Star that gonna shine forever

Глава первая. Пролог Как же ты мне надоел, Мучительный орган. Слабый, вечно больной, Кровоточащий. Я не могу уснуть Ни днём, ни ночью, Ты изнутри долбишь Тонкую оболочку. «Беляев В. А.» — виднелось синими чернилами на деревянной бирке, прицепленной к подкладке кожаного старого портфеля. Кто так не делал в эти годы? Не дай бог вещь потеряется, или, быть может, забудется где-нибудь в автобусе по пути домой, когда ученик, восторженный концом учебного дня, выбежит из машины быстрее, чем успеет задуматься о том, что совсем не чувствует тяжести в правой руке, а лишь ощущает легкость ветерка и немного липкий пот. Конечно, Вячеслав был правильным учеником и порядочным комсомольцем, который всегда начищал значок «ВЛКСМ» до блеска при помощи старой щётки и зубного порошка, и ему вряд ли грозила такая неаккуратность и легкомыслие, но перестраховаться надо было. Таким образом, вся его школьная форма была подписана с обратной стороны на темно-синем, немного скользком слое ткани — и гимнастерка, и брюки со стрелками, ровно делящими колено пополам, и белая рубашка с твердым, крахмальным воротником. Его непонятного цвета глаза, похожие то ли на янтарь, то ли на сухую, немного сгнившую листву, всегда были широко распахнуты. Лохматые, немного темные брови почти не имели изгиба, а лишь немного вздергивались вверх у переносицы. Пусть Беляев и был натуральным блондином, за лето его светлые волосы и брови темнели, превращаясь во что-то русое, а популярная стрижка «Полубокс» отрастала. Если остальные юноши в его возрасте уже имели видимые скулы или четкий, острый подбородок, то Слава имел только явно заметный кадык, а лицом обладал круглым, немного румяным и загоревшим. Мягкие, сглаженные плечи несмотря на ровную осанку казались угловатыми лишь только под парадным пиджаком, а грудь, которую он старался держать колесом, почти не выделялась. У семьи Славки... была особенность. В то время, когда крупная часть всех ребят, ну, или их половина, росла в семьях, состоящих из матушек, бабушек и тёток-родственниц, Беляев рос с отцом и изредка, обычно на осенние каникулы, ездил к деду в ближайшую деревню. Папаня, как ласково звал его Слава, слыл человеком с золотыми руками. Если у соседской бабушки Люды с третьего этажа или у товарища на работе что-то сломалось — он был тут как тут, с улыбкой на лице. Александр Михайлович (Сашка, как его звали на работе) стабильно зарабатывал 200 рублей в месяц, как и любой другой квалифицированный механик. На работе задерживался, деньги откладывал, экономил. Зачем? Да Бог его знает! Пока Беляев младший был еще пионером, отец постоянно называл его «щеглом», но вместе со значком комсомола к нему приклеилось новое прозвище, смешное, но по-странному гордое и уже не такое обидное — «орёл». Будто в армии. Про мать Беляева, Ольгу Леонидовну, можно рассказывать вечно. Высокая, смуглая, острая на язык, вылитая Надежда Александровна Тэффи. Да только все сводится к одному — когда Славе исполнилось 5 лет, чего ей казалось достаточным, она ушла к какому-то офицеру. Выполнила свою материнскую норму, называется... Оправданий не было. Небольшая ссора на кухне, пока мальчонка спал, а на утро мамы-кукушки след простыл. «Умна, как Гертруда Стайн» — такой глупой и сухой характеристикой описывал её глава семейства, а теперь уже и единственный родитель. Удивительно, что вместо воспоминаний о матери у Славы остались только сравнения с другими, более значимыми женщинами, популярными и особенными, неповторимыми, разными и похожими одновременно. И ничего точного. Вот тётя Тоня. У неё голос похож. Или продавщица сельпо — рост тот же. Сколько бы он не пялился на свадебную фотографию, где и отец был моложе, и Ольга была в расцвете всей своей статности, в голове не откладывался ее образ дольше, чем на несколько часов, а после размывался и просто-напросто исчезал где-то в мыслях. Но он и не горевал особо, будучи пятнадцатилетним лбом. Дома кормили, не били, одежда, пускай старая и принятая от деток соседей, была. А этого ему хватало. Если мать оберегает дочь как слиток самого драгоценного золота восемнадцати карат, то отец к воспитанию сына обычно подходит либо с юмором, либо со строгостью, но чаще всего умещает всë это в один долгий, но поучительный процесс. Это известно всем. И Александр Михайлович был явным показателем этого забавного, но правдивого факта. Славу он не баловал («Терпи, козак, атаманом будешь»), закалял. Пока комсомолец был ещё пятилетним мальчишкой, отец брал из городской библиотеки пёстрые и пахучие, как леденцы, детские книги: повести, стихи, правила этикета и поведения для юношей, где в красках были описаны, казалось, всевозможные случаи из жизни. И как машину чинить, и как за столом себя вести, и как гигиену соблюдать. Потрёпанный со временем «Мойдодыр» всегда стоял на полке, так уж сложилось у Беляевых. Окружив сына правилами и уставами, привив ему любовь к порядку и четким нормам, Александр был спокоен и горд. Дома ещё по неизвестной для Славки причине лежал воинский устав и ноты для игры. Там и «Победные фанфары», и «Походный марш», и «Слушайте все». Даже «Боевая тревога» там была. Но их читать мальчик боялся — то ли его пугали названия, то ли вся серьёзность написанного. Новая одежда, которую Вячеслав получал только на новый год и День знаний, чаще всего была не с полок магазинов, а от детей соседок или знакомых отца с работы. Новомодное или дорогое, нечто импортное — под запретом, мол, деньги можно и на другое потратить. Михалыч всегда сравнивал цену новых джинс на рынке с ценами на продукты, привычка у него такая была, ведь «все познаётся в сравнении». За ту же сумму в сто пятьдесят рублей можно было получить сорок кило колбасы, сто кило рыбы и ещё десяток масла, и тратить столько денег на одну несчастную вещицу для него было невообразимой глупостью. Поэтому Слава рос среди чисто советской продукции, а от папани медленно, но верно получал необыкновенную трепетность к деньгам и привычку копить, покупать что-то подешевле, чтобы держать побольше денег в кошельке. (Ещё немного времени, и денег собрал бы на красный велосипед!) С папкой жил он весело, общался хорошо, но чуть что — тут же получал нагоняй и подзатыльник. Чтобы не расслаблялся. Романов Андрей Дмитриевич. Так и значилось на ламинированной страничке паспорта, будто специально выведено для плаката: «Это ваш будущий генсек ЦК КПСС!» Пропуск во все вузы, уважение в учительской, Волга с шофёром — молчи, Слава, смотри и учись. Просто папенька — Романов Дмитрий Борисович, без пяти минут министр внутренних дел Советского Союза. А маменька — Алевтина Игоревна Романова, директор театра. По фамилии догадаться несложно — из бывших. Дед с бабкой, по линии папеньки, засели в Германской Демократической Республике: бывшие баре держали ателье с доходами, которых не снилось ни одному директору совхоза. Оттуда, из их буржуазной немецкой норы, летело в Ленинград всё запретное, ароматное и заграничное: плёнки с американским кино — в целлофане. Фильдеперсовые чулки для Лизетки, старшей сестры - во! Писк! Юбочки, в которых она щеголяла по Невскому, о... А для Андрея — джинсы, футболки, рубашки, кроссовки, даже пижама в полоску. Никто так не одевался. Никто. Жили они, естественно, на Лиговском. В десятикомнатной квартире, с огромным туалетом и зеркальной дверью, где когда-то отражались только княжны. Единственной некоммунальной в доме, тут жили только Романовы. До сих пор будто слышно, как по розовому мрамору щёлкают каблучки столетних красавиц. Если бы мы захотели заглянуть в комнату Андрея... А вот и не заглянем. Пока не заглянем. Это вам не экскурсия в музей. Но скоро — обещаю, драгоценный читатель, — увидим сию святыню советского барства. Русской аристократии вообще редко везло с красивыми лицами. Андрей красивым не был. И даже просто привлекательным — нет. Он был... ну, милым. Но считал себя богом! Каштановые волосы — то он их накручивал на мамины бигуди, то выпрямлял утюгом. Брови выщипывал. Говорил «Чтобы были как у Малькольма!» Кто такой Малькольм? Нос же прямой, с красноватым кончиком. Улыбка белоснежная. Зубы — почти ровные, чуть-чуть клыки вылезали, как у мальчишек с аризонских постеров. Серые глаза, с коричневым ободком, прозрачные, когда он злился. Комсомолец, естественно. Но значок не носил, — а зачем? В школу... о, не с портфелем, не с сумкой, нет: с дамской сумочкой. Прямо по коридорам третьего этажа, со щёлканьем застёжки. Пиджаки, галстуки, рубашки? Только по праздникам. Один раз пришёл в рваных шортах — заставили дежурить. Второй раз — снова. А на третий — папенька позвонил в исполком, и все вмиг стали очень понимающими и толерантными. С тех пор у Андрея было молчаливое разрешение на всё и абсолютно всё. Учёба — из рук вон: не делал ничего, ни одного домашнего. На уроках рисовал в тетради какие-то пикирующие самолёты или читал про Бодлера, лёжа на последней парте. Пятёрки ставили все. Как бы чего не вышло! С Беляевым — Славкой, этим заморышем, но, впрочем, даже симпатичным (Андрейка делил людей на три типа: красивые, симпатичные и уроды), — они сидели через одну парту. Андрей сзади, Слава впереди. Слава боялся его. Не то чтобы Андрей его пугал — нет. Просто он вёл себя... как враг народа из школьного плаката. Курил. Говорил низко, бархатано, с придыханием. Что же казалось воспитания Романовых, то что у Андрея, что у Елизаветы, были одни родители, а значит, один метод. Берите суверенитета столько, сколько хотите! Дмитрий всегда все позволял и спонсировал чадам своим, отмазывал их, лишь бы не крутились под ногами, особенно по четвергам! По четвергам Алевтина задерживается на работе и приходит любовница. * * * Был январский, снежный четверг. Кабинет химии выкрашен в нестерпимый кислотно-зелёный цвет, от которого мутило не хуже, чем от самого предмета. При глухом свете из-под потолка стены светились, будто мазанные радиоактивным вареньем. Подоконники были утыканы геранью, иссохшей, как учительские сердца, а портреты химиков с нависшими лбами... Кто все эти люди? Кто такой, к примеру, Зелинский? Почему он висит над ним, как проклятие? Кирилл Петрович был единственным преподавателем, кто не поддавался режиму Романова. Принципиальный до хруста мела. И хоть в конце каждой четверти Дмитрий Борисович звонил директору — и все двойки и тройки Андрея таяли, как снег в унитазе, — сейчас было начало третьей четверти. И контрольная. По прошлой теме. Гадство! — Беляев, Беляш! — прошипел Андрей и ткнул в спину сидящего впереди. Слава медленно повернулся, как обиженный утёнок, и скривил губы: — Чего? — Дай списать. Ну пожа-а-алуйста. Я же не просто так. — А ты когда-нибудь просто так что-то делал, Андрейка? — язвительно спросил Слава, но тетрадку всё же наклонил. Романов тут же скопировал полстраницы, не разбирая формул. Когда закончил, с деланым облегчением откинулся на спинку стула. — Спасибо в карман не положишь, — заметил он. — Паразит. — прошипел Славка. — Товарищи, тишина на уроке! — прокаркал Петрович, смахивая мел с рукава. — А мы вашу тишину манали, дядь! Кто куда, а я в столовку! — крикнул Романов, швырнул тетрадку на учительский стол, и, хлопнув дверью, вышел. Звонок. Школьники взревели, как стадо, рванулись в коридор, шапки, фуфайки, ботинки — всё летело. Андрей уже исчез. Его белая дутка, австрийская, контрабандная, промелькнула в дверях. Он никогда не носил шапки. Смысл в шапке, если тебя возят на машине? Славка выбрался на улицу последним, в своём драном пальтишке и вязаной шапочке с бледным помпончиком. Шёл, засунув руки в рукава, по брусчатке. Моментально, тут, перед ним, как в кино, остановилась белоснежная «Волга». С оленем. Тонированное стекло сползло вниз, и оттуда выглянула девушка. Сиреневая помада, солнечные очки-сердечки, на голове — чёрный пучок волос. — Прыгай в тачечку, малыш, не бойся! Тётя не обидит мальчика, не беспокойся! — Мне… идти… — еле выдавил из себя Слава. — Полезай в машинку. Матушка меня просила привезти ей зятя! — Лиза рассмеялась, — я шучу, ты чего, не вкуриваешь, дятел? Заднее стекло опустилось. Там, развалившись, сидел Андрей. Он был рад, очень заметно. — Славик, а Славик… Думаешь, мы тебя в лес везём расчленять? Думаешь, я, твой одноклассник, комсомолец с честной биографией, тебя четвертую? Не боись. Своих не бросаем. Только подбрасываем. Беляев помедлил, но ноги сами шагнули к машине. Уже сидел, уже дверь захлопнулась. — Вячеслав Александрович, а папенька-то у вас механиком работает, да? — пропела Лиза, виляя рулём. — Да. — Ага… Ну, может, и выберешься в люди, если будешь хорошим мальчиком... Где тебя высаживать? — Меня можно и до метро. — Ах, до метро! Какая милота! До дома его, Лизонька. Он мне формулы дал. Списывать. — оживился Андрей. — Вот оно чё, братец! — крикнула Лиза. — А я думаю — зачем брать этого заморыша? — Вы же даже адреса моего не знаете! — пробормотал Слава. — Всё, что нужно, мы знаем, дорогуша, — ответил Андрей. Магнитофон включился. Лиза нажала кнопку. Заиграла музыка. Слава напрягся. Это не была «Катюша». Не «Зелёное море». «Cara mia mine, the moon is lookin' down on you…» — Нравится? — засмеялся Романов. — Не знаю… Папа говорил, что такие песни мозг развращают. — А мне вот твой папаня говорил, что ты молчаливый, а ты, гляжу, ещё тот балабол. Сестра фыркнула.