. Это поражало. Я тоже решил не отставать и потащил его в библиотеку, надеясь найти книги по развитию тела. И там случилось самое неожиданное: Широи не умел читать. Я был в таком шоке, что даже не сразу поверил. Он казался настолько взрослым, умным, уверенным, что мысль о том, что он едва знает буквы, вообще не укладывалась в голове. Но, когда я понял, что он стесняется, что ему неловко — мне не захотелось ни смеяться, ни удивляться. Я просто решил, что должен научить его. И с этого момента началась наша маленькая общая жизнь: утренние тренировки, дневные попытки читать по слогам, его ворчание, мои объяснения, совместные прогулки и бесконечные разговоры. Иногда я думал, что мой сосед самый странный человек из всех возможных. Когда он пришёл однажды и сказал: «Минато, я встретил жену Первого Хокаге», — я сначала чуть не подавился водой. А он ещё и недоволен был. Я даже разозлился сначала — ведь это редкая, почти невероятная удача! Но потом вспомнил, что читал о сильных шиноби, о людях, которые живут дольше обычного, и предупредил его, что такие встречи просто так не случаются. И что, скорее всего, это не последняя. А наутро я поздравил Тихару с днём рождения. Заранее узнал дату у Ёшино-сан, долго мастерил браслет — узлы путались, нитки рвались, но я старался. И когда увидел выражение его лица, когда он взял браслет в руки… я понял, что всё делал не зря. Время пролетело быстро, и незаметно подошла ежегодная проверка. Я волновался, как никогда в жизни. И когда оказалось, что мы оба поступаем в академию — я был безмерно счастлив. Единственное, что огорчало — мы попали в разные классы. Но даже это казалось мелочью по сравнению с тем, что нас ждёт путь шиноби. А вот поведение Широи… не переставало удивлять. Пока я чуть ли не трясся от благоговения над своим письмом, боясь даже замять край, он просто вскрыл своё, бегло пробежался глазами, смял — и выкинул в ведро. Я в тот момент хотел либо упасть в обморок, либо отшлёпать его, либо заставить поднять письмо обратно, разгладить и попросить прощения у богов. Как можно так относиться к тому, что ты станешь шиноби? Как? Но это был Широи. И, пожалуй, именно поэтому я и продолжал удивляться… и уважать его всё сильнее. На линейке собралось огромное количество народа. Площадь перед Академией была заполнена почти полностью: шиноби в жилетах, старики с суровыми взглядами, женщины в клановых одеждах, дети — нарядные, взволнованные, кто-то напуганный, кто-то чрезмерно уверенный в себе. Многие кланы привели своих наследников лично — это чувствовалось сразу. У одних за спиной стояли целые группы родственников, у других — всего один взрослый, но с такой аурой, что вокруг будто становилось теснее. День становления шиноби Конохи был для них не просто формальностью, а важным этапом, почти ритуалом. Я украдкой посмотрел на Широи. Он изо всех сил старался держать безразличное выражение лица, будто происходящее его совершенно не касается. Но я видел его глаза. Они горели и постоянно метались из стороны в сторону, задерживаясь то на одном клане, то на другом. Он не просто смотрел — он анализировал. Отмечал символы на одежде, поведение взрослых, манеру держаться детей. Иногда его взгляд задерживался чуть дольше, и в такие моменты он казался старше, чем был на самом деле. Словно внутри него кто-то сопоставлял факты и делал выводы. Я невольно присоединился к этому занятию. Раньше я смотрел на кланы с восхищением, как на нечто далёкое и почти легендарное. Теперь же начал замечать детали: кто держится уверенно, кто напряжён, кто улыбается слишком наигранно, а кто вообще старается не привлекать внимания. И вдруг понял — мы все здесь разные, но стоим в одном строю, в одном начале пути. Шум постепенно стих, когда на трибуне появился Хокаге. Его фигура была не самой внушительной, но стоило ему заговорить, как всё внимание будто притянулось к нему. Голос звучал ровно и уверенно, в нём не было лишнего пафоса, но каждое слово ложилось точно и весомо. Он говорил о будущем деревни, о том, что каждый из нас — её часть. И я поймал себя на том, что слушаю, затаив дыхание. В тот момент во мне что-то щёлкнуло. Я вдруг очень ясно понял, кем хочу стать. Я хотел быть сильным. Не ради славы и не ради имени. Я хотел суметь защитить себя, защитить Коноху… и Широи. Хотел быть тем, кто встанет рядом с Хокаге не из-за приказа, а потому что может и должен помочь. И, слушая его речь, я впервые по-настоящему поверил, что когда-нибудь это станет возможным. После того как Широи вместе со своим классом удалился, площадь постепенно начала редеть. Шум стихал волнами: сначала собирался класс B, и вот настала наша очередь. Я поймал себя на мысли, что невольно ищу взглядом Широи среди уходящих, будто проверяю — действительно ли всё это происходит наяву, а не во сне. Наш сенсей вышел на сцену без лишней спешки и без единого слова. Невысокий, сухощавый, с прямой осанкой человека, привыкшего проводить больше времени на ногах, чем за столом. Его лицо было спокойным, даже немного усталым, словно подобные мероприятия для него — всего лишь формальность. Тёмные волосы были аккуратно убраны, лобовой протектор сидел строго по уставу, а взгляд — внимательный, цепкий, будто он уже сейчас запоминал каждого из нас. Это был тот тип шиноби, который не повышает голос и не разбрасывается угрозами, но почему-то сразу ясно: ослушаться его никому даже в голову не придёт. Он лишь махнул рукой — коротко, почти лениво — затем развернулся и спустился со сцены, отошёл на несколько шагов и остановился, ожидая. Ему действительно не требовались слова. Мы уже видели, как уходили другие классы, и потому понимали, что делать. Один за другим мы начали выстраиваться, кто чуть быстрее, кто с запозданием, но без лишней суеты. Когда все собрались, сенсей обвёл нас взглядом — неторопливо, внимательно, словно взвешивая каждого. На секунду мне показалось, что он уже сейчас решает, кто из нас станет хорошим шиноби, а кому будет тяжело пройти этот путь до конца. Дойдя до нужного класса, учитель остановился, открыл дверь и жестом предложил нам проходить внутрь. Сам он при этом остался у входа, словно сторож на пороге, и пока мы заходили, внимательно рассматривал каждого — не бегло, а цепко, с той самой профессиональной внимательностью, от которой по спине пробегает холодок. Казалось, он запоминает не только лица, но и осанку, шаг, даже то, как кто держит плечи и куда смотрит. Я недолго думая прошёл вперёд и занял вторую парту первого ряда, если считать от двери. Хотелось быть ближе к доске — так проще сосредоточиться и не отвлекаться на шум позади. За мной устроились два мальчика: один худощавый, с тёмными волосами, собранными в короткий хвостик, который торчал вверх и делал его похожим на взъерошенного воробья; другой — плотный, круглолицый, с мягкими чертами и спокойным взглядом, и я почти сразу понял, что он из клана Акимичи. Впереди меня сели два мальчика без каких-либо заметных клановых атрибутов — ни характерной внешности, ни особых знаков. Обычные дети, каких в Конохе было немало. А я остался сидеть один. Пустое место рядом почему-то ощущалось особенно отчётливо, будто подчёркивая, что здесь каждый из нас начинает свой путь в одиночку, даже находясь среди других. Когда все расселись и шум постепенно стих, учитель наконец заговорил. Его голос был спокойным, ровным, без нажима, но таким, что сразу становилось ясно — слушать будут все. — Для начала давайте познакомимся, — сказал он, обводя класс взглядом. — Выходите по одному и коротко рассказывайте о себе: как вас зовут, что вам нравится, что не нравится и о чём вы мечтаете. Он сделал небольшую паузу, словно давая нам время осознать услышанное, а затем добавил: — Я начну, меня зовут Морино Арата. Мне нравится порядок — в голове, в действиях и в тренировках. Не нравится бесполезная бравада и пустые слова, за которыми ничего не стоит. Он сделал короткую паузу, давая нам время переварить услышанное. — Моя цель проста: чтобы каждый из вас вышел из этой академии сильным шиноби. С этого дня я ваш учитель и наставник. Надеюсь, мы с вами сработаемся. После этих слов он отошёл чуть в сторону, освобождая пространство перед классом, и скрестил руки на груди, явно ожидая первого смельчака. В классе повисла напряжённая тишина — та самая, в которой каждый надеется, что кто-то выйдет раньше него. Я поднялся со своего места и направился к сенсею. На мгновение показалось, будто весь класс разом повернул головы в мою сторону — десятки любопытных, оценивающих взглядов впились в спину. Странное чувство: вроде бы ничего особенного не делаешь, просто идёшь вперёд, а внутри всё равно появляется лёгкое напряжение. Я остановился перед доской, выпрямился и посмотрел на ребят. — Меня зовут Минато Намикадзе, — начал я спокойно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мне нравится тренироваться и проводить время с моим другом. Не нравятся задиры и те, кто считает себя сильнее только потому, что громче кричит. Я на секунду задумался, подбирая слова, и продолжил: — Моя мечта — стать сильным шиноби, чтобы защитить тех, кто мне дорог, и помочь Хокаге-сама. В классе тут же поднялся негромкий гул: кто-то зашептался с соседом, кто-то хмыкнул. Я коротко поклонился и вернулся на своё место, чувствуя на себе взгляды ещё несколько секунд. После этого атмосфера в классе словно немного разрядилась. Дети начали выходить охотнее, один за другим представляясь, рассказывая о своих мечтах, страхах и амбициях. Кто-то хотел стать великим ниндзя, кто-то — превзойти старшего брата, а кто-то просто мечтал, чтобы его заметили. Я слушал их вполуха, но ловил себя на мысли, что именно сейчас, в этот момент, мы все делаем первый настоящий шаг на пути шиноби Конохи. Как только все закончили представляться, Арато-сенсей снова вышел вперёд. Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе чувствовалась та самая твёрдость, которую невозможно не услышать. Он кратко, но чётко рассказал о правилах Академии: о дисциплине, занятиях, уважении к сенсеям и одноклассникам. Отдельно подчеркнул, что лень и плохая учёба не останутся без последствий — тех, кто не будет справляться, без лишних разговоров переведут в другие классы. Не как наказание, а как факт. После этого он махнул рукой, давая понять, что на сегодня всё, и сообщил, что занятия начнутся уже с завтрашнего дня. Класс заметно оживился: кто-то облегчённо выдохнул, кто-то, наоборот, выглядел напряжённым. Выйдя из класса, я почти сразу нашёл Широи. Я тут же начал взахлёб рассказывать о своём классе, о ребятах, о сенсее, делясь первыми впечатлениями, пока мы шли вместе к выходу из Академии. На следующий день нас, как обычно, проводили до здания Академии. У ворот сопровождающий остановился и, будто между делом, сообщил, что обратно в приют мы теперь будем добираться сами. Мы с Широи переглянулись, быстро договорились встретиться после занятий во дворе Академии и разошлись каждый в свой класс. Учёба оказалась… потрясающей. По крайней мере, для меня. Новые предметы, основы чакры, теория, история, и главное — сенсей, у которого можно было задать любой вопрос и получить внятный ответ. Я ловил каждое слово и искренне не понимал, как кому-то может быть скучно или неинтересно. Для меня это было словно открывать дверь за дверью в совершенно новый мир. Когда занятия закончились, я почти бегом направился искать Широи. У ворот его не оказалось, хотя это было самым очевидным местом для встречи. Я немного прошёлся по двору, оглядываясь, и вскоре заметил его: он сидел на качелях, слегка раскачиваясь, с таким философским выражением лица, будто размышлял о судьбах мира. — О, Широи! Ты чего тут? — окликнул я, подходя ближе. Я уселся прямо на песок рядом и, не скрывая энтузиазма, спросил: — Ну как твой первый день? — Да нормально, — он пожал плечами. — Если отбросить тонну скукоты и монотонность сенсея, жить можно. Я рассмеялся, искренне не понимая, как он умудряется так отзываться об учёбе, и тут же начал рассказывать про свой класс, про уроки, про то, что мне особенно понравилось. В какой-то момент я осёкся и всё-таки спросил, зачем он вообще сидит тут один. — Ты не понимаешь, насколько это место легендарно, — ответил он с таким видом, будто выдал величайшую тайну. Эх Широи иногда такой …Широи, я только пожал плечами, уже давно привыкнув к его странностям, и продолжил свой рассказ, решив не вникать в очередную загадку его мышления. Дальше время действительно полетело незаметно. Учёба затянула: появились новые знакомые, разговоры на переменах, общие задания. Но всё это так и оставалось в стенах Академии. За её пределами мой мир по-прежнему крутился вокруг Широи. Я пока не решался звать с нами Шикаку и Чоузу — не потому, что не хотел, а скорее потому, что боялся нарушить тот хрупкий ритм, который уже сложился между нами. Мы много бродили по Конохе. Просто ходили без цели, сворачивая в узкие улочки, разглядывая лавки, тренировочные площадки, крыши домов. Иногда спорили, иногда молчали, иногда обсуждали такие вещи, которые, наверное, детям нашего возраста и в голову приходить не должны. Один раз мы даже умудрились заблудиться — и это до сих пор вспоминается мне с лёгким стыдом, ведь ориентироваться я считал себя неплохим. Но тогда это было неважно. Мы смеялись, искали дорогу, расспрашивали прохожих, и Коноха казалась живой, тёплой и бесконечной. И вот в один из таких дней Широи вдруг с совершенно серьёзным видом заявил: — Минато, сегодня мы идём бороться с непобедимым злом!!! Я несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. По его лицу было ясно — ни капли иронии. Абсолютная решимость. — Э… с каким ещё злом? — начал было я, но он уже развернулся и уверенно зашагал прочь. Мне не оставалось ничего, кроме как поплестись следом. Объяснений он не давал, а я по его походке и сосредоточенному молчанию понял, что спрашивать сейчас бесполезно. Мы шли молча, и чем дальше, тем яснее становилось направление. Когда впереди показалась башня Хокаге, у меня внутри что-то неприятно ёкнуло. Подойдя ближе, Широи остановился, уставился на дверь так, будто собирался прожечь её взглядом, глубоко вдохнул и только потом повернулся ко мне. — Ты стой здесь, на подстраховке! — объявил он торжественно, будто командир перед решающим штурмом. — Если я не выйду через полчаса — беги за подмогой. Или за похоронной командой. Я даже рот открыть не успел, как он уже шагнул внутрь и дверь за ним закрылась. Я остался стоять, моргая и пытаясь осмыслить происходящее. Его странности иногда и правда меня пугали. Не тем, что он делал что-то опасное, а тем, с какой уверенностью он в это ввязывался, словно заранее знал исход. Прошло не так уж много времени, но мне показалось — целая вечность. Я уже начал прокручивать в голове варианты, кого именно звать на «подмогу» и как объяснять, почему мой друг решил в одиночку бросить вызов «непобедимому злу». Когда дверь наконец открылась, я почти подпрыгнул. Широи вышел обратно — живой, целый… но совершенно не такой, каким заходил. Плечи опущены, взгляд потухший, шаги медленные. Я кивнул, хотя внутри энтузиазм стремительно испарялся. Каждая новая «гениальная идея» Широи всё чаще заканчивалась чем-то странным, утомительным и потенциально опасным — пусть и не для жизни, но для психики точно. Однако отступать было поздно: он уже уверенно направился к женщине за стойкой регистрации. Диалог занял всего пару минут. Я не расслышал слов, только интонации — короткие, сухие, привычные для людей, которые целыми днями имеют дело с жалобами, прошениями и отчаявшимися лицами. И вот, безо всякого предупреждения, по коридору разнёсся резкий голос: — Следующий! Широи обернулся, посмотрел на меня с выражением человека, который сам не до конца понимает, что только что сделал. Я лишь пожал плечами. Ну а что? Назад пути всё равно не было. И мы пошли — блуждать по коридорам резиденции, которые тянулись, казалось, бесконечно. Они были одинаковыми до раздражения: двери, двери, двери, таблички, повороты. Всё сливалось в один бесконечный лабиринт из дерева, бумаги и тихого эха шагов. — Слушай, Минато, — наклонился ко мне Широи и прошептал с видом заговорщика, — если через пять минут мы не найдём этот кабинет, значит, мы попали в параллельное измерение. А дальше всё — будем бродить тут вечно, питаться чернилами и сражаться с ожившими справками. — Может… спросим у кого-нибудь? — осторожно предложил я, всё сильнее сомневаясь в адекватности происходящего. И, если честно, в адекватности самого Широи. — Ага, — фыркнул он, — и рисковать, что нас пошлют за справкой «о праве уточнять путь к кабинету»? Не-е, спасибо. Я ещё жить хочу. Как будто в подтверждение его слов из бокового коридора вышел какой-то бедолага. Вид у него был такой, словно он прошёл войну. В глазах — пустота и отчаяние, в руках — ворох смятых свитков. — Я… только что обошёл двадцать семь кабинетов… — пробормотал он, даже не глядя на нас. — И всё равно сказали, что не туда… После чего медленно побрёл дальше, шатаясь, будто после недельного запоя. Я проводил его взглядом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Я всё понял, — серьёзно заявил Широи. — Это место питается нашими страданиями. Оно реально живое. И чем дольше мы тут тупим, тем сильнее оно становится. Я не стал отвечать. Внутри уже зрела твёрдая уверенность: я начинаю жалеть, что вообще согласился его сопровождать. Но, как назло, именно в этот момент мы вышли к нужной двери. Широи буквально засветился от радости. Глаза загорелись, шаг ускорился, он потянулся к ручке, сделал глубокий вдох… и дверь не поддалась. Он нахмурился, перевёл взгляд на табличку и медленно прочитал мелкий текст: «Неприёмный день». Несколько секунд он просто стоял, а потом медленно повернулся ко мне. — Ну что, Минато… — выдохнул он с обречённым спокойствием. — Похоже, это только начало. И о каме — он оказался прав. Повторный поход в резиденцию закончился куда веселее и куда опаснее одновременно. Всё пошло не по плану уже на этапе «вежливо постучаться»: Широи каким-то образом умудрился прорваться почти к самому кабинету Хокаге, по дороге неся такой поток возмущённого бреда, что я половину слов не понимал, а вторую половину предпочёл бы не понимать вовсе. Что-то про «незаконный захват жилплощади», «многоуважаемого Хокаге-сама, который, видимо, решил расширить кабинет за счёт сирот», и ещё пару тезисов, от которых у меня холодело в животе. Я был уверен: сейчас нас либо выведут под руки, либо мы навсегда пропадём в подвалах АНБУ. Но произошло то, чего я совсем не ожидал. Хокаге не стал ругаться. Он выслушал. Спокойно. Внимательно. Даже с каким-то странным теплом, будто перед ним не два мелких нарушителя порядка, а люди, которых он действительно хотел понять. Он задал пару уточняющих вопросов, пообещал разобраться и… отпустил нас. И я знал. Я верил — он сдержит слово. Так и вышло. С одной из наших очередных прогулок по Конохе — обычной, без пафоса и «борьбы со злом» — нас остановил АНБУ-сан. Появился будто из воздуха, как они это умеют. Вежливо, почти буднично, передал Широи свитки и сказал, что Хокаге-сама рассмотрел просьбу. Я искренне обрадовался. Правда. Улыбка сама появилась на лице. Хотелось поздравить, сказать, что всё получилось, что теперь всё будет лучше. Я был уверен: для Широи это победа. Он шёл к этому, бился, злился, упирался, не сдавался. Но он… не радовался. Сначала я подумал, что он просто устал. Потом — что не верит до конца. Но чем дальше мы шли, тем заметнее становилось: он мрачнел. Плечи опускались, шаг замедлялся, взгляд цеплялся за мостовую, а не за дома вокруг. В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот расплачется. Он сдержался. Сделал вид, что всё в порядке, но я видел — внутри у него что-то надломилось. Мне хотелось поддержать его. Сказать что-нибудь правильное, нужное. Но я не знал — что. Не понимал, почему он грустит, когда цель достигнута. Ведь он так к этому шёл… так хотел. И, не придумав ничего лучше, я просто подошёл ближе. Почти вплотную. Не касаясь — но достаточно близко, чтобы он понял: он не один. Я с тобой. Мы ещё немного попетляли по улицам, будто специально оттягивая момент. Потом вошли во двор. Широи остановился. Постоял секунду. Вздохнул. — Ну… вот мы и пришли, — сказал он. Но прозвучало это не как радость. А как приговор. Было видно что Широи было тяжело, а после его слов — Ну здравствуй, дом… давно не виделись. У меня прошли мурашки. Я почувствовал себя лишним тут, и принял решение оставить его одного чтобы он разобрался в себе. Я огляделся, провёл рукой по косяку, почесал затылок и улыбнулся. — Ну что, поздравляю, Широи. Ты снова дома. Сделал шаг назад, оглянулся на дверь — Я пойду. Всё-таки это твоё место. Тебе нужно побыть тут одному… разобраться с собой. Тихару резко обернулся. — Куда «пойду»? В приют? — голос сорвался на смешок, но он вышел каким-то злым, нервным. — Серьёзно, Минато? Будешь дальше там ночевать, пока я тут один тараканов разводить буду? Я пожал плечами, развёл руками, как будто это очевидно. — Ну а что? Квартира твоя, не моя. Мне и в приюте нормально. — Да ну брось! — он сделал шаг ко мне, будто боялся, что я сейчас уйду. — Слушай, мы вместе через всё это тащились, плечом к плечу. Ты реально думаешь, что я позволю тебе валяться в приюте, пока у меня тут четыре стены пустуют? Я нахмурился. С одной стороны я был рад что друг хочет оставаться вместе, но с другой было очень неловко — Широи, я не хочу быть обузой… — Обузой? — он почти рассмеялся, но смех вышел грубым. — Ты, который вытаскивал меня из жопы больше раз, чем я могу сосчитать? Ты, который прикрывал, когда я сам себе яму выкапывал? Серьёзно? Если кто тут и обуза, то я. Мы замолчали. Воздух повис густым, тяжёлым. Я смотрел прямо в глаза — долго, пристально, пытаясь понять серьезно ли он. В конце концов мои губы дрогнули, и на лице появилась улыбка. — Упрямый ты, Широи. Он пожал плечами, пряча, что голос дрогнул. — А ты что хотел? Раз уж судьба решила сыграть со мной в домохозяина, то будь добр — теперь ты мой первый сосед. И точка. Я выдохнул, качнул головой и хмыкнул. — Ладно. Но помни: я храплю. — Отлично, — ухмыльнулся он. — Тогда тараканы будут бояться заходить. С тех пор мы жили вместе и время летело незаметно. В конце учебного года я поделился с Широи, что занял первое место в рейтинге класса, а через несколько дней он сделал тоже самое, но еще добавил что у него будет личный учитель по тайдзюцу. Я был рад за друга ведь видел как упорно он работает и каникулы это подтвердили. Каждое утро он упорно шел заниматься и приползал только под вечер, иногда мы занимались самостоятельно вместе и как бы Широи не жаловался я видел что ему это нравится. В очередной раз Тихару ушел с утра пораньше, а я проведя легкую тренировку думал чем сегодня себя занять. В библиотеку идти не хотелось, как и просто сидеть дома. Посему было принято решение сходить прогуляться по деревне. Ветер щекотал ноздри донося различные ароматы, я бродил рассматривая все вокруг погрузившись в свои мысли. Я остановился посреди улицы и только тогда понял, что солнце уже почти спряталось за крышами домов. Коноха к вечеру менялась. Днём — шумная, живая, наполненная криками торговцев и детским гомоном. А сейчас — мягкая, спокойная, с длинными тенями и редкими прохожими, спешащими домой. Идти обратно в квартиру не хотелось. Слишком тихо там без Широи. Странное чувство — ещё недавно я жил один и не обращал на это внимания, а теперь пустота в комнате ощущалась почти физически. Я свернул на одну из боковых улочек, куда раньше не заходил, и нос сразу уловил запах… жареного мяса. Очень аппетитного, между прочим. Желудок тут же напомнил, что лёгкая тренировка — это хорошо, но ужин сам в рот не залетит. Запах привёл меня к небольшой забегаловке с покосившейся вывеской. Перед входом стоял высокий мужчина с длинными белыми волосами, собранными в хвост. На нём была красная безрукавка, а на лице — такое выражение, будто он одновременно и доволен жизнью, и ужасно ею разочарован. Он жевал что-то на палочке и подозрительно щурился на проходящих мимо людей. Я уже собирался пройти мимо, как его взгляд зацепился за меня. — Эй, малой! — окликнул он. — Чего нос повесил, как будто тебе миссию S-ранга выдали? Я удивлённо моргнул. Я вообще-то просто гулял. — Я не вешал нос, — спокойно ответил я. — Я просто думаю. — О-о-о, — протянул мужчина с наигранным интересом. — Думающий ребёнок. Это уже подозрительно. Он внимательно меня осмотрел с головы до ног. Не как взрослый, который смотрит на ребёнка. А как шиноби, который оценивает. — Тренируешься? — вдруг спросил он. — Да. — Видно. Я даже немного растерялся. Что именно видно? Что я устал? Или что у меня песок в сандалиях? — А с кем занимаешься? — Сам. Иногда с другом. — М-м-м… — протянул он, прищурившись ещё сильнее. — А хочешь заниматься не «иногда», а нормально? Вот тут я насторожился. — В смысле? Мужчина усмехнулся, откусил ещё кусок мяса и только потом ответил: — В прямом. Я тут временно без дела. Скучно. А ты выглядишь как тот, кому не помешает пинок в правильном направлении. Он шагнул ближе, и я наконец разглядел хитай-атэ на лбу. Шиноби. Хоть и молодой, но не простой. — Меня зовут Джирайя, — сказал он. — Может, слышал? Я покачал головой, но внутри что-то кольнуло. Имя казалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. — Ладно, неважно. Так вот, Минато… — он даже не спросил, как меня зовут. — Хочешь попробовать пару дней позаниматься со мной? Посмотрим, что из тебя выйдет. Я замер. Прямо как у Широи. У него личный наставник по тайдзюцу… а тут… какой-то странный, но явно сильный шиноби предлагает учить меня. — Почему я? — всё-таки спросил я. Джирайя хмыкнул. — Потому что мне скучно. Он ткнул в меня палочкой с мясом. — И потому что у тебя взгляд не ребёнка. А это уже интересно. Я почувствовал, как внутри что-то тёплое разливается. Не гордость. Скорее… предвкушение. — Я согласен, — ответил я почти сразу. — Отлично! — хлопнул он в ладоши. — Посмотрим, что ты умеешь. И, ничего не объясняя, развернулся и пошёл в сторону тренировочных полей за рекой. Я секунду подумал… и пошёл за ним. Любопытство победило осторожность. Через несколько минут мы уже стояли на пустом участке поля. — Ну давай, — сказал он, скрестив руки на груди. — Бег, отжимания, прыжки. Всё, что обычно делаешь. Я начал. Бежал, отжимался, прыгал, старался не показать усталость. Джирайя всё это время стоял молча, наблюдая. Потом вдруг сказал: — Стоп. Подошёл ближе. — Ты двигаешься правильно. Не как дети. Кто тебя учил? — Никто, — честно ответил я. — Просто пробую. Он усмехнулся. — Интересно. Потом началось то, к чему я не был готов. Он показал, как правильно ставить корпус при беге. Как распределять вес при прыжке. Как дышать так, чтобы не забиваться уже через минуту. Казалось бы — мелочи. Но тело сразу почувствовало разницу. Движения стали легче. Быстрее. Чётче. — Ещё раз, — говорил он. И я повторял. Время пролетело незаметно. Я вспотел, устал, но внутри было странное чувство… удовольствия. Как будто пазл начал складываться. Наконец он махнул рукой. — Хватит на сегодня. Я тяжело дышал, но стоял ровно. — Ну что, Минато, — сказал он, глядя на меня уже совсем иначе, — хочешь так заниматься регулярно? — Да, — ответил я сразу. — Тогда завтра с утра здесь же. Если не придёшь — решу, что ты просто болтун. Он развернулся, и ушёл. А я остался стоять посреди поля, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. Солнце уже давно село. Значит, Широи уже дома, нужно поторопиться и рассказать ему, что теперь у нас у обоих каникулы стали… намного интереснее. Очередное псссс: Эта глава вообще задумывалась как важная. Типа раскрыть Минато, показать его взаимодействие с миром без Широи и аккуратно подвести к встрече с Джирайей. Но… Как я уже писал — начинал я это всё на лютой музе и энтузиазме. Прям сидел, горел, видел картину целиком, пальцы по клаве летали. А потом в какой-то момент я просто потерял мысль. Сижу, пишу, и сам уже не понимаю — что пишу, зачем пишу и куда всё это едет. И самое смешное — я ВООБЩЕ забыл, что хотел написать про встречу с Джирайей. Просто вылетело из головы. Неделю или больше пытался придумать что то стоящее, но увы имеем то сто имеем. Думать, переписывать, выстраивать заново — если честно, уже впадлу. Поэтому выкладываю как есть.